Душа в смятении

Что, если из ста крестоносцев не случайно выжили двадцать? Может некоторых специально убила церковь, когда поняла что они представляют опасность для их замысла? Эта история про одного выжившего крестоносца, который должен был умереть. Но отомстит церкви за смерть братьев и сестер. Возможно ли то, что церковь оставила только тех, кто подходил характером и мышлением по их пунктам, и незаметно подстроила смерть остальных?

***

За день, до происшествия >Дневник мой, не взыщи, что пачкаю тебя мыслями тревожными. Говорили мне старшие: «Коли душа тяжка — вылей её на пергамент, легче станет». А потому я и пишу. Спать ныне не могу, уж третий день. Как только глаза сомкну — вижу страхи, коих не ведал дотоле. Всё тьма, крики и лики чужие, будто сам ад взялся мне послания нести. Старшие шепчут: это видения. Да что толку мне в их словах, коли сердце моё трясётся, как лист осенний. Лучше б вовсе не спать, чем во сне ходить меж теней. С сего утра нам, троим — мне, Иглику и Агафии — велено разбирать травы и коренья. Вчера мы сидели в библиотеке меж пыльных томов, слюнявили пальцы и листали фолианты. Сказывают про нас, мол, смышлёны не по летам. Но мы с Агафией знаем — Иглик головой крепче, чем мы оба. Мы ж — так, в подножье ума его стоим. Вдруг, как гром среди ясного неба, раздался голос: — Чтой-то ты, Емиль, сросся с пером да бумагой? Емиль, вздрогнув от неожиданности, едва не выронил дневник. Перо дрогнуло в руке, и чёрнильная капля соскользнула на ещё нетронутый лист, будто чья-то слеза. — О чём ты, Аарон? — проговорил он, с недоумением взирая на вошедшего. — О том, что час ныне — к отдыху, а не к писанию! Что ты всё скребёшь и черкаешь в этих своих… как их… книженциях? Взгляд брата был исполнен укоризны, как у старого преподобного. — Мне не спится, и я не вижу смысла валяться без толку, коли могу занять ум делом. Я разбудил тебя? Прости... — Не, сам пробудился. Не извиняйся. Емиль склонился над страницей, и сердце его сжалось: капля растеклась, уродуя чистую гладь пергамента. — Чёрт подери! — вырвалось у него. Аарон поспешил прикрыть его уста рукою. — Остынь, брат! Не шуми, разбудишь весь дом! — Извини... Просто этот лист — добротный, Айвен привёз его для меня и Иглика. Аарон покосился на него с явным недоумением. — Да к чему та бумага? Всё одно, не проще ли было бы повесть рассказать, чем мучить глаз чтением скучных свитков? Молчание повисло между ними, нарушаемое лишь тихим потрескиванием углей в камине. — Слыхал ли ты, Емиль, о том... как оно... о Красном Братстве? — Ты, верно, о Кровавом хочешь сказать? — перебил Емиль, нахмурившись, но тут же пожалел, кто его за язык то тянул? Теперь он не сможет отвертеться если название подсказал. — Кто тебе сие поведал? — Помнишь ту девку глазастую, на кою я воду нечаянно пролил? — Дарья. — Вот, она! Сказывала, будто слышала разговор — с Оленем, тем, что вечно носит одну и ту же рубаху. Емиль кивнул, мысленно отметив: "Надобно бы чаще общаться, не успеваю за новыми прозвищами наставников." — Слушай и внимай, брат. Не следует верить всякому бреду, что шепчут друг другу от скуки. Не существует никакого братства. Сплетни, и только. Он солгал. Сердце кольнуло от этого. Но Емиль дал клятву — хранить молчание ради Старших, ради Айвена и Ларгона. Он случайно подслушал нечто, чего знать не должен был вовсе. Но клятва связывала ему язык — до поры. — А куда же тогда идут наши Старшие? — Навстречу. С одним человеком... весьма знатным. Переговорить о важном. Аарон, казалось, удовлетворился этим ответом. — Кстати! Забыл поведать. Помнишь ту девицу… ну, она всё глядела на тебя, как на святое знамение? Но Емиль не услышал продолжения. Сквозь трещину в стене, невидимо и бесшумно, прокрался рассвет. Ночь ушла, оставив за собою едва ощутимый след — и тревогу в груди.