Я ждал тебя тысячу лет

А я недавно бросил в печку

Все свои тетрадки,

Видишь пепел — там словечки

В стройном беспорядке

Мастер просыпается на всё том же скрипучем пыльном диване. И одиночество наваливается на него, стоит ему только открыть глаза. Воспалённым взглядом он смотрит на осыпающийся белый потолок, озаряемый тусклым дневным светом. В камине тлеют угольки, пахнет табаком, пылью и, как всегда, книгами.  Мастер ворочается на неудобном диване, пытаясь заставить затёкшее тело слушаться, но лишь рука безвольно свешивается вниз — и он замирает вслед за ней. Неподвижно Мастер смотрит на одинокий стол, на разбросанные листки бумаги, на три пустые бутылки, поблескивающие зелёными стеклянными стенками, на догоревшие свечи, на рукописи-рукописи-рукописи, разметавшиеся по всему подвальчику. В дневном свете всё это выглядит так жалко и покинуто. Как, наверное, и сам Мастер.  Он глядит на настенные часы — почти полдень — никогда он еще не вставал так поздно. Вдруг внезапная мысль будто прошибает Мастера. Почти полдень — скоро придёт Маргарита. Он вскакивает и, справившись с головокружением, принимается собирать разбросанные листы и развороченные книги, поднимает бутылки и вдруг застывает посреди комнаты, прямо с пустыми склянками в руках. Медленно он переводит взгляд на диван — единственного молчаливого свидетеля. На него из оконца падает квадратик света, в котором плавно кружатся пылинки. И на лице Мастера выражается на миг странная смесь страдания и непонимания.  Деревья за окном колышутся, кружевные тени от веток падают на дощатый пол. Мастер встряхивает головой и возвращается к машинальным действиям. Меньше чем через полчаса слышится скрип отпираемой калитки и лёгкий стук женских каблуков.

* * *

Сумерки поглощают город, опускаются на крохотный двор, проникают в подвальные окна, затапливая квартиру Мастера. И тогда к нему приходит Воланд.  Он появляется на пороге, в его руках, ударяясь друг о друга, легонько позвякивают бутылки хороших вин. И как бы Мастер ни старался растягивать бокал за бокалом, к глубокой ночи он становится совершенно пьян. Воланд будто бы гипнотизирует его своими ловкими, скользящими прикосновениями, лукавой улыбкой, низким бархатным голосом, заставляющим немецкие и русские слова звучать как-то особенно мягко и вкрадчиво. Но больше всего — взглядом. Ни у кого Мастер не видел подобного взгляда. Воланд смотрит так, будто знает все тайны мироздания, недоступные человечеству, будто глядит прямо в душу, проникает в самые потаенные уголки сознания, овладевая, подчиняя, лишая воли. На дне его глаз горит адский огонь, и Мастер может поклясться, что время от времени они приобретают тёмно-алый оттенок. Как вино, или кровь, или небо в зимнюю предрассветную ночь.  Мастер смотрит на Воланда — и ни о чём не думает. Его сознание, уставшее от навязчивых, сводящих с ума мыслей, легко подчиняется.  Иногда они выходят на улицу, гуляя по засыпающей Москве, и всякий раз отчего-то оказываются на Патриарших. Луна светит ярко, льётся потоками сквозь ветви лип, и Мастер подставляет лицо её лучам. Они забирают его мысли, унося их прочь, в далёкий космос. А может быть, это делают лёгкие прикосновения Воланда к его руке, пока он шепчет по-немецки:  — Представь себе, мой дорогой Мастер, что это та же самая луна, на которую смотрел когда-то Понтий Пилат. При луне ему никогда не было покоя. О чём он думал, глядя на неё? О трусости? О том, что у него плохая должность? Слушай её, Мастер, слушай… Воланд проводит кончиками пальцев по его щеке, и далёкий монотонный шум города затихает. Остаются только ветви лип и мертвенная тишина. И в этой тишине Мастеру вдруг слышится голос, низкий и незнакомый. На древнем языке, которого Мастер никогда не знал, но всегда мог понять, голос говорит: «Боги, боги мои…»  У Мастера начинает кружится голова, он отшатывается, но руки Воланда крепко берут его за плечи — и помутнение рассудка проходит. Вдалеке снова слышится город.  Они идут дальше, к одинокой скамье, скрытой густой тенью от лип, такой, что даже свет луны её не достигает. Туда-то Воланд и утягивает Мастера, целуя долго и пьяняще. 

* * *

Когда в пропахшую табаком и сгоревшими свечами комнату вползают первые лучи рассвета, Воланд уходит. Тихий утренний свет окутывает подвал голубоватой дымкой, делая всё вокруг сонным, нереальным. Ночные тени еще клубятся по углам, скрадывают очертания предметов. В тёмной передней, до которой еще не добрался рассвет, Воланд застёгивает запонки. Мастер наблюдает за ним с постели, растрепанный, неосознанно сжимая в руках сбившуюся простынь. Косые лучи солнца скользят по полу, подбираясь к босым ногам. Воланд набрасывает пальто, натягивает чёрные блестящие перчатки и подхватывает трость, начиная вертеть её в руке. Бросает на Мастера долгий нечитаемый взгляд.  А Мастеру малодушно хочется подойти, подбежать к Воланду, взять за руку, стянуть с неё перчатку и поцеловать. И потянуть за собой, вернуть обратно в комнатку с глухими стенами, в свой маленький мир, где они пили вино и читали стихи, вернуть обратно в постель, всё ещё тёплую, пускай в одежде, пускай в сапогах. И лечь рядом, остаться, уставиться в потолок и смотреть, как первые лучи солнца окрасят штукатурку в нежно-розовый, и лежать так, и ни о чём не думать.  Лицо Мастера искажается короткой судорогой, и он почти открывает рот, чтобы сказать, прокричать, прошептать это ужасное, это жалкое «останься». «Останься. Не уходи.» «Останься и скажи мне, что это всё правда, что это на самом деле, что это не бред, не сон душевнобольного. Скажи мне, Mein Teufel. Sag mir, Meine Liebe.» Но Мастер ничего не говорит. Только сильнее сжимает в руках ткань.  Воланд в последний раз долго смотрит на него, будто для чего-то запоминает. А потом улыбается своей истинно дьявольской улыбкой. Слышится щелчок дверного замка.  Только после этого прихожую заливает утренний свет. Мастер напрягает слух, пытаясь различить звуки шагов во дворе, но их так и не раздаётся, будто бы Воланд просто исчез.  Мастер падает на кровать, проваливаясь в мёртвый, болезненный сон. 

* * *

Он просыпается от стука в дверь. Резко открыв глаза, несколько мгновений глядит в потолок, пока в голове проносятся самые разные мысли. В недоумении смотрит на часы — чуть за полдень. И подрывается с постели, сбивая, кажется, какую-то стопку книг, направляется к двери.  Маргарита стоит на пороге и, стягивая с рук перчатки, смотрит на Мастера удивлённо и взволнованно. Мастер улыбается ей, как может.  Маргарита приступает к ежедневному ритуалу, завязки фартука мелькают в передней. Мастер, суетясь, ходит кругами по комнате, подбирая вечно разбросанные листы и переставляя местами вещи. Что-то говорит про то, что всю ночь не спал и неважно себя чувствовал, пряча под диван пустые бутылки.  Обычно, каждое утро Мастера начинается с того, что он переставляет на столе предметы. Эта невесть откуда взявшаяся привычка помогает убивать время в ожидании Маргариты. Но сегодня… Маргарита, оставив готовку, перегибается через перила лестницы, и подол её платья качается, как на ветру. Она вдруг улыбается ему — так, как будто знает обо всём.  А Мастер с ужасом думает — сегодня он её не ждал. 

* * *

Иголка проигрывателя касается пластинки, и по комнате льётся гнусавый, кашляющий джаз. Мастер удивлённо поднимает голову от рукописей. Перед ним оказывается Воланд, успевший скинуть пиджак и остаться в одной белоснежной рубашке и узком жилете. Облокотившись рукой на стол, он смотрит на Мастера с лукавым прищуром. Тот заглядывается на плавный изгиб талии, не сразу переводя взгляд в чужие глаза, из которых лишь один мерцает странным завораживающим блеском. Воланд, почему-то вдруг на ломаном русском, произносит: — Что-то вы совсем заработались. И протягивает руку. В танце Воланд оказывается еще непредсказуемей, чем в разговоре и в постели. Он позволяет Мастеру сжимать собственный стан, то ли стройный и лёгкий, то ли сильный и крепкий. И танцует так, будто занимался этим сотни лет, угловатый, подвижный, красивый. И сам ведёт Мастера, направляет, владеет им, предугадывая каждое движение, подстраивается и подстраивает под себя, укладывает руки на плечи, сжимает мягко и крепко — не вырваться. И всё продолжает неотрывно смотреть и кривить губы в улыбке — почти безумной, почти злой — от которой Мастер не может отвести взгляда. Только вдыхает через раз искрящийся воздух, боясь не попасть в такт.  Мастер вдруг вспоминает, как танцевал с Маргаритой. Как держал в руках её гибкое, тонкое и тоже угловатое тело, как она касалась холодными пальцами его щеки и улыбалась счастливо и искренне, словно девочка-гимназистка. Мастер вспоминает об этом, глядя в мерцающие тёмные глаза Воланда, чувствуя на плечах его сильные руки, и всё плывёт в его голове, перемешивается, крутится, как в калейдоскопе. И вдруг, наклонившись, он целует его. Воланд лишь мычит удивлённо и довольно, на мгновение будто обмякая в его руках, но тут же проводит языком по губам, кусая и — Мастер чувствует — снова улыбаясь. Воланд кладёт ладонь на его шею, другую запуская в волосы, и снова властвует, ведёт — а Мастер наслаждается, подчиняясь. Воланду доступны все его мысли, все малейшие перемены в его сознании, все сигналы тела. Мастер в его руках — как раскрытая книга, как хрупкая игрушка. Прикоснувшись рукой к его груди, он чувствует, как дрожит дыхание и бешено бьётся его сердце, страдающее, глупое, человеческое. Мастер жмётся ближе, бессознательно обнимает, а Воланд продолжает целовать его, упиваясь. В страдании люди всё же бывают истинно прекрасны. По комнате снова ползут тени, свечи одна за другой гаснут и джаз вдруг обрывается сам по себе. Но Мастер не обращает на это внимания. Он погружается в состояние странной эйфории, тягучей и приторной, как от первого вдоха опиума. И какой-то частью помутившегося сознания думает о том, что даже если это всё иллюзия, плод его воспалённого воображения, если удивительный человек в его руках — лишь бредовый горячечный сон, если он действительно душевнобольной — то оно того стоит. Воланд, отрываясь от него, вдруг говорит: — Ты не болен, мой Мастер. Я — самое правдивое, что ты видел в своей маленькой жизни. А ты прекрасен. Ты так прекрасен. И в голосе его нет и капли акцента.

* * *

Когда дверь за Воландом захлопывается, Мастер еще долго сидит на кровати, слушая мерный стук часов. Он пытается уснуть, но не может, даже несмотря на усталость. Что-то точит его изнутри, смутная тревога ползёт мурашками по спине. Он долго ворочается на постели, мучимый этим странным, тоскливым предчувствием. Так он и встречает пасмурный рассвет, медленно, но неуклонно вползающий в комнату. Отбросив бесполезные попытки заснуть, Мастер встаёт и, в пару глотков допив оставшееся вино, принимается за уборку — и почему в его квартире всегда такой бардак?  Понятные действия, обыденные, привычные мысли как будто отвлекают. И Мастер вдруг задумывается о том, что в последние месяцы с его жизнью творится что-то неладное. Для него такой образ жизни стал совсем привычным, а ведь расскажешь кому — не поверят.  Днём — Маргарита, её радостная улыбка, звонкий смех, её тёплые руки, застёжки на платьях, успокаивающий голос, мягкие, точно шёлковые волосы, её свет, её любовь. Запах свежего кофе из передней. Их тихие разговоры и осторожные прикосновения.  А ночью — Воланд. Его безумная, дьявольская улыбка, бархатный голос и хриплый смех, плавные, властные жесты, горящие адским огнём глаза, сильные руки, крепкие сигареты и дорогие костюмы. Его рассказы о древнем Ершалаиме с самыми странными подробностями. Их споры и прогулки по ночной Москве.  И роман. Третий главный герой его жизни, его страсть, его больная любовь — больнее и извращённее, чем обе другие вместе взятые. Кусок его искалеченной души, в каждом разбросанном по комнате листе бумаги. Роман, в котором он соединил их двоих, соединил свой свет и свою тьму. Воланд — его проклятье. Маргарита — его спасение. Или наоборот. Что бы делал твой свет, если бы с земли исчезли все тени? Один из них разламывает его сердце на куски, другой склеивает обратно — нежно и трепетно, чтобы вновь разбить. Это порочный круг, и его не разорвать. Но этим пасмурным утром Мастера гложет предчувствие. И когда приходит Маргарита, когда он прижимает её к себе, когда дрожащей рукой она протягивает ему билеты, призрачную надежду, вдруг воплотившуюся в жизнь, Мастер уже знает — никуда они не полетят.  Сегодня круг прервётся. 

* * *

Может, именно поэтому он так легко соглашается на предложение Воланда посетить лиходеевский «бал». Ради приличия он, конечно, пару раз отнекивается, но, когда пути назад уже нет, ему и самому становится интересно. Какое-то жгучее любопытство разгорается внутри, подталкивает его. Еще раз увидеть этих людей, посмотреть в их лица, заглянуть в глаза и не пытаться понять, нет, просто понаблюдать. Что-то есть в этом от того, как к москвичам, да и к людям вообще относится Воланд. Блестящий, как крышка рояля, автомобиль ждёт их прямо у подкошенной деревянной калитки, и Мастер любуется этим контрастом. Трость Воланда пару раз стукает по асфальту, перед тем как он открывает перед ним дверь. А Мастер на миг чувствует себя совершенно беззащитным, практически жертвой, агнцем, ни о чём не подозревающим. Но ему от этого не страшно — ни капли. Всё тот же почти болезненный интерес бурлит в нём пузырьками шампанского.  В салоне автомобиля полумрак и прохлада. Они быстро, даже слишком, плывут по ночному городу, по морю его огней, проносящихся за окнами. Рука Воланда лежит на его бедре, а с водительского сиденья на него смотрит безумный глаз в выбитом пенсне — того самого клетчатого, то ли переводчика, то ли слуги, то ли члена свиты. «Mon entourage», — говорит о нём Воланд.  Мастер давно утратил способность удивляться. А может быть, просто сошёл с ума. Но всё неважно, пока Мастер чувствует, что это — последний день его жизни. Последние часы рядом с Воландом, последняя возможность быть с ним, смотреть на него, наслаждаться им. Фагот? Коровьев? Лиходеев? Латунский? Да хоть сам Дьявол — сегодня ничего не кажется ему странным.  Гала встречает их, сверкнув демоническими глазами, и уходит, покачивая бёдрами и струясь алым бархатом. Вслед за её обнажённой белой спиной исчезает и всякий здравый смысл. Мастер погружается в этот угар с головой — но не как Лиходеев, уже с бутылкой в руках залезающий на стол, не как действующее лицо, а как сторонний наблюдатель. Зритель в синематографе. Важнейшим из искусств для нас является кино! Мастер прыскает со смеху, в носу щиплет от шампанского. Поэты, писатели, критики, режиссёры, актёры — попрали каждый своё искусство, ухватились за него грязными руками и всё тащат, тащат непонятно куда. «Вперёд, в будущее».   Красные, потные лица, пьяные, скалящиеся, отвратительные. Люди, обменявшие собственную душу на примус и две комнаты в коммуналке. И даже после этого умудрившиеся остаться двуличными.  Если они считают его сумасшедшим, Мастер этому только рад. Лица крутятся вокруг него, сверкая блестящими лбами и пьяными улыбками; музыка, грохот и крики сливаются в один монотонный раздражающий шум. И в центре этого вихря — Воланд. Ни капли не изменившийся от выпитого. Смотрящий на Мастера. На него одного. Безумными, пылающими, жаждущими глазами. Всё вокруг на миг затихает, когда Воланд касается его руки. Пёстрая картинка размывается окончательно, и Мастер видит только его — только его улыбку, в этот вечер особенно жуткую, как ножом взрезанную. Воланд отпускает его — и музыка звучит по-прежнему, вихрь платьев и фраков продолжается. Бьётся посуда, звенят бокалы, ревёт джаз, пьяно визжат добропорядочные гражданки, и Воланд наслаждается. Его губы разъезжаются, открывая острые зубы, и он смеётся неистовым, страшным смехом. Упиваясь. Мастер вдруг всё понимает. И смеётся в ответ, хватая его руками за плечи, смеётся, как умалишённый. А в дверном проёме стоит человек. Единственный в этой комнате, кто не улыбается. Он обводит веселящихся долгим, тяжёлым взглядом. И только этого достаточно, чтобы понять: бал Стёпы Лиходеева — бал живых мертвецов. Берлиоз-композитор давно умер, а никакого другого Берлиоза я не знаю.  — Бал Сатаны, — то ли шепчет, то ли орёт Мастер, повиснув на шее Воланда и уже не пытаясь отличить русский от немецкого, — бал Сатаны!   Воланд только запрокидывает голову назад, улыбаясь. Забыв обо всём, Мастер залпом допивает бокал. И чувствует странный импульс, будто бы подталкивающий его. Всем существом он ощущает силу и одновременно лёгкость, каких не чувствовал никогда. И ноги его сами отрываются от пола, возводя на хлипкий стул, как на пьедестал. И этот проклятый тост, эти слова, глупые, страшные, сами слетают с его языка. Воланд с другого конца комнаты смотрит обжигающе-одобрительно.

* * *

Они возвращаются домой по хлипким деревянным мосткам, держась друг за друга, спотыкаясь и бесконечно смеясь. Вдыхая воздух ночного города, прохладный воздух сонных переулков, Мастер как будто немного приходит в себя. Пьяный вечер уже начинает выветриваться из памяти, оставляя лишь образы, отдельные застывшие картинки.  Воланд держит его за локоть и что-то, запинаясь, говорит. Мастер слушает сбивчивый монолог вполуха, понимая, что Воланд вовсе не пьян — только притворяется от хорошего настроения. Он всё говорит про смешного Лиходеева, про этот удивительный город, что-то про водку с портвейном и про социализм, про милосердие и про валюту, наклоняется к нему, и Мастер чувствует на шее его горячее дыхание.  Они вваливаются в подвал и Мастер, цепляясь за перила, долго спускается по лестнице. Зажигает свечи, растапливает печку, пока Воланд устраивается на диване. Вдруг в углу комнаты Мастер замечает наполовину собранный чемодан. Сердце на миг болезненно сжимается, и что-то подкатывает к горлу, но Мастер трясёт головой, быстро отводя взгляд.  Воланд лежит на диване, вертя в руках бюст Понтия Пилата. Его рубашка расстегнута на две пуговицы, и волосы, кажется, впервые слегка растрепались. Он смотрит на гипсового прокуратора долгим, серьёзным и немного печальным взглядом, как смотрят на случайно найденные фотографии старых знакомых. А потом, переводя взгляд на Мастера, улыбается — как давеча на вечере. Глаза его сверкают неестественным блеском, и Мастера пробирает дрожь.  — Очаровательный бюст. — Говорит Воланд.  — Никто не знает точно, как выглядел Пилат, — вздыхает Мастер, садясь на пол рядом с диваном; он прислоняется головой к чужому бедру, и чувствует руку Воланда в волосах, — но я представлял его именно таким, когда описывал. — И правильно делали, Mein lieber. Именно так и выглядел пятый прокуратор Иудеи. Я знаю. Мастер не видит Воланда, только слышит его голос, из которого на последних словах вдруг исчезает акцент. — Откуда? — Выходит как-то совсем сдавленно. — Я видел его. Мастер так и застывает, не в силах пошевелиться. Кажется, даже сердце пропускает удар. Но тишина вдруг оглашается хриплым смехом, а рука слегка треплет волосы.  — Простите! Ваш роман настолько засел в моей голове, что мне захотелось немного побыть Воландом.  Мастер оборачивается, смотря на него снизу вверх. Во взгляде Воланда еще плещется недавний смех, но через мгновение его вдруг сменяет странная печаль. Глубокая, нечеловеческая. Мастер вглядывается в неё. Воланд гладит его по волосам. И тихо произносит: — Komm zu mir. — совсем как в первый раз. Мастер устраивается на его коленях и чувствует, как силы покидают его, как тело становится легче и податливей. Воланд выпивает его до дна, в перерывах продолжая гладить волосы и ласково что-то шептать. Воланд молчит, когда отпускает его, но Мастер может поклясться, что на задворках сознания он слышит тихое, еле разборчивое «мне жаль». Еще пару мгновений Воланд позволяет себе смотреть на него. На его красные от поцелуев, приоткрытые в непонимании губы. Растрепавшиеся волосы, безвольно замеревшие руки. Несвойственным, неожиданно нежным жестом отводит со лба тёмную прядь. Тыльной стороной ладони проводит по виску и скуле. Вдыхает. Время продолжает идти. — Вы ждёте гостей? Во дворе раздаются шаги. Мастер понимает всё быстро. Рукописи. Собрать их со стола, с пола, с тумбочек и со шкафов, вынуть черновики из книг и ящиков стола. Собрать в обложку и перевязать бечёвкой, туго, ещё туже. Три шага до печки, раз, два, три, огонь обжигает руки, пламя ревёт и довольно урчит. Треск горящей бумаги. Слишком много чернил, гореть будет долго. Упасть на колени перед печкой, сосчитать знакомые слова, рассыпающиеся в пепел. Улыбнуться. Все эти лихорадочные действия Мастер совершает с чувством странного внутреннего спокойствия, будто наблюдает за собой со стороны, будто кто-то другой руководит им. Оглушительный стук в дверь разносится по квартире. Огонь слепит глаза.  Когда Мастер снова смотрит на Воланда, тот сидит, закинув ногу на ногу, в рубашке, подвязанной шейным платком, сапогах змеиной кожи и тёмно-пурпурном фраке. Руки крепко держат трость с набалдашником в форме головы Анубиса. Он смотрит на Мастера уже совершенно иным взглядом: в нём больше нет ни той странной печали, ни той особой болезненной нежности. Только бесконечная пустота. И не то что решительность, но уверенность — будто он знал всё с самого начала. Будто ему всегда всё было известно. И Мастер не задаёт вопросов. Только слушает, как дверь трещит под натиском десятка рук.  Наконец он дарит ему улыбку. А потом ночные тени поглощают Воланда, и Мастера, в каком-то смысле, тоже.