Глава 1. Ангел

      Искусство — это вечность, застывшая во мгновении.

             1935 год, Стамбул.       Ангел.       Прекрасный образ Ангела преследовал Валентино всю ночь, а на утро истёрся, поблек до терпкого наваждения, став призраком, лихорадкой и миссией. Руки дрожали, держа столь привычные инструменты — скребок и кисточку. Юноша страшился и ждал этого дня, когда подойдёт к грубо заштукатуренному своду и начнёт слой за слоем снимать варварскую пелену гнева, некогда скрывшую христианские символы в храме Святой Софии.       Пока они с Марко поднимались сюда по веренице лестниц, Валентино прошептал: «Там будет ангел, это очевидно!» В центре полукруглого свода сияла недавно отреставрированная и открытая бренному миру Богородица с младенцем — работа высочайших мастеров! Валентино рассчитывал увидеть ангелов по бокам от неё, но мозаика рядом изумила лишь сохранившимся золотым фоном — и горькой разочаровывающей пустотой. Значит ангелы находились на боковых сводах — жаль, ведь в глаза они бросались в таком случае лишь тем, кто подходил очень близко к центральной нише…       — Я уверен, ангел здесь! — эхо серебристым пунктиром взмыло к верхушке храма, обнажив нетерпение и взволнованность Валентино. Под ним, буквально в трёх шагах за перилами тонкой галереи — пропасть до истёршихся мраморных плит, божественный сумрак отпетых литургий и забытых христианских псалмов. Прежняя, истинная религия давно умерла здесь, вытравившись ядом востока, но сладость ушедших великих дней впиталась в сам вечный камень Святой Софии. Они с Марко поднялись почти на самую высокую точку храма — выше только главный купол, круглый, огромный и безмерный, созданный не благодаря, а вопреки.       Валентино яростно приступил к работе, а Марко рядом только начал доставать из сумки свои инструменты. В его движениях скользили расслабленность и небрежность. Валентино этого никогда не понимал…       — Пойду и аккуратно соскребу штукатурку с фона, — заявил Марко и деловито покрутил в пальцах маленький молоточек. — Ты ведь, как всегда, оставляешь только проплешины, а сам идёшь дальше, в поисках божественно прекрасного… — Валентино уловил слабый укор в его словах и даже как будто бы намёк на нечто более серьёзное, чем просто работа; стыд обжёг щёки — Марко винил его по делу.       — А между прочим, золотой фон был важен для византийцев, — продолжил его коллега, ловко повязав густую, чернильно-блестящую шевелюру рабочим платком. — Он означал высшую благодать, Небо. Идеальное место, созданное для идеальных существ! — мечтательно улыбаясь, Марко нанёс специальный раствор на тонкий слой штукатурки и засёк время на ручных часах. — И, конечно же, восхищал простой народ роскошью, выгодно блестел в тусклом освещении храма и прославлял благостную жизнь в псевдо-идеальном втором Риме!       Валентино, поднимаясь по дрожащим, но крепко сделанным лесам, начал с самого верха наклонного свода: если ангел здесь, если он был прав в своих лихорадочных, почему-то так взволновавших его снах, то мозаичисты прошлого начинали его лик отсюда. Смуглый, обольстительный Марко, дитя чувственного итальянца и местной загадочной женщины, нарушившей все законы шариата, остался внизу — с закатанными рукавами, оголившими прекрасные мышцы, и остроносым профилем. Валентино печально вздохнул — уединённость храма и вынужденность совместной работы толкала в пучину совершенно ненужных мыслей… Он осторожно приступил к работе: в случае повреждения восстановить именно рисунок мозаики будет сложно. Пробравшись за воротник щекотливой лаской, снизу к нему прилетело ободряющее наставление коллеги:       — Если ты найдёшь ангела, милый Валентино, он будет похож на тебя. Знаешь ли ты, как чувственны и нежны были их образы, особенно в то время?.. Запреты разжигали прекрасные видения, страх будоражил страсть, а творец был суть и нарушителем, и почитателем, и любовником творчества…       Марко умел говорить бархатно, узорчато и искусно, как прирождённый торговец, увещевающий купить товар. Восточная кровь не испарилась в нём и под влиянием итальянского общества. Валентино слыхал, что его мать, пока ещё не была проклята семьёй, помогала отцу в торговле и, хотя соблюдала все строгие правила приличия и даже носа своего из-под платка не высовывала, могла так очаровать покупателя одним своим тембром и убеждением, что с пустыми руками от них никто никогда не уходил!       Сеточка трещин хрустнула под пальцами Валентино и разошлась вокруг плотными стежками. Аккуратно, едва дыша, он вручную попробовал сорвать кусочек белой слоистой краски; она рассыпалась — и под действием раствора, и из-за своего возраста. По одному только сероватому цвету Валентино мог сказать, что повторно закрашивали бедную мозаику не менее пятидесяти лет назад… Наконец, он увидел цвет — цвет нежной румяной щеки, цвет южной розы, выросшей под загородной виллой на юге Италии. Цвет надежды и цвет обещания. Кое-как совладав с налобным фонариком, юноша включил его ярче и осторожно очистил сыпавшийся на руки клочок дрянной штукатурки. Выступая из тумана забвения, возвращая себе лик, мощь и суть, на стене правого свода храма Святой Софии появлялся чудесный ангел. Ангел из снов, робких мечтаний и забытого людьми Рая! «Нет… это скорее архангел!» — начитанность теперь только раздражала Валентино, он хотел наслаждаться образом, впитывать его чистую красоту и не думать о категориях, чинах, обо всём том канцелярском, что так глупо прорвалось в область духовного.       По-византийски чуть вытянутое лицо, налитые солнцем волосы, плотно сомкнутые чувственные губы — источник благодати, а вовсе не греха, нет, и пусть их сладострастная форма не вводит в заблуждение… Валентино убеждал себя в религиозности образа и смущался от того, какие опасные вспышки покусывали его мысли, пока взгляд ласкал мозаичные кубики. Яркий румянец на щеках — но то румянец не от святых забот и тревог… этот румянец взят из мира материального, как сказали бы жители Империум Романум! Валентино расстегнул одну пуговицу на рубашке — с каждой новой деталью жар любви, жар искреннего, чистого вожделения, с каким создатель ваял своего архангела, опалял его. О, был ли этот образ святым? Отчего в нём так много страсти? Чёрные брови вразлёт придавали лику человечное, насмешливое выражение! Тонкая линия носа так и склоняла вообразить, как было бы приятно провести по ней кончиком пальца, стирая бисеринки пота… И только в больших, утративших свой прежний цвет глазах застыла тоска по ушедшему, застыла вся извечная боль мира; именно она, понял Валентино, вздохнув свободнее, и хлестала смотрящих резким отрезвлением.       — Этот архангел — откровение… — прошептал он сухими губами. Марко, бесшумно поднявшись, встал рядом и внимательно окинул кусочек композиции взглядом. Валентино скользнул глазами по его профилю, мягко зацепив линию носа. «Вот как творец глядел на прототип… вблизи, забирая каждый миг себе в сердце. Как чистота его помыслов сочеталась с греховностью влечения к модели? Оно ведь было…» — в груди сжималось от страха и возбуждения перед чем-то новым. Валентино размышлял о художниках далёкого прошлого, но сам невольно скатывался в рассуждения о своей чёрствой жизни. О той жизни, которую мог разукрасить роскошный, притягательный, улыбчивый Марко…       — О, ну я же говорил! Так всё и оказалось… — Марко повернулся к нему и развеял мечтательное созерцание. Валентино вздрогнул и недоумённо поднял брови.       — Что именно?       Марко наклонился к нему — до неприличия близко — и зажал между пальцами одну из светлых кудряшек на его голове. Щёки вспыхнули до одурения терпко, губы словили жаркое, знакомое дыхание, но Марко с деланым целомудрием и дьявольским блеском в глазах заметил:       — Если распустить волосы этому ангелу да сделать их на тон светлее, он будет совсем как ты, чудесный Валентино!       Пропустив его кудряшку меж пальцев, так, что на секунду она выпрямилась, заблистав в красном лампочном освещении, Марко с задумчивой улыбкой отстранился и подошёл к мозаичному лику. А Валентино, поспешно заправив золотые пряди за ухо, с горечью вспомнил о том, как Марко раньше игрался с его волосами, то распрямляя, то скручивая в спирали, а потом неизменно целовал, вымаливая просьбу служить ему вечно…