Что нового покажет мне Москва?

Вчера был бал, а завтра будет два

А. С. Грибоедов

Москва встречает Воланда раскалённым оранжевым солнцем, медленно клонящимся в закат. Стуком сотен молотков и визгом тысяч пил. Тошнотворным смешением запахов краски, спирта, свежей штукатурки и цветущих лип. На его глазах Москва отстраивается заново — высотками из цемента, стекла и бетона прямо по деревянно-каменному скелету старинных усадеб и особняков. Памятники новому богу сверкают бронзой и гранитом, слепя глаза не хуже позолоты на рассыпанных кое-где храмах Бога старого, на время забытого — Воланд улыбается, смотря на это. Москва меняется. Но люди, населяющие её, остались прежними — разве что стали еще больше походить друг на друга. Воланд понимает, присматриваясь, что встретить среди них кого-то другого окажется не так-то просто. А потому глаза его загораются азартом. Однако его он находит неожиданно скоро. Промокший серый пиджак, опущенные в тоске руки и тяжёлое, сдавливающее плечи одиночество. То особое одиночество, присущее людям, которым не повезло родиться не в своё время, обречённым всю жизнь искать и не находить. Такое осязаемое, что Воланд почти чувствует его, стоит ему втянуть густой, пахнущий озоном и мокрым асфальтом воздух. Стоя посреди улицы, покинутый человек безуспешно пытается поджечь папиросу, и лимонно-жёлтый электрический свет льётся на него сверху. На дне безжизненных, тёмных глаз Воланда загорается искра. Он смотрит на заливаемую дождём фигуру, щурясь в предвкушении. И протягивает зажигалку.

* * *

В подвале крохотного дома в Мансуровском переулке как всегда пылает камин. Тёплые отблески света скользят по пыльному ковру, старой мебели и книгам, бесконечным стопкам книг от пола до потолка. Воланду нравится, что здесь нет электрического света. Очертания предметов становятся более мягкими и обтекаемыми, а Мастер выглядит спокойным, расслабленным и будто бы отогревшимся. Только глаза его остаются холодными и печальными, когда он рассказывает о новой главе романа. Романа, который — Воланд знает — сведёт его с ума. Искалечит жизнь и вывернет наизнанку и без того хрупкую душу. Но всё это будет потом, а пока Мастер тихо читает, а Воланд разливает по бокалам тёмное, крепкое вино. Они много говорят, в основном по-немецки. Воланд понял бы Мастера на любом из языков — но немецкий, родной язык романтизма, так ему подходит. Он сам — потерявшийся не в своей эпохе болезненный мечтатель. Заблудший в собственном сознании творец. Мастер. Воланду нравится наблюдать за тем, как Мастер работает. Перебирает в голове слова, сосредоточенно переносит на бумагу, временами откидывается на спинку стула, смотря вглубь себя, пока глаза не загораются чем-то новым: идеей, образом, мыслью. Карандаш шуршит по бумаге, и из косых букв сплетаются судьбы, а под рукой Мастера вырастают колоннады и несутся трамваи, блестят окна высоток и сверкают золотые идолы на вершине дворца. За свою бесконечную жизнь Воланд не раз имел удовольствие наблюдать за писателями, поэтами, художниками и драматургами. И часто ему было их, самую малость, жаль. Все они, пусть даже невольно, вершат судьбы и создают миры — бросая вызов Тому, кто создал их самих. Мастер сосредоточенно вычитывает рукописи в тусклом свете свечей, и не подозревает, какой великий дар принадлежит ему. Дар воссоздавать то, чего никогда не знал. Видеть места, где никогда не был. Не зная того, управлять судьбами ненавистных ему людей — ведь всё, что он пишет, так или иначе сбывается. Он — часть чего-то большего. Чего-то великого. Неподвластного Воланду, самому Дьяволу, наделённому лишь даром разрушения.

* * *

В уже привычной манере развалившись на крохотном диване, Воланд смотрит, как играют на лице Мастера отблески свечей. Он читает наизусть из Гёте, наслаждаясь тем, как блестят в восхищении глаза Мастера. Слушает его тихий, нерешительный смех. И пьёт вино, конечно, не пьянея. В какой-то момент они оказываются особенно близко друг к другу, и Мастер отчего-то не может перестать смотреть — туда, во мрак его необыкновенных, беспросветно-чёрных глаз, на дне которых тлеет адское пламя. Этот взгляд окутывает и подчиняет. Мастер почти может почувствовать, как под его властью разрушается его воля. Как ускользают из головы мысли, одна за другой. — Komm zu mir. — шепчет Воланд и мимолётно улыбается. Происходит нечто невообразимое. Воланд чувствует, как дыхание Мастера на миг останавливается, когда губы касаются губ. Он видит искры, вспыхивающие на обратной стороне его век. Ощущает биение его сердца. Может быть, он поторопился. Но обратной дороги для Мастера уже не существует — Воланд знает — он не откажется. Иногда это кажется даже скучным. Воланд проводит пальцами по линии челюсти, спускается к шее, чувствуя, как она покрывается мурашками. Под мягкой кожей по венам бешено несётся кровь — Воланд чувствует и это, слегка надавливая подушечками пальцев. Чуть колеблется пламя свечей. Но Мастер вдруг отстраняется почти с ужасом. Воланд видит, как в его потемневших, затуманенных глазах мелькает осознание, печальное и горькое, как и всегда. — Was ist los? — Воланд спрашивает неожиданно мягко, и через мгновение всё читает в глазах напротив. — Margerite. Ich weiß. Ich weiß.  Конечно, он знает. Он видит, как тесно переплетены их судьбы. Их линии, почти параллельные друг другу в начале, к концу скрещиваются, сплетаются в тугой, запутанный узел.  Но разве перед этим он остановится? Воланд снова оказывается близко, берёт его лицо в ладони, гладит по щеке спокойно и уверенно и продолжает по-немецки: — Ничего. Ничего страшного. Его голос, низкий, гипнотический, закрадывается куда-то глубоко в сознание Мастера. Присутствие Воланда заполняет крохотный подвал, и ощущается чем-то тяжёлым, но не давящим, а приятным, как сон под тяжёлым одеялом, как удушение подушкой во сне. «Может быть, всё это бред? Сон… Сон душевнобольного…», — думает Мастер перед тем, как сознание расплывается, оставляя лишь глубокий, тёплый мрак. Всё, что он чувствует дальше — это поцелуй. Завораживающий, от которого перехватывает дыхание. Тени клубятся по углам, расползаются и текут по дощатому полу, съедая пламя свечей. Руки Воланда оказываются неожиданно сильными. Мастер поддаётся им. Диван, издав короткий жалобный скрип, затихает.