Эпилог

— И вот последнее, что я помню в своей жизни… Это дверной проём… И в дверном проёме свет от печки, в которой горели рукописи… Иван Понырев, пациент клиники доктора Стравинского, затаив дыхание и испуганно раскрыв глаза, слушает странного человека, сидящего прямо на холодном бетонном полу. Тот рассказывает ему историю своей жизни, больше похожей, если честно, на затянувшийся бредовый сон. Он говорит слабым, безо всяких интонаций голосом, монотонным, безжизненным. Иногда замолкает надолго, будто обдумывает или вспоминает. А временами и вовсе впадает почти что в транс, и тогда на бледном, измученном лице появляется еле заметная улыбка. Он всё время путается, блуждает в собственных мыслях, и события жизни перемежаются сценами из романа, фантастическими, страшными, жуткими. А иногда забывается совсем и начинает рассказывать историю о Понтии Пилате, всё одну и ту же. — Я пришёл теперь с Вами попрощаться. — Говорит он после долгого молчания, заглядывая Ивану в глаза. — Мы больше не будем соседями. Прощайте. Он поднимается с пола, направляясь к балконной двери. — Почему? — Сегодня тьма опустится на Ершалаим. —Лунный свет обливает его с ног до головы, когда он оборачивается. — Сегодня всё закончится. И начнётся заново. Говоря это, он выглядит совершенно спокойным. Гость исчезает в дверном проёме, и Иван провожает его взглядом. И может поклясться, что в самый последний момент во тьме за решетчатыми окнами появляется вытканный из лунного света и ночных теней ещё один силуэт.

* * *

В клинику доктора Стравинского он поступил около года назад, в состоянии полного упадка сил и страшного нервного истощения. За это время мало что изменилось, только, разве что, спать стал лучше — но то заслуга процедур и чистого воздуха.  А впрочем, несмотря на характеристику, признаков безумия в нём нет никаких.  Совсем наоборот: характера спокойного, даже кроткого. Санитарам ни разу не нагрубил, а с доброй Прасковьей Фёдоровной и вовсе дружбу завёл. Исправно посещает все процедуры, осмотры и прогулки, спать ложится вовремя и попыток к побегу не предпринимает. Только шапку снимать отказывается — чёрную шапочку с вышитой жёлтым шёлком буквой «М». И всё твердит про какого-то Воланда. Который, не понятно, то ли знакомый, то ли герой книги, а впрочем, скорее всего — просто галлюцинация. Одно это и может его вывести из вечной апатии. Стоит начать объяснять, что никакого Воланда нет, как он весь распрямляется, поднимает бритую голову. При этом оцепенение будто бы спадает с лица, а во взгляде мелькает сознание, печальное и горькое, как и всегда. Тогда он говорит: — Поверьте мне, — и всегда улыбается, — он существует.