Глава 2. Ангел

      Кто ты: творец или творение своих же иллюзий?

      832 год, Константинополь.       Ангел.       Возлежа на расписных подушках за прозрачными, струящимися шторами, расплывчатый от густых воскурений и свечного дыма, Ангел, чудесный образчик райского подмастерья, небрежно поглядывал на очередного просителя и выслушивал его страстные желания со скучающим, утомлённым видом. Как и подобало, он подпёр щёку ладонью, привалился на один бок, расправил складки белого плаща, скреплённого на правом плече фибулой, и стиснул губы в недовольном изгибе — словно капризный, разнеженный подросток. Пушистые, курчавые волосы — золото с лёгким медным оттенком, расцелованные слабым пламенем, как говорила его мать, — были собраны сзади и пышно уложены, а поверх головы сияла белая лента. Из-под плаща виднелась жёлто-зелёная, чуть отцветшая тога с расписным краем, а изящные ступни венчали красные сандалии. Но самым роскошным в образе Ангела, после его точёного, святого, одухотворённого лика, были крылья: на кончиках перьев синие, поверх — золотые. Настоящий Ангел, спустившийся к нам из Райских кущ!       Грациан знал, что сейчас будет кульминация пьесы. Люди в зале, полукруглом, прохладном и мрачном, затихли от напряжения, страха и крохотной надежды; каждый из них перенёс на себя страдания бедного мученика, припавшего к ногам сурового Ангела, и жаждал счастливого конца. Но и от трагического, цепляющего то наше существо, что звалось душой, никто бы не отказался, размышлял Грациан. Поэтому его герой — высшее, идеальное, раскованное создание — должен был отвергнуть любовь грешника и отослать его к Дьяволу.       Выждав напряжённую паузу, уже искрившуюся в горле у зрителей, Грациан медленно приподнялся на локте и мелодичным, суровым, твёрдым голосом возвестил:       — Убирайся, грязный развратник! — слова его, как гром, как вердикт, поразили зал сдавленными вздохами и отчаянным шёпотом. — Ты думал пленить меня, как простого смертного, своими обольщениями и ласкою? О, низкий человек, ты ошибся! — Грациан с тонким изяществом соскользнул с ложа, которое, по сюжету, приготовил ему возлюбленный, пожелавший обладать Ангелом не только духовно, но и телесно. — Я — верный раб Господа, его честный служитель. Меня приблизили к нему ради высшей цели, ради высшего блага! Я одарён красотой, умом и добродетелями. Крыльями, — Грациано мягко вытянул руку в сторону и слегка назад, соблазнительно изогнув кисть так, чтобы ткань оголила руку до локтя, — крыльями, чтобы нести Его знание в мир! А ты, — теперь та же рука, что так ласково указывала на изумительный муляж крыльев, жестоко впивалась в макушку склонённого, разбитого юноши, — ты думал, что можешь обладать мною? — Грациан добавил в голос тихой ярости и шёлкового шипения, а ещё намеренно выделил местоимение «ты». — О, недостойный!.. Я поверил тебе и твоим помыслам, думал, они чисты передо мной — так же, как пред нашим Господом! — он отошёл на край сцены, уронил голову на ладони и с видом поруганной невинности, осквернённой красоты, разбитого человеколюбия горестно и пропуская нотку слабости, произнёс:       — Я проклинаю тебя и завещаю твоей душе гореть в Аду — всецело и навечно…       Небольшое углубление перед сценой, заранее подготовленное, вспыхнуло высоким и коротким пламенем — чудеса современных техник, это им, помнится, рассказал знакомый из императорской армии! Зрителям казалось, будто бедный согбенный юноша пожирался огнём, а пока это происходило, актёр ловко пролез под сцену. Ангел, одинокий, по-прежнему чистый, но неутешный, оставался на краю — теперь «навечно и всецело», всецело и навечно, как по иронии… Свечной блеск задержался на его фигуре, а затем помощники незаметно потушили и его. Мрак, агония, страдальческая бренная жизнь.       Грациан всегда хотел этой концовкой, овеянной магией лютнистов, ставящих последний штрих, посеять смуту в сердца людей: правильно ли поступил Ангел, отрёкшись от того, кто пылал к нему искренней, хоть и всего лишь человеческой любовью? Да, он остался чист и нетронут, но разве та часть его существа, которая принадлежала земному миру, с которой Бог отправил свои творения в жизнь, сознавая их неидеальность, — разве она не сокрушалась от бесконечного горя содеянного? Разве христианская добродетель должна лишаться простой человечности?       Помощники ловко зажгли свечи в зале, и зрители страстно зааплодировали актёрам. Лица многих блестели от влаги, а щёки — что бока у спелых яблочек, были румяны и лихорадочно красны! О, Грациан обожал момент своего триумфа. На сцену выходили его партнёры по спектаклю, но все знали, что главный здесь — именно ангел, хотя и юноша-возлюбленный играл очень ярко, прочувствованно, и публика обожала его за трагические роли.       Конечно, в официальном театре за одну рукопись такой пьесы автора могли бы казнить, а всем причастным — оторвать носы и уши. Поэтому они все играли, да и смотрели, тайно; впрочем, если бы власть хотела их раскусить, она бы давно это сделала. Значит, они никому не мешали. Да ведь и Грациан не учился с поистине греческим пафосом декламировать монологи — он играл любительски, отдаваясь душой и сердцем. Его дело, его профессия, всегда ждала россыпью цветных кубиков смальты в мастерской…       Овации не стихали, но Грациан, как и следовало смиренному ангелу, ушёл со сцены первым. О, конечно, вело его не смирение, а простое желание удобства: горло жгло без воды, тело под тяжёлым костюмом взопрело, спина начала болеть от громоздкой конструкции крыльев, а брови уже щипало под чёрной тушью, коей их раскрасили для особой выразительности лица. «О Боже, из меня сделали языческого идола!» — Грациан вполне мог вообразить своё лицо, отданное на волю юного художника. Уж он-то нарумянил ему щёки, соорудил на голове подобие женской причёски, подвёл его глаза, а губам оставил самое сладкое и красил их так старательно и долго, что Грациан даже с недовольством прервал его и спросил: а не спутал ли он его с хорошенькой девушкой? Конечный образ получился таким испорченно нежным и обольстительным, что за один такой вид на официальной сцене Грациан получил бы личное сопровождение на суровый суд. Любительский театр "врачевания душ человеческих" стоял синонимом к провокационным ролям, острым сюжетам, сомнениям в религии и критике всех общественных институтов Великой империи! Потому публика здесь была хоть и малочисленная, но вдумчивая, свободомыслящая и всегда жаждущая перемен.       Грациан развернулся около комнаты, отведённой лично ему для одевания и нанесения макияжа, и пошёл к маленькой каморке в конце галереи. Едва смолкнут аплодисменты, как толпа воздыхателей явится сюда и будет преданно ждать его у двери: с надеждой вручить охапку нежных цветов, прикоснуться к крыльям или же просто словить его благосклонный, чуть насмешливый взгляд. О, эта сомнительная, презренная слава, как недовольно пробурчал бы его отец! Грациан улыбнулся краем густо намазанных, вкусно пахнувших губ и, подняв полы белого плаща, быстро добежал до дверки и скрылся. Тёмный коридор с полукруглым сводом позади него уже задрожал, заурчал толпой возбуждённых юношей и крикливых девушек. Помощники разберутся и совсем скоро выпроводят их, обещая передать актёру все пожелания и цветы…       Утомлённо выдохнув, Грациан постоял немного у прохладной двери, а затем разжёг свечи в комнатке. Грубо слаженный столик у стены и табурет — вот и вся обстановка. Счастье, что на столике приготовили кувшины с водой — для умывания и питья. На стене висел мутный осколок зеркальной поверхности — настоящая драгоценность, хотя в большой комнате Грациан имел кусок и побольше; правда, не любил в него смотреться перед спектаклем. Плохая примета? Молодой человек улыбнулся и обмакнул тряпицу в воду, чтобы стереть грим с лица. Он ведь и не настоящий актёр, чтобы следовать всем традициям…       В дверь постучали. Грациан забылся от усталости и выгоревшей, растраченной на сюжет души, поэтому услыхал стук приглушённо, мягко и обманчиво. Его ответа и не ждали — дверь в отражении медленно раскрылась, впустив в холод тишины жаркий гул бушевавших где-то вдалеке почитателей. Но коротко — вошедший её тут же закрыл. «Боже, какой умница! Если он нашёл меня сам, то я готов одарить его браслетами с моей руки!» — в мутном осколке проглядывал человек, но его черты, размытые плохим зеркальным мастерством, оставались сумрачны и таинственны. Грациан не боялся врагов. Вряд ли этот посетитель из них — скорее, простой обожатель, оказавшийся всех умнее.       — Здравствуй, милый юноша! — Грациан развернулся наполовину и уже видел высокую фигуру, тёмные волосы, плотно застёгнутую накидку. Большего разглядеть уставшие от вакханалии света и огня глаза не могли; приятный сумрак наводил дремоту, и Грациан молил о том, чтобы этот поклонник не кинулся на него с любовным трепетом и лаской — отбить её будет нужно, но так неохотно… Пьеса распалила не только зрителей, но и актёров — даже самые праведные и чистые их роли… Грациан боялся, что Ангел ещё не выпорхнул из него и остался жить воспалённой, жаждущей страсти тенью.       — Расскажи, чего ты хочешь, — продолжил он, не услыхав ответа, и устало уронил голову на ладонь. Глаза слипались и болели, будто в них бросили горсть песка. — Ты нашёл меня, а это было непросто, поэтому я готов уделить тебе столько внимания, сколько редко уделяю своим поклонникам… — язык заплетался, тело клонилось в сторону, а мысли лихорадочно дёргали тело: «Только бы он не набросился на меня, только бы не пришёл с любовным посланием!»       Неизвестный юноша подошёл ближе, и сквозь дымную плёнку Грациан обнаружил какое-то зудящее чувство, словно он мог знать его. Рассмотреть бы лучше…       — Здравствуй. Я не твой поклонник, Грациан. Теперь мы — коллеги… Совет гильдии решил сегодня, что мы будем вместе делать мозаики в храме, — юноша скрестил руки на груди, а брови — роскошные чёрные брови, которые только пытались сегодня нарисовать Грациану — хмуро свелись к переносице. Его образ выплывал частями, но его слова прозвучали сказом из другой жизни: гильдия, мозаика, заказ… О Боже, он ведь мозаичист! Грациан поморщился — воспоминания принесли головную боль и терпкое жжение в груди. Грустно и одиноко покидать тёплое ложе актёра и падать на острые смальтовые кубики художника…       События вчерашнего дня стали прорисовываться в голове Грациана кривыми струйками удушливого дыма. А как звали этого юношу и кем он был — это прекрасный актёр вспомнил сразу же, но мог ли избежать кокетливого притворства?       — Напомни, пожалуйста… Юстин, верно? — Грациан вытянул ленту из волос и распустил курчавые пряди, дав им нежно обрамить щёки и небрежно упасть на губы. Посетитель сдержанно кивнул. — Что ж, мы должны принять решение совета. И… — Грациан желал спросить о многом, но поди разложи мечтательную кашу в голове на реплики Ангела и речения мозаичиста, — ты ведь в такие места ходить не любитель, правда? Как же ты меня нашёл?       Взгляд наконец сошёлся стрелой на привлекательном, строгом лице. Чуть смуглая кожа, впитавшая солнце разгульных просторов, а не то, что дрябло светило в синевато-теневом Константинополе; тонкие напряжённые губы, холодная учтивость в глазах, так больно царапнувшая в их первую встречу. А ведь они сверкают золотыми искрами в разгар жаркого дня, с сожалением думал Грациан, всегда чуткий к эстетике чужой внешности… Две тонкие витые прядки на лбу — штрих непокорности и страсти, противоречие всем остальным волосам, аккуратно подстриженным ниже уха и коротко, совсем не по моде.       «Нет-нет, я должен вернуться в мир земной! — сокрушался Грациан, утопая в чуждом, строгом, выхолощенном облике. — Как там говорили — он учился в монастыре? Может, он видел ангелов?.. Зря, зря я испил сегодня блаженство виноградного напитка!»       — Я позже расскажу, — лаконично ответил Юстин и даже развернулся к двери. — Я и пришёл-то только чтобы назначить встречу: завтра после вечерней литургии, в храме. Осмотрим будущее место для мозаики… — он выдержал паузу и опустил руки; кулаки, обитель ярости, разжал, и Грациан усмехнулся — внутреннюю страстность всё равно не скрыть, она рвёт тело и предательски просвечивает в деталях.       — Вижу, тебе нужен отдых. Спектакль был долгим и трудным, — неожиданно заметил Юстин, но всё равно шагнул назад, к выходу. Грациан ловко отстегнул крылья, и те с шумом упали позади него. В воздух взметнулось несколько сине-золотых перьев — мастер реквизита будет потом ругаться, но неизменно приклеит их… Юстин вспыхнул, когда актёр снял застёжку, и белый плащ, как маска добродетели, слетел с него.       — Как тебе понравился спектакль, о милый зритель со стороны? — Грациан тяжело поднялся с табурета и стряхнул с ног красные сандалии. Они отлетели со стуком, и взору открылись точёные красивые ступни, с изящным рельефом косточек и раскрасневшимися от ходьбы пятками. Грациан видел, с какой жадностью поглощал его образ Юстин и как медленно рушились могучие стены холодного, почти монашеского аскетизма… «Ты ведь творец, художник! А художник должен быть сам себе совратителем и моральным наставником… Сейчас будь развратен, впитай меня, дай стать твоим постыдным источником вдохновения!». О, именно потому Грациан пользовался успехом в сомнительных постановках: распалившись, он умел насладиться грязью даже самого святого существа! Он вытаскивал её наружу, натирался ею, смаковал противоречивый образ и заставлял тёмный, сладкий грех в людских душах дрожать, стонать, проситься наверх. Зрители уходили возбуждёнными, с горячечной лихорадкой в сердце, даже если он играл, как сегодня, чистого и невинного Ангела. Жест, поза, голос — Грациан знал, как совращать на грани достойного и обвинительного.       Паузы между их репликами, как в затяжной скучной пьесе, делались всё дольше и тяжелее:       — Я… — Юстин встряхнул головой и рванул к спасительной двери; рядом с её прохладой и обещанием свободы он и сам стал дерзким, сбросившим путы наваждения и приторно жестоким, как прежде: — Я, буду честен, осуждаю такие постановки. Они не несут в себе духовной красоты и душевного обогащения. Они лишь толкают на то, чтобы вывернуть наше естество наизнанку и поискать дурные желания — то, о чём Господь слёзно просил нас забыть. — Взгляд злой и яростный — вот она, больная точка, вот оно, уязвление чистой души и ласковый порок!       — Мы все — Ева, жаждущая запретного плода… — вяло и насмешливо протянул Грациан, но Юстин жарко его перебил:       — Искусство — это врачевание людских душ! Это особая, светлая и обнадёживающая эстетика! А не то… — он запнулся и вновь покраснел, — не то, что было.       «Ладно, ступай, мой милый праведник. Сколько нам ещё предстоит вместе прожить, раз мы делаем теперь заказ вместе? О, мы убьём друг друга! Как сладостно ляжет эта поэзия на сцену!» — Грациан остатком своего разума, заплывшего от экстатического восторга и театральности, понимал, что Юстин — вовсе не праведник. Хотя и порок в нём так слаб… нет, это совсем другая болезнь души, не то, что у самого Грациана! Надо будет искать, давить, выскребать наружу…       «Он ещё не ушёл?» — с запозданием актёр остановил падавшую тунику с тела — влажные ключицы и красивые плечи уже открылись свечному блеску. Но Юстин стоял на пороге и смотрел на него.       — Должен сказать, — начал он своим лживо учтивым, невыносимым тоном, — что во всём этом непотребстве ты играл хорошо. Твой Ангел красив, суров, а всё же двуличен. В нём живы сострадание и жажда любви… Но настоящие ангелы, поверь мне, холодны и бесчувственны.       «Где же ты пытался любить их, чудесный Юстин-мозаичист? В своём монастыре?»              На воздушных, теперь уже мнимых крыльях Грациан кое-как добрался до дома; в голове шумело, ноги подводили, но тело послушно ковыляло к родному белому фасаду. «Каменная громада, обитель пищи и блага! — мечтательно думал он, проскальзывая за ворота. — Вот бы ещё пересечь твой дворик, не попавшись отцу…» Их семейное, если не сказать — родовое поместье было огромным, квадратным, со старой планировкой, где в центре обязательно располагался перистиль, окружённый колоннадой, а целое крыло отводилось под римские термы. Из окон виднелся голубой взъерошенный пролив, а до храма Святой Софии идти было совсем недолго. Здесь спокойно жили братья Грациана уже со своими семьями, старые родственники и даже дальние тётки и дяди — всем находилось место! Скрывшись в тени галереи, юноша резво и аккуратно двинулся вдоль стенки; не шататься, не медлить и ни в коем случае не падать!       — Плоть от плоти моей, неужели это крадёшься ты, негодный Грациан! — осуждающе, но с ласковым смешком раздалось позади, и бывший ангел презрительно цокнул. — Я искал тебя с самого обеда, думал обрадовать новостью, достойной моего талантливого сына. А ты опять играешься в свои глупые сценки! — отец ощутимо подошёл ближе и развернул его за плечи. — Дай мне хоть взглянуть на тебя… Господи, ты в очередной раз играл что-то неприличное! Посмотри, как тебя размалевали! — Грациан запоздало понял, что стёр с лица яркий грим не полностью. — Да как тебя с девушкой с такими губами не спутали на улице и не остановили? Надеюсь, ты умоешься и будешь стоять на ногах крепче…       Отец напрасно выжимал из себя укоры и драматические восклицания. Ругать одного из любимых сыновей он не умел и даже запретить ничего толком ему не мог; о его страсти к сцене знал, даже о скользкой тематике постановок догадывался, но всё прощал и потакал его слабостям. Речи, подобные сегодняшней, декламировал редко и то, ради фальшивой картонки нравственного воспитания, которым и должен был одарить отец своего сына.       Грациан улыбнулся и приласкал отцову ладонь к щеке.       — О, мой благодетель и суровый судия! Не сердись и дозволь мне отоспаться, а завтрашний день принять со всеми его трудностями и делами. — Отец неохотно вырвал у него руку и покачал головой с осуждением и горькой усмешкой; густые, но уже поседевшие русые волосы блеснули на рыжем всполохе боковых факелов. — Но ты сказал что-то о хорошей вести?..       — Ты будешь работать над мозаикой в храме Святой Софии, но вместе с этим выскочкой Юстином, — бросил отец и повернулся боком, готовый уходить. — Я рад хотя бы этому назначению — видит Бог, мы ради этой цели так долго строили тебе карьеру, неблагодарный сын… А ты лишь пользуешься бесконечной любовью своего отца и совсем не думаешь о благородном занятии, которое выбрал душой и сердцем! Вертишься и пляшешь на крохотной сцене в крохотном зальчике, как ручная зверушка — и Бог знает, какие роли тебя заставляют там играть, с такими-то губами!.. — отец сокрушался так искренне и трогательно, позволяя всегда твёрдому голосу дрожать, что Грациан звонко рассмеялся, стёр остатки густой, терпкой на вкус помады и бросился в объятия родителя.       — Я играл безвинного Ангела, отец! Он был чист, суров и прекрасен — как те божественные лики в церквах… — Грациан поднял голову и посмотрел в смягчившееся, умилённое отцовское лицо — о, этот тиран гильдии превращался с ним в покладистого раба, язвившего только для виду! — Но ведь искусство, отец, не обязано быть приятным, каноничным и угодным лишь одному слою людей…       — Ну всё, Грациан, замолчи, умоляю тебя! — отец отстранил его за плечи и хорошенько встряхнул. — Иди отоспись, а завтра утром я отчитаю тебя и расскажу, как обстоят дела. Слугам обязательно передам, чтобы не смели нести тебе вино! — родитель отпустил его, развернулся и быстро зашагал по галерее, нарочито громко жалуясь: — Ну и нравы, ну и нравы!       Грациан дошёл до своих покоев, всё-таки испросил кубок вина и, омывшись, улёгся в чистую постель, в объятия сладостной неги сновидений…              Утро стёрло претенциозную пошлость вечернего Ангела, и в ворохе расшитых цветных подушек проснулся настоящий Грациан — его чудесная, отмытая от греха, готовая для сияния в лживом обществе личность. Солнце густо рябило в складках ставен, и Грациан, проспав мало, всё же чувствовал себя бодрым и готовым для испытаний будущего дня. В точности повторив свои монотонные водные процедуры, он расчесал тронутые слабой рыжиной волосы до плеч, надел лучшую тогу, штаны и прихватил лёгкий плащ — весна, капризница цветов и мистерий, перелетела за свой зенит. Уж и не так далеко до дня рождения их великого города! По пути в столовую Грациан встретил матушку, Феодору — ещё моложавую, без седин, хорошенькую женщину. Лишь два ребёнка из пяти унаследовали её изумительный, на грани запретного и мистического цвет волос: как если бы солнце решило порумянить золото и разбавить его каплей пламени.       Увидев Грациана, Феодора со снисхождением выслушала его приветствие и назидательно проговорила в ответ:       — Негодник!.. Ты вьёшь нитки из своего отца. Он, кажется, готов простить тебе и самый тяжкий грех… Ты вчера опять играл в ущерб призванию? — густые брови хмуро сомкнулись на прекрасном, тонком лице, едва тронутом лёгкой сетью морщин. Матушка была младше отца на целых пятнадцать лет.       — Всего-то упустил благую весть! — Грациан бросился целовать руки матери, и та с неохотой, но разрешила. — Да ведь и это не совсем верно, я уже знал о том, что теперь буду создавать мозаику… — тихо и задумчиво добавил он, со стыдом и смехом вспоминая вчерашнюю сцену. Феодора не услыхала его последней фразы и наконец вырвала руки, напрасно строя из себя строгого родителя. — О, матушка, не сердитесь! Театр — часть меня такая же, как и мозаичное дело… Создать образ — разве это ли не чудо мира?       — Иди к отцу, он ждёт тебя в столовой, — Феодора, улыбаясь, покачала головой и одарила-таки лаской его на прощание, тронув за щеку. — А то ты заговоришь любого… Надо было отдать тебя в театр! Стал бы настоящей знаменитостью…       — Меня привлекает запретность, я в ней раскрываюсь! — Грациан лукаво улыбнулся матушке, поклонился и легко пробежал сквозь анфиладу комнат и галерей в столовую. Отец, Михаил, и два брата с сестрой уже ждали там, за широким длинным столом. В конце него вкушали яства две тётки, имена которых Грациан так и не выучил, и один престарелый родственник — то ли брат отца прежней жены Михаила, то ли кто-то ещё. Грациан со всеми вежливо поздоровался, намотал необходимую похвалу себе на сердце и вернул её без остатка, выслушал восхищения по поводу того, как он походил на Феодору, и, наконец, подошёл к началу стола. Братья и сестра уже закончили трапезу и раскланялись с ним. Отец же ждал его на серьёзный разговор — или напрасно пытался вылепить из своего благородного лица выражение суровости.       — Какое чудесное утро, отец! — защебетал Грациан, отлично зная, как отвлечь старика от желания пожурить. — Я чувствую в себе необъяснимое вдохновение — как раз для будущей работы, — он положил себе в тарелку разных овощей, лепёшек и фруктов, а затем подошёл ближе к Михаилу и наполнил его бокал виноградным соком. — Позволь поухаживать за тобой, отец. Знаю, как ты обожаешь этот сок… Выпей ещё за этот прекрасный день!       Михаилу шёл уже шестой десяток, и тронуть его подверженное сантиментам сердце становилось легче год от года. Опустив глаза, чтобы скрыть в них растроганную благодарность, отец махнул рукой, призывая его садиться и отметая все приготовленные речи для воспитания сына. Конечно, что-то от них останется, думал Грациан, довольный собой, но то будет как выжатая труха от фруктов.       — Опасное ты создание, Грациан, — бросив на него влажный взгляд, Михаил отпил из кубка и тут же утёр платком густую, короткую бороду. — Не зря жена моя, благословенная Феодора, едва произведя тебя на свет, устало заметила: «О, этот будет разъедать сердца и рушить каноны!».       — Моя матушка просто обожает поэзию, наверняка то было первой строчкой её нового стихотворения! — беспечно заметил Грациан и усмехнулся, разрывая лепёшку пополам. Отец вздохнул, отодвинул тарелку от себя и внимательно поглядел на него. «Сейчас начнёт рассказывать семейную историю. Дай Бог терпения и времени, мне ведь до вечера столько дел нужно совершить!»       — Послушай, Грациан. Ты толковый юноша, не пустоголовая картинка, которую пытаешься бессовестно разыгрывать перед отцом, — Михаил сложил руки перед собой и отвёл взгляд. — Видит Бог, я прощаю тебе многое — то, что другой отец терпеть бы не стал. Но сейчас, мой сын, настал важный момент в твоей жизни, и я хочу, чтобы ты всерьёз осознал это, — его ладонь тронула Грациана за локоть, а сосредоточенные, глубоко посаженные тёмно-синие глаза полыхнули решимостью. — Ты уже достиг возраста, когда юноши наделяются избирательным правом. Все границы пройдены, теперь ты уже настоящий, ответственный житель Империум Романум! И надобно понимать, какую обязанность ты берёшь вместе с правами… — отец подождал, пока он прожуёт невероятно вкусную лепёшку, и договорил: — Ты получил возможность войти в историю — многие мозаичисты так никогда и не удостаиваются подобной чести: делать мозаики для главного храма нашей империи! Только вообрази это, сын мой!.. — он надавил голосом на восклицание, и, хотя Грациан уже с утра начал приходить в себя и осознавать, какой подарок выпал ему в руки, напоминание взъерошило тревогой ему затылок. — Я хочу, чтобы ты отнёсся к этому заказу подобающе, не отвлекался на свои дурачества и помнил, что сделала твоя семья, чтобы ты оказался там, где есть сейчас…       — Отец, прошу, всё что угодно, только не пересказ нашей истории! — слёзно взмолился Грациан и сложил масляные ладони в просящем жесте. Конечно, он только играл — рассказ был неминуем и близок…       — Нет, уж позволь быть сейчас жестоким и всё же напомнить тебе, кто мы есть и кем мы были!       — Но это первое, что мы осознаём в своей жизни — даже раньше родителей! Ты рассказывал нам это вместо сказки на ночь, отец! — не унывал Грациан, кусая яблоко. Михаил покачал головой и неумолимо провозгласил:       — Твой прадед Лукьян был простым купцом, приехавшим торговать в Константинополь из Ладожской Руси… — Грациан, скрывшись за кубком, недовольно закатил глаза и устало зевнул. — Он не имел права даже вступать в сам город, мог торговать и жить лишь в строго выделенном для купцов поселении. Дела шли хорошо, товар раскупали, но однажды он прознал о хитрой торговой интриге, которую замышляли его товарищи, дабы обмануть императора, оставить его двор в дураках и резво покинуть земли империи на корабле. Они бы уехали с полными трюмами всяких дорогих товаров из Константинополя: шелка, пурпурные краски, пряности и украшения… А взамен хотели оставить поддельную пушнину. Лукьян мог заработать вместе с ними столько, что вернулся бы на Родину богатейшим человеком! Но совесть не позволила ему ни присоединиться к обману, ни оставить его без внимания… Он выпросил — всеми правдами и неправдами — короткой аудиенции у советника василевса и честно рассказал ему о готовящейся интриге. Тот выслушал его со вниманием и не стал отмахиваться, сообщил самому императору. Было решено провести тщательный досмотр привезённой пушнины, которую уже готовили для сделки. Знатоки, приглашённые василевсом, в один голос признали товар поддельным. Купцы были высланы с позором и пожизненным запретом торговать на землях империи. Лукьяна же пригласили лично к василевсу, и помазанник Божий сердечно отблагодарил его за преданность делу и городу, за чистоту совести и помыслов. Он спросил у нашего предка: «Какой награды ты хочешь? Я дам тебе всё, что ты пожелаешь — в границах разумного, конечно». И Лукьян попросил милости стать подданным империи, её полноправным жителем и служить на её благо. «На Родине меня посчитают предателем и сожгут, — добавил он. — Моя судьба — в ваших руках. Но дороги назад мне уже нет…»       — Император сжалился над простым купцом и даровал ему звание жителя Константинополя. Редкие иноземцы удостаивалась такой чести! В городе уже жила славянская община, но то были древние поколения, присоединившиеся чуть ли не к самому императору Константину, когда тот основывал будущий город… Наш предок, Лукьян, поселился к ним, выбрал в жёны прекрасную девушку из той общины и вошёл в состав гильдии торговцев. С тех пор мы чтим его память и его незапятнанную совесть. Всем воздастся по их поступкам — любил повторять Лукьян и мы храним его слова как девиз нашей семьи, Грациан.       — Но, дай угадаю, это ещё не всё? — стараясь не светить хитрой улыбкой, как можно невиннее спросил юноша и поглядел на отца. Его выразительный строгий взгляд немного остудил буйную душу.       — Не время для твоих увёрток, Грациан, — медленно произнёс отец и продолжил рассказ: — Да, это верно, здесь история не заканчивается. Как мы оказались почётными мозаичистами? Ведь Лукьян был простым купцом и никогда не брался за подобные ремёсла! А чтобы оказаться в престижной гильдии, требовались большие заслуги… Его сын, Иоанн, ещё не научившись ходить, сидел на полу и собирал из цветных камешков животных, растения и небо с луною. Тогда Лукьян подсунул ему смальтовые кубики — и ребёнок не стал играться с ними, раскидывая в беспорядочности, как другие дети, а начал скрупулёзно собирать из них знакомые себе картинки: дома, цветы, птиц… Как только он подрос, обучился грамоте, чтению и некоторым другим наукам, достойным жителя Константинополя, его отдали в подмастерья к мозаичисту. Работа эта трудная и черновая, тебе не понять, изнеженный ребёнок роскошной жизни, каково это — каждый день с утра до ночи раскалывать кубики смальты, драить мастерскую, терпеть грубости от учителя и мешать вонючие чаны с клейкой массой! Иоанн страдал, но выносил испытания с достоинством и многому научился, пока был слугой. Тот мозаичист хотя и обращался с ним жестоко, но дал ему хорошие знания. Иоанна начали приглашать делать мозаики в загородные дома и общественные места города, а ему едва исполнилось шестнадцать лет! — Михаил говорил с восторженным трепетом — Иоанн приходился ему отцом, и сыновняя гордость пылала даже спустя годы после смерти прославленного мозаичиста. — Вспомни, избалованный Грациан, что делал ты в свои шестнадцать? Лениво наслаждался играми и свободой, кое-как обучаясь у брата Дамиана искусству мозаики вместе с остальными моими детьми в роскошном доме! Мой же отец к тому возрасту давно прославил своё имя и работал невыносимо, до спазма в руках и теней перед глазами…       Грациан побледнел и чуть не выронил кубок из рук. Михаил, довольный тем, что уязвил его, выдержал паузу, дабы насладиться своим триумфом. Вот если бы он только знал, что не стыд и не раскаяние леденили сердце его сына… Грациан унял лихорадочно рвущуюся душу, едва имя единокровного брата прозвенело раздражающим хлыстом по клеткам его воспоминаний, воззвав к зверю — опасному и кое-как закованному в цепи. Если он вырвется, царапнет или лязгнет зубами!.. Грациан залпом осушил кувшин с водой и отмёл все чувства, смял в комок все мысли; нет-нет, нельзя предаваться ностальгии — она и ублажит, и ранит, в ней нет безмятежной чистоты… Михаил, тронув его за плечо, примирительно улыбнулся и добавил ласковее:       — Ну ладно, сын, не сокрушайся, судьбы у всех разные… Ему было суждено продираться и страдать, дабы мы с тобой жили в достатке и славе. Поэтому-то, Грациан, я и напомнил тебе семейную историю, чтобы ты знал: лёгкости в ней не было, и нам важно помнить об этом, когда мы принимаем наш дом, наши богатства и возможность для творчества как данность, как привычный расклад… Мой отец много раз напоминал мне об этом, ни разу не заикнулся обо мне в гильдии мозаичистов, чтобы я добрался туда своими силами и талантом. Тебе и твоим братьям я немного помог, но только ради того, чтобы вы не тратили времени попусту, а занимались на благо империи с молодых лет… И ведь знаешь, отчего я так строг к тебе? — Михаил взглянул на него с усмешкой. — Отчего требую с тебя больше, чем с других, и так переживаю о твоей карьере? Да, твой родной брат Симеон, сейчас работающий над мозаичным залом советника василевса, хорош и интересен, особенно в растительном орнаменте, но он выбрал потакать желаниям богачей, а это путь сладкий и губительный. Дамиан же талантлив лишь как учитель. Но ты… Я вижу в тебе особое восприятие искусства, вижу неповторимый стиль, который, в соединении с хорошей поддержкой государства, может дать тебе головокружительную славу! Славу не минутную, а вечную! — отец потрепал его по взъерошенной, чуть влажноватой макушке и завершил на вдохновляющей ноте: — Поэтому дерзай, мой сын, не гляди на то, что тебе придётся делать эту мозаику вместе с каким-то Юстином, кем бы он ни был. Вызнай его сильные стороны, но нагло не копируй, держись своего стиля и идеи, а его слишком не приближай к себе — помни, что вы как были соперниками, так и остались…       Грациан уже успел прийти в себя и выслушал наставления отца с почтением, но юношеским упрямством. Для чего ему соперничать с Юстином теперь? Они на одной стороне… Грациан поблагодарил отца и пообещал вести себя достойно, взял в дорогу яблоко, раскланялся со старшими родственниками, ещё не кончившими завтрака, и убежал к выходу. Наконец-то свобода! До ужина он должен успеть с визитом…              — Всегда рад помочь тебе, Грациан! — улыбался молодой хозяин дома, пока провожал его сквозь сплетения коридоров и лестниц. — Я с тобой остаться не могу — меня ждут во дворце, но ты можешь осматриваться сколько хочешь! Не только здесь, — мужчина толкнул дверь и пропустил его вперёд. — Будь моим дорогим гостем!       — Благодарю тебя, милый друг, — сердечно воскликнул Грациан и скользнул в открытую комнатку. — Мне нужна только мозаика, долго я утомлять твоих слуг своим присутствием не буду! — Грациан сделал вид, что осматривается, и тут же обратился к своему старому другу, Феофилу, который принял его так рано ради пустяка. — А ты не подскажешь… эти мозаики и правда авторства некоего Юстина из Студийского монастыря?       — Те, что в центре — точно его, — уверил друг. — Я знаком с ним лично и могу поручиться за то, что юноша он исполнительный, вежливый, аккуратный и чуткий к желаниям заказчика. Он приехал из монастыря недавно и создавал мозаики только в домах около Студита, но мне его горячо рекомендовали владельцы тех домов и сами монахи. Да ты и сам оцени его работы! — Феофил с восторгом махнул на мозаичный пол, а сам развернулся к выходу. — Но я вынужден покинуть тебя, мой друг. Распоряжайся моими слугами, как своими.       Шаги Феофила заглохли в сумеречных недрах большого особняка, а Грациан остался наедине с уютной комнаткой, выделенной для приятного провождения времени: музицирования или чтения. По периметру пёстрой грядой тянулись лежанки, кушетки, стулья — все обитые дорогой, расшитой цветами тканью. Окна зияли большими светлыми пятнами и ласкали кудрями зелени из сада. Такими строили себе комнаты для отдыха многие богачи, а уж наполнить их книгами или музыкальными инструментами — желание хозяев. Грациан же поглядел ровно в центр украшенного мозаиками пола и медленно подошёл, ступая по крупным кусочкам смальты осторожно и мягко, будто по хрупкому стеклу.       О, это ли творение рук и души Юстина — того Юстина, что сложился в образ приятный, но ледяной и жестокий? Грациан, с жадной дотошностью и гулко забившимся сердцем, разглядывал картинки и сюжеты, то удаляясь, то приближаясь — разве что не падал на колени, хотя так хотелось! Он и любовался, и разбирал по кусочкам эту мозаику; цельное изображение хорошо и сладко, но всякому ли по зубам разлепить все гениальные штрихи в нём? Узреть детали, красоты скрытые и доступные лишь такому же мастеру?..       Пасторальный сюжет как нельзя лучше подходил для любования, расслабления и отдыха: зелень лежала островками, дабы не искрить в глазах тошнотворной яркостью, а обособлять отдельные истории. Три девицы кружились в лёгком танце, воздев на головы нежные венки. Чуть поодаль загорелые крестьяне занимались жатвой золотых пышных колосьев. Пастушок следил за своим воздушным стадом серобоких овец, наигрывая на флейте простую трель, а его собака радостно лаяла рядом, виляя хвостом. Но Грациан увидел кое-что великолепное; не весенние цвета, не изящество фигур и не наивность сюжета растопили его творческую душу.       Страстность. Особая сила и красота таились в каждой детали этой мозаики. Равнодушный, холодный житель монастыря (пусть и не монах в строгом смысле этого слова) не мог с такой любовью выкладывать станы девичьих фигурок, «рисовать» их открытые смуглые руки и заставлять тугие каштановые локоны трепетать на ветру. Он бы не знал, как изумительно тонки ступни танцующих девушек и как живы, подёрнуты усталой, блаженной пеленой их остроносые лица. А пунктиры из маленьких, удивительных ласточек? Тот, кто сосредоточен на требнике и не поднимает глаз с распятия на чувственное, благоухающее небо, не может заметить резвого, стремительного полёта этих птиц!       Грациан вспоминал первую встречу с Юстином пару дней назад и то неловкое впечатление от его приторно вежливой, фальшивой личности; он не мог поверить, что один и тот же человек равнодушно отфыркивался от его приветствия и выкладывал бархатистую улыбку отдыхающего в тени платана крестьянского парня. Тот день, откровенно говоря, вышел скомканным и угнетающим: отец собрал совет, чтобы решить, кому из мозаичистов передать важный и трудный заказ из самого дворца — мозаики двух архангелов по бокам от Богородицы, и думал, что из-за своего влияния легко склонит большинство проголосовать за своего сына. Грациан чувствовал себя пристыженно на этом собрании, где обсуждались его работы и способность видеть прекрасное, а он не мог вставить и слова. В противовес отцу один из мозаичистов, изначально предложивший дать эту работу молодым людям, а не опытным мастерам, выдвинул своего кандидата — малоизвестного юношу, обучавшегося в Студийском монастыре и только пару месяцев назад зарекомендовавшего себя в столичных заказах. Он красноречиво описывал его достижения и невероятную прочувствованность образов, столь необходимую для таких святых и нежных фигур, как ангелы.       Проделав отличную закулисную работу, этот мозаичист склонил на свою сторону и уговорил целую половину гильдии, долженствующую голосовать на собрании. Мастера разделились на два лагеря и долго спорили, а Грациан, чувствовавший себя лишним, с интересом наблюдал за Юстином — тем, кто был его соперником. Какие только яростные доводы не приводились в пользу одного и другого! В достоинства Грациана записывали его знание столичных вкусов и стилей, следование канонам и лёгкость руки, а у Юстина отмечали свободное, лишённое претенциозных рамок воображение и острые, живые, оттенённые движением фигуры.       В итоге спор затянулся, и Грациана с Юстином попросили высказать свои мысли, а затем отпустили — совет хотел обсудить решение без них. Отец, провожая его к двери, схватил за локоть и коротко шепнул на прощание: «Дай понять этому мальчишке, что он никто, что он деревенская бездарность!». Грациан не понимал, отчего должен быть суров с ним… Если этот темноволосый, ни разу не позволивший себе запнуться или смутиться юноша достоин делать мозаику в храме вместо него, пусть будет так!       Они остались с монастырским мозаичистом в коридоре, и между ними раскатилось полотно глубокого и скорбного молчания. Грациан исподтишка и внимательно разглядывал Юстина, а тот — с ленивым пренебрежением и отчуждённостью — его. Обычно разговорчивый и способный поддержать лёгкую беседу даже с незнакомцем, тогда Грациан оробел и растерялся. Прошли долгие минуты, прежде чем он совершил глупость, а пока его пристальный творческий взгляд изучал Юстина.       Стройный, подтянутый юноша схожего с Грацианом возраста, телосложения и роста. Но в остальном — чистейшая противоположность: лицо его обтачивалось духовной греческой породой, нос был прямым и гладким, кожа сияла оливковым блеском — не крестьянская смуглость и не городской рваный загар, а губы, плотные и редко кажущие свой чувственный вид из-за молчания, горели лепестком алого гиацинта. Чёрные, лоснящиеся от молодости и силы волосы, чуть ниже уха, были зачёсаны на боковой пробор — совсем не по моде; два чудесных, соблазнительных витка падали на высокий лоб. Брови, густые и прямые, как птичьи хвостики, приносили на своих концах звёздную россыпь из мелких родинок на висках. Щёки совсем не худые, но и не полные — Грациан любил в своих моделях отрисовывать именно такие, пышущие жизненной силой. Большие, внимательные, идеально посаженные глаза («Хоть нарабатывай на нём руку для церковных святых!») взирали на мир настороженно, хлёстко и пронзительно. А ведь их цвет — как блестящие на солнце бочка спелых орешков — и короткие смешные ресницы, обрамлявшие веки, так и жаждали облечь теплотой и мягким, утешительным вниманием…       «О, я понимаю, почему ты мозаичист! — отвернувшись, Грациан позволил себе улыбку. — Эти глаза не могут и не должны быть равнодушны, когда видят мир вокруг! Чувствую, насколько праведным ты был в своём монастыре…» Решив, что Юстин просто играл для вида бесчувственную куклу и лишь холодно перебросился с ним чересчур официальным приветствием, будто они и не были ровесниками, Грациан напустил на себя беспечный восторг и со смешком обратился к юноше, как обратился бы к знакомому:       — Монахи и крестьяне — хорошие модели для мозаик?       — Грациан, ты позволяешь себе много фамильярности! — тут же парировал ему в ответ Юстин, не дрогнув ни одним мускулом лица. Руки остались лежать за спиной, а бурая заводь глаз заискрилась гневом. Грациан понял, что ошибся с тактикой. — Даже если мы не станем конкурентами, мы не сможем стать и друзьями. Чистый разум — для чистого искусства. Тебе бы не помешало подумать об этом…       — Извини, я вовсе не… — их прервали и вызвали обратно, да Юстин и не собирался дослушивать его лепет — равнодушно отвёл взгляд и позабыл о нём. Злость подстегнула Грациана вспыхнуть тёмными мыслями: «Да что он себе позволяет? Сам — никто и звать его никак, а ведёт себя так подчёркнуто вежливо, будто мнит своё величие не меньшим, чем у василевса!». Но гневаться он долго не умел, так что уже к вечеру забыл о стычке. Ведь и Юстина можно было понять: в новом, чуждом для себя месте со странными, по-другому мыслящими людьми… Грациан как-то слышал, что приезжие из поселений долго не могли свыкнуться с городскими порядками и обычаями, с манерой говорить и думать. Нечто там, на просторе, среди зелёных нив и серебристых морей, было проще и лучше.       «Да и мне нужно поучиться задавать первые вопросы!»       Поэтому теперь скорая встреча интриговала и смущала; после вчерашнего неожиданного визита Юстина к нему в театр («Да как он только вызнал это? Согласен, дело нехитрое, но повозиться ему точно пришлось!») Грациан сомневался, что когда-нибудь этот чудной мозаичист будет воспринимать его всерьёз. Правда, вчера, после спектакля, на один смазанный от восторга и возбуждения миг ему показалось, что Юстин не так уж далёк от бури чувств и забавного негодования… Он не монастырская кукла, прикормленная молитвой и обещанием вечного Рая когда-нибудь после! «Ох, мои мысли, мои мысли… когда-нибудь они меня погубят!» — беззаботно думал Грациан, обрадованный и успокоенный тем, что вызнал о своём новом партнёре.       Юстин — обитель страстей и фантазий необузданных и ярких…