Часть 11

      Обручальные кольца Ганнибал выбирал с присущей ему тщательностью, если не сказать придирчивостью. Уиллу было откровенно всё равно, ему скорее был важен сам факт, обещания и связь, которая только окрепнет после заключения брака.       Ганнибал раньше, в этой и прошлой жизни, никогда не заикался ни о возможности, ни о желании когда-либо заключить брак, хотя у него были отношения. Сейчас что-то изменилось, причём настолько, что Ганнибал охотно пошёл на этот шаг. Сам же Уилл, вместе со своей стаей, окончательно перебрался в дом Ганнибала, и хотя изначально это не казалось идеальным вариантом, но спустя время он по достоинству оценил удобство и спокойствие, которое дарило ему это место. Казалось, он поймал за хвост ту самую пресловутую стабильность, которую так жаждали другие люди. И теперь быть в обществе не ощущалось, как нахождение в открытом море с акулами поблизости, теперь он обрёл подобие покоя.       И стоять посреди потока не нужно было в реальности, потому что Ганнибал стал его потоком, защищающим одним своим присутствием от всего. В театре никто не смел и лишнего слова сказать Уиллу, потому что Ганнибал, с нежностью обнимая его за талию, отвечал на все вопросы, либо же перетягивал внимание на себя, и Уиллу не приходилось слишком много разговаривать. Бытовыми вопросами и так занимался Ганнибал, не потому, что Уилл отлынивал, а потому что у этого невозможного человека был пунктик на каждое место, каждую вещь. Особенно, конечно, это касалось кухни. Но и там на металлических стойках со временем появились собачьи миски, а кружка с корги обнаруживалась то на стойке, то в раковине, то на подоконнике. И не всегда мытая. Ганнибал не говорил ничего, и, кажется, такие мелочи его не волновали. Может, потому что это была всего лишь чашка, без дополнения в виде каких-то других типично мужских, по мнению общества, пороков в виде грязных носков под кроватью или футболок бог знает где. Но в этом Уилл был педантично аккуратен. Как и в соблюдении правил гигиены. Разве что с гелем после бритья пришлось расстаться — нечто с корабликом на флаконе Ганнибалу категорически не нравилось.       В остальном же, в бытовом смысле, они очень хорошо уживались. Всё ещё много работали, всё ещё не так чтобы много спали из-за исследований, написания статей для различных журналов, а Ганнибал так и вовсе, ещё и умудрялся несколько раз на дню готовить, а в некоторые ночи — охотиться. Уилл реагировал на это спокойно. А точнее, он не реагировал никак. Ганнибал напрягался сперва, когда Уилл напрямую спрашивал, человеческое ли мясо на разделочной доске. Лектер не лгал, а Уилл просто кивал и менял тему. И со временем Ганнибал начал даже шутить или рассказывать всякие мелочи, вроде того, как конкретный человек дошёл до его обеденного стола. За грубость, в основном. Иногда за непомерную жестокость, что Уилл счёл ироничным. За гордыню. За откровенный паразитизм. Но никогда без причины. В этом времени Ганнибал не был менее жесток, но кривая линия их взаимоотношений уберегла уже многих людей от бессмысленной смерти. Впрочем, Мэйсона от смерти это ни в коем случае не убережет, а напротив, лишь ускорит.       С этими мрачно-злорадными мыслями Уилл лежит на их постели, чувствуя, как удивительно мирно дышит Ганнибал ему в шею. Тот редкий день, когда он проснулся раньше и решил дождаться партнёра, чтобы не оставлять его просыпаться в одиночестве. Не то чтобы он был романтиком, в самом деле, но близость Ганнибала что-то в нём затрагивала и явно тянула, разматывая клубок безумия. Иначе как объяснить тот факт, что они оба несколько недель разрабатывали план убийства. Совместной охоты. Уилл ждал этого, момента наивысшего понимания между ними. Ждал и опасался, потому что никогда не бывало с Ганнибалом всё так, как планировалось. Слишком много переменных.       Ганнибал зашевелился, и Уилл, не боясь разбудить, запускает пальцы в волосы на его затылке, чтобы потянуть и ласково пригладить. Хриплый смешок раздаётся снизу.       — У тебя фетиш на мои волосы, — бормочет Ганнибал, и в его голосе слышится улыбка. Следом несколько вольных, бесцельных поцелуев покрывают шею Уилла, пока Ганнибал не отстраняется и не садится на постели. — Нужен сытный завтрак, прежде чем поехать на охоту.       Его глаза сверкают, и Уилл фыркает в ответ. Со стороны двери раздаётся невнятное сопение с примесью скулежа. Затем дверь открывается, и входит Макс, виляя хвостом так яростно, будто это пропеллер.       — Их нужно… — спохватывается Уилл, но Ганнибал кладёт ладонь ему на грудь, не прикладывая силы, но с явной целью остановить.       — Они гуляли три часа назад, — говорит он довольно и поворачивается к собаке: — Макс, вон.       Пёс опускает уши, но послушно выходит из комнаты, следуя указанию Ганнибала.       — Не знаю, что меня больше удивляет: тот факт, что они теперь знают команды, или то, что теперь они умеют открывать двери сами, — выдыхает Уилл, опуская голову обратно на подушку и глядя на Ганнибала снизу вверх.       — Они и до этого знали некоторые команды. А двери… Те комнаты, где им нельзя находиться, закрыты на ключ. А по остальным им можно гулять. В конце концов, это и их дом тоже.       Этот невозможный человек…       Свежие после душа они спустились на кухню, чтобы выпить по чашке кофе, пока готовился завтрак. Просто очередное ленивое утро, но Уилл ценил каждое. Вторая чашка была выпита уже в столовой, после сытного завтрака и нескольких очень несвойственных Ганнибалу вне дома нежных улыбок и мягких, где-то даже интимных касаний.       Все необходимые им вещи уже были упакованы в сумки, машина припаркована в трёх кварталах от дома. Не машина Ганнибала, на которой он ездит постоянно, и не Уилла, разумеется. Не то арендованная, не то купленная ради одного лишь случая, она из среднего класса, непримечательно-серая, в достаточной мере новая и с полным баком бензина. Среднестатистический семейный автомобиль, коих по трассам Америки проезжало сотни тысяч каждый час. Номера чужого штата, которые наверняка принадлежали реальному человеку, и уж конечно, нет никакой связи с Ганнибалом.       Интересно, как Ганнибалу удалось это устроить? Впрочем, такие мелочи были самыми простыми в деле.       От них до любопытного домика Мэйсона около двух часов езды, которые они провели в разговорах об итальянской живописи и литературе, горячим поклонником которых был Ганнибал. Его глубокие знания предмета восхищали, но нисколько не удивляли Уилла. Даже в таких вопросах Ганнибал был исключителен. Стоило учесть, что в прошлом, которое не наступило и уже никогда не наступит, он получил место в лектории Флоренции самостоятельно, причём едва ли приложив хоть сколько-нибудь значимые усилия. Ну, разве что убийство соперника. Не то чтобы Уиллу в самом деле было жаль ту жертву, имени которой он даже не помнил. Сейчас же именами он не интересовался. Кроме следующего, разумеется.       Маленький домик Мэйсона больше похож на целую усадьбу, нежели на охотничью избушку. Один на многие мили, к тому же довольно далеко от трассы, а значит, от камер.       Закрадывался вопрос, что именно Мэйсон делал в этом месте. Такими сведениями они не располагали, но это не имело значения.       Никакой охранной системы толком нет. Лошадь, на которой передвигался к этому райскому уголку Мэйсон, лежит в эдаком стойле, в тени, и на появление незнакомых лиц не реагирует совершенно.       Бесшумно передвигаясь, Ганнибал и Уилл оказываются возле двери, когда до слуха доносится крик. Тонкий, высокий, принадлежащий будто бы ребёнку. Уилл чувствует, как всё внутри него леденеет, и бросает взгляд на Ганнибала, который шокированным не выглядит. Нехорошие мысли крадутся Уиллу в голову, но он откидывает их до лучших времён и толкает дверь, которая бездумно и до крайности глупо оказывается не заперта.       Слышимость становится в разы лучше, и теперь они слышат звуки борьбы со второго этажа, странный стук и снова крик. На этот раз Уилл готов поклясться, что крик принадлежит ребёнку.       Так некстати всплывает в памяти, что Мэйсон — настоящий садист, и картинка перед глазами становится вмиг ещё более омерзительной и нестерпимо жуткой.       На чистых эмоциях, плюнув на план, Уилл двигается к лестнице, уже даже не стараясь быть тише, следуя только на звук, отчётливо распознаваемый как удар.       Дверь комнаты выбивается, но Уилл не чувствует даже болезненной пульсации в костяшках. Мэйсон со своим мерзейшим лицом и хитрыми крысиными глазками на полсекунды застывает от неожиданности, и этого Уиллу хватает, чтобы пригвоздить его к стене, сжимая шею так сильно, как он только мог.       Перед глазами всё плывёт.       Он ударяет Вёрджера раз, другой, а затем с силой стукает затылком о стену, после чего тот обмякает и потеряет сознание. Рядом плачет маленькая девочка лет трёх, белокурая, с огромными голубыми глазами, в порванном нежно-салатовом платье и с массой синяков, ссадин и порезов на открытой коже. Ганнибал стоит возле неё, и по его лицу невозможно прочитать ничего.       Единственным желанием Уилла сейчас — убить Мэйсона, теперь уже не только из-за Марго и Аланы, не ради безопасности для них с Ганнибалом. Теперь все причины смешались в одну, и эта маленькая девочка рядом становится последней каплей, а точнее гвоздём на крышке гроба этого, без всяких сомнений, страшнейшего чудовища.       Уилл любит Ганнибала Лектера, Чесапикского потрошителя, Иль Мостро Италии, серийного убийцу без жалости и морального компаса. Но никогда, ни одного чёртового раза за всю историю своих убийств Ганнибал не поднял руку на ребёнка. Было ли это из-за Миши или же являлось той самой гранью, за которую не переступал даже Ганнибал, но факт оставался фактом.       В голове Уилл резал Мэйсона на маленькие кусочки и бросал их в огонь. Он вспарывал ему живот и развешивал органы как гирлянду. Он делал из этого трупа картины эпохи Ренессанса, подношение, дар своему возлюбленному каннибалу. Но ни одна смерть не казалась ему в достаточной мере мучительной для человека у стены. Он хотел бы устроить Мэйсону Вёрджеру ад на Земле, невероятный по жестокости и столь же заслуженный.       И из горящих грёз его с силой выдёргивает Ганнибал. Он долго говорит что-то, но понимать и осознавать это Уилл начинает лишь под конец.       — Полагаю, нам придётся оставить его в живых, хотя бы потому, что нужно вернуть ребёнка родителям, а так или иначе, все, кто будет с ней работать, узнают, что происходило и как закончилось.       Уилл бездумно кивает сначала, но затем возражает:       — Мы не оставим эту грязь в живых, — шёпот на грани слышимости, — никакой жизни он не заслужил. Только бесконечные мучения. Ребёнок… она в шоке. Она не запомнит нас, и потом, она совсем маленькая…       И Ганнибал снова объясняет что-то, но Уилл смотрит лишь в сторону сползшего по стене Вёрджера, который в странном полусидячем положении похож на поломанную куклу.       Он так сильно хочет придушить этого человека голыми руками, сделать ему нестерпимо больно, а потом снова и снова, что рациональное начало в нём почти немеет. К счастью, этого не происходит с Ганнибалом, который довольно жёстко разворачивает его голову, заставив смотреть только на себя, близко-близко.       — Уилл, ты должен позвонить Джеку. Сейчас, — говорит Ганнибал.       Джеку… Позвать сюда ФБР, выставить напоказ всё грязное бельё Мэйсона, заруинить его образ в медиа так, чтобы у старшего даже мысли не было, что именно он будет наследником. Посадить его гнить в тюрьме лет на триста. При наличии живого ребёнка, двух свидетелей и этого дома как основного доказательства никакие адвокаты в мире не смогут помочь его оправдать. Ради этого Уилл готов даже на сотрудничество с Фредди.       Всё ещё пребывая в смятении и невероятной по силе злости, Уилл всё же соглашается. Это дело вышло за рамки плана в тот момент, когда они услышали крик ребёнка. С собой у них была верёвка, прочно и надёжно зафиксировавшая Мэйсона по рукам и ногам. И Уилл вышел в коридор, просто потому что не уверен в своей способности сдержаться и не убить.       Объясняться с Джеком было тяжело, но тут пришёл на помощь Ганнибал, коротко описавший ситуацию, разумеется, совершенно не так, как она обстояла на самом деле. В его версии они приехали поговорить с Мэйсоном по поводу Марго, с которой дружили, и это должен был быть разговор хоть и не дружелюбный, но и не убийственный. Обнаруженное ими повергло обоих, конечно же, в шок, но Уилл, как бывший оперативник и нынешний специальный агент ФБР, сориентировался быстро, и никто не пострадал. Сейчас же, само собой, нужно было начать расследование, а также оказать необходимую помощь ребёнку. Ребёнок…       Уилл в ужасе поднимает взгляд на партнёра, и Ганнибал понимает его без слов.       — В соседней комнате. Я попросил посидеть тихо, пока мы не разберёмся с её обидчиком. Сказал, что теперь никто не посмеет её тронуть. — Слова эти звучат как-то излишне индифферентно, хотя обычно Ганнибал добавлял эмоций, порой намеренно. Тут… что-то не так, и Уилл догадывается, в какое время и к каким событиям вернула Ганнибала эта ситуация.       Ожидаемо, с десяток машин ФБР во главе с Джеком Кроуфордом прибыли на место относительно быстро. Агенты роем заполняли комнаты, медики и психологи тоже были здесь, чтобы незамедлительно помочь пострадавшему ребёнку, а Уилл и Ганнибал оказались под пристальным вниманием Джека. К этому времени их «легенда» уже была достаточно проработана и продумана, чтобы никто не путался в показаниях. Выглядело всё так, будто они хорошие друзья для Марго и Аланы, пришедшие в ужас об известии, что их подруга подверглась физическому насилию со стороны собственного брата, и приехавшие поговорить, а может и припугнуть его, чтобы подобное не повторилось. Может быть, история и была несколько наивной и ребячливой, но так же она была и достаточно правдоподобной, а также их словам находилось очень много доказательств, вплоть до обращений Марго к врачам из-за сломанной руки, а также обилие шрамов на её теле в тех местах, где случайными они быть не могли.       Алана, Уилл с Ганнибалом это понимали, со всем рвением будет поддерживать их легенду, сама того не осознавая. Нужно было только убедить Марго, но, зная Ганнибала и его способность убеждать и манипулировать, это было более чем осуществим. Обстоятельства, в конце концов, играли не столь существенную роль в деле, как тот факт, что живой ребёнок, считавшийся пропавшим без вести, был обнаружен на частной территории с очевидными признаками насилия на теле. Едва ли кто-то обратит внимание на тот факт, что у них была верёвка с собой. Или что они приехали на машине с номерами другого штата, принадлежащими чёрт знает кому. Однако волокита тянулась и тянулась, много часов, пока они были на фактическом месте преступления, а затем в Куантико, где оба повторили показания. День закончился не так, как они планировали, и взволнованные столь долгим отсутствием хозяев собаки стали очередным напоминанием об этом.       День был сумасшедшим, сумбурным, эмоциональным. Уилл тонул в какофонии собственных эмоций и чужих, навешанных на него, накинутых со всех сторон и мешающих сделать глубокий вдох. Ужас и жалость, сочувствие и ярость — все люди, работавшие над этим делом, в той или иной степени испытывали это всё, и эмпатия Уилла обрушила на него шквал, обещающий просто затопить.       — Дерьмо… — бормочет Уилл под нос, останавливаясь между гостиной и кухней, почти в проёме.       Приходится опереться о стену, чтобы удержать равновесие.       Он не сопоставил те факты, что знал о Мэйсоне. Было так логично, что садист по своей сути не ограничится только сестрой, что он пойдёт дальше. Такие люди в детстве разными способами убивают котят, щенят и любых других животных, постепенно понимая, какой уровень власти имеют над беззащитными существами. Конечно, Мэйсон искал себе жертв, таких, чтобы не имели ни малейшего шанса дать отпор. Марго, боящаяся его как огня. И дети. Совсем ещё маленькие, которых легко заманить или просто похитить. Избавиться от сестры было бы тяжело, но дети…       Уилл вздыхает, и картинки вновь мелькают перед глазами, одна омерзительнее другой. Он дрожащей рукой вытаскивает телефон из кармана и, умирая от отвращения, печатает Джеку сообщение: «Ищите останки детей. Он не оставлял их в живых».       Аппетита нет совсем, хотя Ганнибал и настаивает на необходимости поесть. Вкуса от еды Уилл не чувствует, но Ганнибал не злится на отсутствие похвалы или даже каких-то комментариев относительно еды. Он тоже задумчив, странно избегает зрительного контакта и словно сам не свой. Такого Уилл не видел ещё никогда, ни в этом времени, ни в далёком, уже будто и вовсе не существовавшем прошлом. И потому сложно оценить состояние партнёра, а предугадать дальнейшие действия так и вовсе нереально. Как-то он даже пропускает, как именно оказался в собачьей спальне, сидя в окружении стаи и, что самое удивительное, рядом с ним Ганнибал. Он почёсывает Макса по длинной шерсти и пьёт мелкими, редкими глотками виски из бокала, наполненного, вопреки обыкновению, до половины. Уинстон смотрит на него внимательно, уложив пушистую голову на его бедро.       — Я потерял самообладание, — признаётся Ганнибал, заставляя Уилла вернуться в реальность. — Я не уверен, что помню, когда со мной такое было в последний раз. И было ли вообще.       Уилл смотрит на него внимательно, терпеливо ждёт продолжения, не произнося ни слова. Но, когда Ганнибал не говорит больше ничего, всё же бормочет:       — Моя потеря самообладания была очевидна, я полагаю.       Ганнибал кивает, снова делает глоток, а затем продолжает, будто и не было этой длительной паузы:       — Я родился в Литве, в знатной семье графа и графини. Красивый готический замок, сейчас наверняка заросший и неухоженный, но когда-то он процветал. Слишком давно, чтобы в моей памяти сохранилась четкая картина. Однажды я упоминал, что был не единственным ребёнком в семье. Моя сестра Миша умерла, когда ей было три. Я был обязан присматривать за ней, сберечь, потому как в тот момент я уже знал, что все взрослые в доме мертвы. Как ты уже догадался, я не смог уберечь её ни от насилия, ни от смерти. — Голос Ганнибала охрип и, казалось, что он борется со своими эмоциями, не желая их не то что показывать, но даже чувствовать.       Уилл медленно кладёт голову на плечо партнёра, больше никак не прикасаясь и даже не пытаясь обнять. Он не уверен, какое движение или слово станет катализатором молчания Ганнибала в такой ситуации.       — Я был уверен, что это давно забытая страница моей истории, пока в этой маленькой девочке не увидел Мишу, такую же голубоглазую и светловолосую, такую же маленькую, беззащитную и израненную. Не ожидал, что спустя сорок лет может быть ретравматизация, но, судя по всему, это была она. Я просто застыл и не мог пошевелиться. Регрессия личности до возраста восьми лет и ощущение беспомощности… Усилием воли перебороть это было тяжелее, чем большую часть всего, что я делал в жизни. — Он допил виски одним глотком, чуть развернулся, чтобы оставить короткий поцелуй в волосах Уилла. — Я жил с мыслью, что отличаюсь от остальных так разительно, что все мои интересы остаются на иной плоскости, пока не появился ты. Увидевший меня, почувствовавший. Ты принял меня таким, не стараясь изменить, принял эстетику и оценил все те кровавые картины, что я написал. И это само по себе не могло меня не поменять. — Он хмыкнул. — Миша была последним человеком до тебя, которого я искренне любил. Даже если антисоциальным психопатам отказывают в возможности испытывать столь сильную привязанность к другим и сопереживать им сильнее, чем себе, я всё же убеждён в глубине собственных чувств.       Уилл поднимает голову только для того, чтобы посмотреть на Ганнибала. И видит то, что никогда раньше — слёзы в уголках глаз. Видит выражение лица, свидетельствующее о потере и глубочайших переживаниях. Не та маска, которую любит показать Ганнибал остальным, чтобы сохранить «человеческое лицо», нет, истинная скорбь и боль, вымешанные на безнадёжности.       — Твою личность невозможно классифицировать, Ганнибал, — нежно говорит он, касаясь ладонью лица партнёра и водя большим пальцем по коже в ласковом, успокаивающем жесте. — И я не сомневаюсь в глубине твоих чувств.       — Ничто человеческое мне не чуждо? — хрипло, с оттенком смешка, всё же спрашивает Ганнибал и получает в ответ только нежный поцелуй, который и призван успокоить. Как и горячие руки Уилла, сжимающие его ладонь, как и тёплый бок, к которому, Уилл надеется, комфортно прижиматься.       — Стало ли тебе легче после того, как ты увидел спасённую тобой девочку?       Ганнибал не спешит с ответом, обдумывая, взвешивая все за и против, и между делом почёсывая за ухом то Макса, задремавшего на его бедре, то разомлевшего Уинстона, укутанного тактильным вниманием обоих хозяев.       — Она спаслась благодаря случайности, не я её спас. Но… да, наверное, мне стало легче. Будто я закрыл гештальт таким образом.       Уилл кивает. Неудачная охота обернулась тем не менее довольно интересными итогами. И, хотя они не окунулись в кровь вместе, нельзя отрицать того факта, что Ганнибал доверился ему и открыл себя, свою травму, выставил её напоказ, хоть и неохотно. Счёл нужным поделиться, счёл Уилла достойным узнать те глубинные части души, рана на которых так и не затянулась до конца и всё ещё зияла, болела. Уилл же поспособствовал заживлению, сам того не подозревая.