Глава 8. Сожаление

      Раньше Грациана проснулось тошнотворное, болезненное сожаление. Прежде рассудка и памяти к нему вернулась грязь — не оттираемая грязь души, таившаяся все эти годы на дне, мерзкая, удушливая и отравляющая! Грациан медленно разлепил глаза и поморщился от острых иголок дневного света. Презренная жизнь, презренный он! Почему сон не длился вечно, почему избавлял от боли временно, как опий для смертельно больного, и отчего не мог обратить мир Божий в грёзы, беспечные и зыбкие?       Грациан ненавидел себя. Телесная слабость, давняя пагубная привычка, взращённая братом, и нелепые попытки блюсти чистоту изначально грязной души вырезали из него вчера доброе, достойное искусства сердце и положили вместо него комок отборнейших помоев. Грациан не хотел вставать, не хотел идти в священное место, где его ждал умеренный в помыслах и аккуратный в словах Юстин, и тем более не хотел прикасаться к чистому образу ангела, только расправившего крылья в мастерской его воображения. Теперь всё это обратилось в пустой звук, в показное бахвальство. Грациан сомневался, что человек, взлелеявший грех с родным братом, смел учить людей прекрасному…       Однако отринуть возложенный долг — значило бы совсем упасть в глазах отца и Юстина, которые ещё видели в нём только чудесную, забавную оболочку и ни капли ужаснейшего порока. Грациан тяжело встал с кровати, подгоняемый укусами совести, и привёл себя в чувство. Он выпил вчера мало, и голова казалась даже ясной — правда, на общее, отвратительное настроение это не влияло. Пусть Юстин решит, что он неумелый пьяница! Грациан с горестной усмешкой подумал, что так будет лучше, и взял на себя очередную, как сказал бы отец, сомнительную роль.       Из-за вчерашнего пиршества многие должны были спать до обеда, а Симеон так вообще любил поздно вставать, поэтому Грациан спокойно завтракал почти в одиночестве, не считая милого и ненавязчивого общества старых тётушек, уже мало пригодных для долгих застолий и возлияний. Он съел мало — удовольствовался ложкой каши, водой, разбавленной лимоном, и кисловатым яблоком, первым урожаем с восточных окраин. Накинув плечную сумку, Грациан собрал раздражающие локоны и скрепил их сзади простой заколкой — да, пусть он опять копировал женскую причёску, но его это сейчас мало беспокоило… На улице он набросит ткань на голову — всё равно солнце припекало, а Юстин привык к его экспрессии.       Константинополь с издевательской пышностью цвёл, хорошел и кичился своей нарядной, пошлой красотой, будто за ночь превратился в девицу лёгкого поведения, что приоделась в роскошные одежды и стремилась выдать себя за знатную госпожу. Грациан же видел все пороки родного города: нищета в маленьких боковых улочках перетекала в богатую размеренную жизнь главных проспектов, где гордо выхаживали ромеи в расшитых одеяниях и драгоценных камнях; редкие зелёные сады, вспрыснутые разноцветьем палитры юного художника, радовали глаз, но исторгали ужасающе дерзкие, приторные запахи цветущих деревьев, не понравившихся Грациану ещё вчера; там же, где отсутствовали сады и аллеи, уступая место резным фасадам, дворцам и белокаменным ансамблям статуй, жар вскипал из-под земли и обдавал лицо мощным потоком. Ни тени, ни отдыха, ни глотка свежести! Море, столь радовавшее приезжих гостей, милостиво одаривало берег серыми волнами и бросало на дома плети солёных, плохо освежавших ветров. Чем ближе становилось лето, тем сильнее Грациан желал спрятаться подальше от толстых, рыжевато-крапчатых стен — где-нибудь в деревне или… в монастыре, раз уж на то пошло. Он сомневался, что изменится, если попадёт туда, но рассудок его точно должен стать чище.       Собственный упаднический настрой мыслей и волновал его, и, парадоксально, вызывал скупую усмешку. Грациан чувствовал себя таким павшим и отвратительным, что сам Дьявол, с его историей и вспыхнувшей гордыней, казался скромным соседом по Аду. Синевато-золотистая, тягучая атмосфера храма охладила его пыл и мягко приняла под свои румяные мозаичные своды. Аромат ладана так мельчал среди местных огромных куполов и просторных апсид, что Грациан не морщился и не изливался в проклятиях к очередному терпкому запаху, которые его нос, а уж тем более сегодня, равнодушно воспринимать не мог. Недавно отслужили литургию: около алтаря горели свежие свечи, серебряные подставки были чисто отмыты от воска, а на кафедре лежал искусно переплетённый требник, с торчащей между страниц кожаной закладкой. Храм закрывался от свободного посещения, простой люд мог приходить сюда только во время больших праздничных служб или по личному разрешению императора. Молились и участвовали в священных обрядах здесь только приближенные ко дворцу и патриарху.       И, конечно же, в храм любезно допускались люди искусства, делавшие мозаики, фрески, алтари, иконы и церковную утварь. Юстин уже стоял посреди храма, под его самым большим куполом, недалеко от главного алтаря, и задумчиво разглядывал дальнюю виму, которую им предстояло расписывать. «Наверное, опять кропотливо подгоняет впечатления и эмоции для того, кто будет смотреть на мозаику ровно с этого места», — думал с усмешкой Грациан, пока подходил к нему. Они коротко обменялись приветствиями, Юстин в своей сдержанной, вежливой манере поблагодарил его за вчерашний ужин, но более о той странной встрече они не заикались.       Грациан медленно отошёл к боковой колонне и устало прислонился к ледяному мрамору. Отсюда виднелась только правая вима, где будет расположен один из архангелов, и бесконечно уходящие вверх этажи, ярусы, колонны, арки и мягкие, закруглённые элементы декора. В утреннем свете храм разгорался цветной россыпью звёзд: яркие мозаики купались в золоте богатых фонов, светло-розовый и нежный изумрудный мрамор текли блестящими реками по стенам святыни, а драгоценные камни, инкрустированные в алтари, рамы и посуду, вспыхивали жадным и красивым пламенем. Весь этот дикий, гудящий, необузданный свет полз между кудрявых капителей, узорных балюстрад и пухлых карнизов! Грациан, медленно выдохнув, на миг даже забыл о своём греховно-низком существе…       Юстин уже несколько раз с любопытством поглядел на него, ожидая провокационных фразочек или бурного веселья, за чем всегда следовали их каждодневные, ставшие обрядовыми, споры о будущем образе. Грациан не смотрел на него и блуждал взглядом по верху, по чудесным, в серебряной дымке святости, куполам, и думал о том, что более предаваться созерцанию он не сможет: ему нужна работа, усердная, местами нудная, но работа по исполнению мозаики. Юстин начал издалека, туманными оборотами про целостность идеального образа, надеясь этим расшевелить равнодушного коллегу и вызвать его на прежний горячий спор. Однако Грациан и тут промолчал, отдавшись на волю судьбы.       Юстин нахмурился и подошёл к нему поближе.       — Скажи, Грациан, ты, как и прежде, хочешь создать мозаику, наполненную по большей части земными чертами?       Грациан устало вздохнул и вяло скосил взгляд на коллегу. Разыгрывать утомлённого пиром юношу получалось гораздо проще, чем он думал, но только до этого момента…       — Откровенно говоря, мне уже безразлично, какой она будет, — тихая ярость — к брату, работе и себе — прорвалась сквозь выученную, а всё равно хлипкую актёрскую оболочку. — Ты всё настаиваешь на высоком образе — что ж, пускай он будет таким! Мы спорим вторую неделю подряд и ни к чему не приходим. Я устал от безделья и топтания на одном месте… — Грациан скрестил руки на груди и кое-как притоптал ком, желавший вырваться изо рта клубком обидных фраз. — Поэтому готов уступить тебе в задумке и уже начать проработку эскизов.       Договаривал он с трудом, чуть ли не стиснув зубы, и прятал взгляд от Юстина. Тот, недолго на него посмотрев, задумчиво хмыкнул и заговорил вкрадчивым, более мягким голосом:       — Знаешь, а я ведь только хотел тебе рассказать, что не до конца, но всё-таки убедился, насколько важно человеческое обаяние даже в христианском образе… — Грациан так неподдельно изумился, что поднял взгляд на него, и Юстин, довольный властью над его вниманием, со скромной улыбкой продолжил: — Да, именно так! Сегодня утром я ходил смотреть недавно открытые мозаики в одном храме. Они изображали сонм ангелов вокруг Христа. Мне стало дурно от этой отличной по задумке, но так ужасно исполненной картины! — Юстин искренне поморщился, когда отвёл глаза и ярко представил себе увиденное. — Нет, не подумай, что они выполнены совсем уж грубо и плохо… я бы даже сказал: они сделаны со всей любовью к церковным догматам, очень строго, изящно, светло и правильно. Но взглянуть на этих ангелов — и дрожь пробирает тело!.. — Юстин уже не мог сдерживать себя и резко, импульсивно заходил вправо-влево, стиснув руки за спиной; каштаны его карих глаз загорелись опасным пожаром негодования. — Все как один, Грациан, я не шучу! Их не отличить… Лица бездушные, бледные, вытянутые, с одинаковым набором черт и расположением глаз, у всех темноватые волосы, обрезанные под одну причёску, и, что самое страшное, похожие выражения, эмоции, мысли, если хочешь, хотя позы — разные! — Юстин, гневаясь на чужой пресный вкус и трусливое умение, казался смешон и артистичен: в своём остановившемся полумоменте яростного броска, с чуть нагнутой спиной, встопорщившимся волосами и наивным возмущением в глазах.       «А ведь ты рассказываешь про себя! Сам раньше был таким догматиком, и вот они, плоды их трудов…» — едва подавив улыбку, думал Грациан и мимоходом залюбовался экспрессией и лихорадочностью своего чудно́го коллеги. Всё-таки в нём сплелось много греческого — того свободного и мифического духа навсегда утраченного мира, где боги, хоть и языческие, так близко к земле, а люди — всего лишь плоды этих самых богов… Симпатичное овальное лицо, прямой аккуратный нос, глубокий и внимательный взгляд из-под двух тёмно-каштановых локонов — срисовать будет просто, но вот как быть с цветом… «Как добиться твоего роскошного цвета кожи и перенести его на смальту? — вопрошал у себя Грациан так, будто ещё надеялся, что это безумие найдёт выход, а не умрёт в глубине его сознания. — Это не безмятежная бледность, не румяная молодость, не болезненная желтизна и уж точно не крестьянская смуглость! Ни белый, ни розовато-бежевый, ни лёгкие оттенки коричневого тут не подойдут… Нужен цвет оливок — видно, вы вбираете их роскошный цвет своей кожей ещё с рождения, копируете, подобно живописцам, и потом подрумяниваете на ласковом, влюблённом в вас солнце! Но даже и этот цвет должен стать только оттенком, только лёгким напоминанием о том, где следует искать его природу, а вовсе не основной палитрой… Вот бы попробовать и смешать разных оттенков, которые используют для кожи, вместе, и добавить туда оливковый! Уверен, это дало бы результат…»       Тут же осадил себя и остановился. О чём он вообще думал? Как сделает архангела по образу Юстина и создаст гениальный цвет для кубиков смальты, чтобы выложить ими сверкающую и гладкую кожу?.. «Как же я жалок и глуп!» — с терпким презрением к себе решил Грациан и, видимо, так помрачнел, что Юстин, на минуту утонувший в своих мыслях, с жаром вернулся:       — Я вот что понял, Грациан: лучше признать свою ошибку поздно, чем не признать её никогда. Я всё ещё уверен, что образ ангела для церкви должен отличаться чистотой, непорочностью и быть лишён двусмысленных намёков, но… — Юстин надавил голосом и в упор посмотрел на Грациана, — но если при этом теряется душевная красота образа, его отличие от десятка других, подобных ему, или он скупо повторяет рекомендации на десяти листах от патриаршей коллегии, то… это не искусство. Это смерть, — Юстин говорил хорошо, складно и чувственно, не скатываясь в нервные эмоции. Когда он временно запирал свою страстную натуру, риторик в нём оживал с поистине актёрским талантом. Грациан, скрыв ладони за накидкой, больно пощипал себя за кожу: только не думать ещё и о том, что получится этого благородного и серьёзного юношу затащить в их порочный театральный хаос…       — Всё это я говорю к чему, — подытожил Юстин и распрямил плечи, чтобы и его голос, и вид внушали доверие. — Я готов добавить нашим ангелам особенных, утончённых черт, чтобы они отличались от бледных кукол в том храме, и даже с охотой выслушаю твоё мнение об этом, хотя ты понимаешь, что оно для меня иногда звучит очень спорно… При этом я не отойду от своих принципов, — Юстин легонько сощурил глаза, пронзив его внимательным взглядом, и наклонил голову вбок. — Какое твоё мнение об этом?       Грациан откровенно радовался, что коллега наконец-то увидел сухость и пустоту своих строгих убеждений, жадно вскормленных фанатичными монахами. Но вполне ощутить эту светлую, творческую радость мешало то, что звалось развратным поцелуем брата вчера… Горькая тошнота подкатила к горлу, и Грациану пришлось резко припасть к колонне и отвернуться, дабы сдержать позыв. Юстин, решив, что он падает в обморок, ловко схватил его под локоть, но Грациан тут же уверил, что всё в порядке, и настойчиво высвободил руку. Вот уж чьих прикосновений ему сейчас точно не хватало…       — Ладно. Пусть будет так, — Грациан вытер лоб от испарины и равнодушно поглядел на Юстина, хмурого и недоверчивого. Когда-то терпение должно было иссякнуть, и вот этот момент настал.       — Что с тобой? Ты болен? Или выпил вчера много? — Юстин его не презирал и, судя по хриплой дрожи в голосе, больше волновался. Грациан уже пришёл в себя после воспоминаний о вкусе поцелуя и снова ухватился за ужасно разыгранную сегодня роль:       — Я не болен, но выпил много, это правда.       — Нет, здесь что-то другое! — упрямо возразил Юстин, пронизавший его взглядом до щекотливого страха. Грациан обомлел и растерялся; маска, которой он прикрывал неумелого пьяницу, слетела как по щелчку, будучи на слабеньких ниточках мотивации: нелепый актёр рассеялся в сумраке. Юстин не торжествовал, но запросто мог бы. — Ты подвержен меланхолии?       — Да, — Грациан ухватился за спасительную ниточку и повёл бессмысленную сцену по другому сюжету. Тут-то он и попался:       — Почему ты так быстро согласился? Я ведь даже не спросил про ещё какие-нибудь варианты…       — Потому что я даю самый вежливый и приемлемый ответ, — жёстко парировал Грациан, устав уже и от разговорных сражений, и от необходимости белить свою честь перед этим юношей. — Ты такие любишь и предпочитаешь давать сам…       Вместо злости и раздражения Юстин на удивление улыбнулся и смиренно покачал головой.       — Ты мне мстишь за моё поведение в первые дни нашего знакомства… И, наверно, имеешь полное право, — он так просто и легко выплеснул жгучую правду, что Грациан смутился и вмиг почувствовал себя одураченным. Юстин не стал развивать тему дальше, словно она, как риторический вопрос, как философское изречение, должна была прозвенеть и растаять в воздухе, не дождавшись ответа, рассуждения или вывода. Грациан недоумевал: можно ли этот момент назвать переломным и давшим начало их дружбе?       Юстин же попал метко и больно:       — Поссорился с роднёй? — Грациан, отвернувшись, чтобы скрыть корку ужаса, покрывшую лицо, быстро кивнул. — Всё это преходяще и, уверен, скоро станет лучше… Хотя моему мнению не следует доверять — в семейных связях я ничего не понимаю.       Он так умело, тонко и грустно иронично подшутил над собой, что Грациан больше не мог разыгрывать безжизненную куклу и, обернувшись, искренне рассмеялся. Юстин сдержанно подхватил его смех и задумчиво, смущённо покачал головой. Когда они оба успокоились, он повернулся в сторону вимы и предложил:       — Раз ты не болен и не в меланхолическом состоянии, давай заберёмся на галерею, опоясывающую купол, и посмотрим на место будущих мозаик поближе… Всё-таки мы глядели на них снизу, а нам, как создателям, нужно ещё почувствовать рабочую поверхность, потрогать стены и рассчитать высоту и ширину лесов, чтобы строители уже начали их делать.       Грациан согласился, и наконец после долгих недель созерцания они занялись чуть ли не впервые ручной работой: сначала крепко держаться за витые поручни и осторожно передвигать ноги по крутым ступеням, затем жадно гладить готовые, выбеленные стены, тоскливо пустующие без мозаик, и скользить ладонями по перилам, осторожно заглядывая вниз. От высоты захватывало дух! Грациан, как и все молодые люди, получившие отличное образование, изучал этапы строительства, историю и архитектуру главного храма своей империи, но сейчас, глядя с такой вершины вниз, на серебряную рябь дымки и пыли, скрывавшую яркий алтарь и плитки пола за призрачной безвестностью, он поражался, как люди прошлого вообще дерзнули взобраться на подобную высоту, так близко к небу, и покорить её, выточить здесь коридоры и переходы, галереи и купола! Юстин разделил его восхищение и шёпотом признался, что с самого детства мечтал побывать на одной верхних галерей святой Софии; монахи его монастыря только и грезили об этом.              Дальнейший план они составили там же, облокотившись на массивные перила и давая свету из широких окон нежно падать на их лица. Сначала Грациан передаст в гильдию запрос на строительство лесов — их возведение всегда сопровождалось дикой бюрократией, ведь они портили вид храма внутри, а это могло разозлить самого василевса. Пока их будут сооружать и элегантно драпировать какой-нибудь тканью или полотном, чтобы громоздкая конструкция не выделялась на фоне изящных вим, Юстин и Грациан начнут проработку образов.       И только на слух это казалось легко и быстро. Несмотря на сегодняшнее признание Юстина, Грациан хорошо осознавал, что они будут долго и надрывно спорить об окончательном облике архангелов. Один станет излишне прорабатывать мелочи, второй — раздражится от их наличия и влепит святому лику сладостную ухмылку. По цветам у них тоже имелись различия… Поэтому назвать случившийся разговор победой Грациан бы не стал.       Юстин пообещал, что ближайшие дни они будут подниматься к вимам, готовить первые эскизы, которые покажут друг другу, а затем переберутся в крохотную мастерскую, чтобы доработать их окончательно, развести нужные краски и начать цветной перенос на стену храма. В качестве такой мастерской коллегия благодушно выделила им одну из запущенных комнаток в хозяйственной постройке на территории храма — иначе бы сидеть, обложившись листами, графитом и палитрой, им пришлось бы прямо на галерее. Грациан уже видел эту убогую каморку и тоскливо вздыхал: это вам не светлая мастерская, что была у брата Дамиана, — с дубовым столом, широкими окнами и любопытными скульптурами на полках! Здесь даже стол уже заметно подгнил и качался… Юстин посмеивался над его брезгливостью и обещал, что как-нибудь расскажет о своей даже не мастерской, а о маленьком пристанище в ризнице церкви, куда его отправили для создания мозаики в качестве практики — или наказания, в этом монахи были изощрённы…       Воодушевлённый, Грациан вернулся домой и там вновь встретил своё горе, своё беспокойство души и свой порок… Симеон, выглядевший свежо, опрятно и скромно, окунул его в мерзкие воспоминания, однако ни одним своим взглядом, улыбкой или жестом не выказал насмешки или превосходства. Грациан же знал, что всё это — обманчивая плёнка, за которой разверзалась похотливая душа и жестокое сердце. Он поклялся себе не общаться с братом наедине — только при других родственниках, хотя и сам понимал обречённость этого плана. Симеон поселился в том же крыле, где жил он, и это затрудняло игнорирование. Чем дольше они будут оттягивать серьёзный, болезненный разговор, тем опаснее и безумнее может стать их очередная выходка. Грациан это понимал и всё равно избрал путь меньшего сопротивления.       До ужина время пронеслось быстро и спокойно — Грациан сходил в театр, хотя репетиции сегодня не было. Откровенно говоря, он просто прятался в его глубоких тёмных недрах и унизительно пережидал часы, в которые брат Симеон мог бы донимать его, будь он дома. Позор, стыд! Он боялся своего младшего брата! Грациан зашёл в мыслях дальше: если бы его статусу мозаичиста с императорским заказом даровали свободу, он бы незамедлительно покинул город на месяц, два — безразлично, только бы убежать от пылающего взгляда! Злость отца его тоже останавливала: любовь Михаила, хоть и была огромной, всепрощающей и глубокой, сильно бы пошатнулась, узнай он, что один из его сыновей намеренно избегает другого без видимой на то причины или ссоры. Отбиться какой-нибудь интрижкой, борьбой за сердце некоей девушки, за которую они соперничали, точно не удастся… Отец, с его яростным почитанием семейных связей, счёл бы это настоящим оскорблением!       Так Грациан до самого крайнего мига просидел в пустом театре, что корнями уходил вглубь испещрённой трагедиями земли, и лениво декламировал отрывки будущей роли. Потемневшие от влаги и времени стены слушали его хмуро и с осуждением, хорошо помня, на что он способен и какую страсть выплёскивал раньше, взамен этих колючих сухостоев-диалогов. Через два дня состоится премьера той новой постановки о Луне и человеке, в которой играл Грациан. Он немного переживал, особенно на заключительной репетиции, но на саму пьесу выходил с горячей головой и холодными руками — долго сдерживаемые страсти наконец покидали его, обращаясь в персонажа и его яркую, иногда печальную жизнь. Грациан видел иронию в том, что премьера состоится накануне дня создания Константинополя: откровенный и, как бы сказал Юстин, с блеском пошлости сюжет предварял дату основания империи, считавшей за основу духовно-моральные, традиционные ценности развития общества! Грациан кисло кривился от этих словосочетаний — в них много лжи, двуличности и бахвальства; люди же в империи хотели жить свободно, не задумываясь о том, что им смотреть, о чём дискутировать и какие проблемы поднимать.       Но, пожалуй, за такие мысли Грациана бы точно исключили не то что из гильдии, а из ворот Константинополя!       Вкусив прохладный сумрак одиночества, он побрёл домой. Большая часть вчерашних гостей, оставшись на поздний завтрак, разъехалась по домам: у всех были дела и семьи, нуждавшиеся в их внимании. Но те, кто решил продлить себе пир, не ошиблись: на кухне и правда ещё остались продукты и даже готовые блюда, недоеденные вчера. Грациан надеялся быстро мелькнуть за столом и тут же уйти в свои покои, сославшись на работу и составление эскизов — это ведь было недалеко от правды. А уже там, в череде просторных комнат, упиравшихся в конец крыла, он закроется и будет в безопасности — если только брат не обезумеет до такой степени, что решится проскользнуть к нему через покатые карнизы окон, чем подвергнет свою жизнь риску… Взвинченный вчерашним поцелуем и наглостью, Грациан уже не мог отметать и такие чудовищные догадки!       К несчастью, все его надежды ловко ускользнуть с ужина обратились в прах: отец, сегодня менее загруженный бесконечными разговорами с родственниками, громко позвал его и попросил пересесть ближе. Рядом с ним, по левую руку, с невиннейшим видом сидел нежный, ясноокий Симеон — воплощение благочестия и христианской любви! Грациан почувствовал, как затряслись руки, и быстро спрятал их под накидку; лицо не скосило от животного, беспричинного страха только из-за актёрской привычки.       — Поди сюда, Грациан! Садись рядом с отцом и братом, хоть поговорим немного! — Михаил светился от счастья — оба его сына, так долго не разговаривавшие друг с другом, теперь в мире и спокойствии окружали его. — Мы тут с Симеоном обсуждали всякие новости Константинополя и то, как поменялась гильдия… А ты знал, как, оказывается, различны вкусы в городе и провинциях? — отец радовался, как ребёнок, будто впервые узнал об этих отличиях, а не всю жизнь кропотливо исследовал их сущность, будучи тем, кто меняет вкусы и направления гильдии. А всё его ликование исходило от Симеона, лживо покорного, словоохотливого и любившего манипулировать любимыми темами отца.       Чувствуя на себе его вроде бы спокойный, но обжигавший взгляд, Грациан, скованный в движениях и нервный в улыбках, сел за стол и блекло вкатился в беседу. Голос Симеона тёк слащавым медовым потоком и першил в горле. Отец подначивал его на новые рассказы, и младший брат охотно делился тем, как продвигались его заказы, сколько платили и какой хороший подмастерье ему достался. Грациан вяло и коротко, только из нежелания огорчать отца, говорил о своей карьере и предстоящей работе. Юстина он всеми силами хотел сокрыть от грязных, алчущих глаз Симеона, но отец бодро и с привычным недовольством поведал о том, какими жертвами они получили долгожданный заказ — только с условием, что их с Юстином силы объединятся… Грациан резко поднял взгляд на Симеона, а тот, загадочно улыбаясь, внутренне полыхал от коварного любопытства и немых вопросов: «Я угадал или нет?».       Грациана чуть не затошнило от волнения; если его брат доберётся до Юстина, о добром мнении к себе можно будет навсегда забыть! Но видно, это заинтересовало Симеона слишком мало — куда больше его волновал сам Грациан, его движения, слова и манера держаться… Сам юноша чувствовал, с какой жадностью вбирали каждый его жест и поворот головы, а редкую улыбку развратно, пошло испивали до дна. Тот, кто ничего не знал о них с Симеоном, вряд ли бы догадался по этому миловидному лицу, что сейчас его обладатель изнывал от греховных мечтаний. Однако сам Грациан неловко елозил на месте и сгорал со стыда от этого пристального, хоть и воображаемого облизывания его образа. Симеон, безусловно, соскучился по нему — но соскучился той ревностной, жадной, вбирающей в себя без остатка скукой, от которой лучше бежать, заметив её на горизонте…       — Общаешься ли ты с Дамианом? — внезапно спросил отец Симеона, и тот выдал своё поддельное изумление лёгким взлётом бровей. Вальяжно откинувшись на стул, он ответил:       — О да, но очень редко! Ты знаешь, отец, мы принадлежим немного разным школам мозаики, хотя все и обучались у него… У нас различные видения искусства: я отдаю предпочтение орнаментам, его это раздражает пуще всего на свете. Да и жизнь его бурлит с отчаянной скоростью: ученики, семья, двое чудесных детей… Нет времени на бестолковую болтовню! — Грациан задрожал, вновь услыхав о старшем брате и окунувшись в его настоящую, сегодняшнюю жизнь. Руки под столом задёргались так сильно, что пришлось сжать их между колен. Навязчивые картинки горячим обручем вились вокруг головы, смыкая тьму перед глазами.       Отец сокрушённо покачал головой и вздохнул:       — Ужасные события не забываются так просто! Я уверен, он до сих пор себя винит и по ночам видит кошмары… Только не признаётся. — Грациану подурнело от духоты, запаха мяса и вина; Михаил же, ненавидевший трудные темы за столом, сразу воодушевлённо добавил: — Но я счастлив, что он немного оправился после той трагедии, а жена подарила ему замечательных близнецов! Я ведь ездил к ним, — Симеон заинтересованно подался вперёд, вопросительно глянул на отца, поощряя его на дальнейший рассказ, и допил вино из кубка. — Только без Грациана — он тогда работал над важнейшим заказом и пытался уложиться в сроки, чтобы не разозлить заказчика — военачальника…       Грациан мысленно усмехнулся: он специально затянул создание мозаики, чтобы не ехать. Две бессонные ночи были ему слаще, чем сытный день, проведённый в обществе Дамиана.       — И какие резвые эти его мальчишки! — продолжал дивиться отец, хотя роль деда уже давно должна была ему приесться. — Дамиан ведь разрешил взглянуть на них, только когда им исполнилось по три года… Здоровые, круглолицые, румяные! Я вдоволь наигрался с ними, пока гостил в доме. Хотя полагаю, что в обычной жизни они невыносимы для своих родителей и те наверняка устают…       Отец подробно скатился в обсуждение своих внуков, а Симеон, ни разу не ездивший к старшему брату за эти три года, слушал с охотой и улыбками, даже как будто искренне умилялся чужому семейному счастью. Дамиан имел большой особняк в пригороде Константинополя, куда стремились убежать от духоты и суеты большой столицы все привилегированные чины. Местность с её роскошной природой напоминала сказку, и построить там свой домик мечтали многие. И если этот пригород находился на севере, то место, где более скромно обретался Симеон, располагалось южнее. Поэтому-то возможность пересечься для двух братьев стремилась к нулю.       — Ох, Грациан, будь так любезен, — отец ласково обратился к нему и взмахнул пустым кубком. — На правах виновника торжества, побудь радушным хозяином и разлей нам с твоим братом вино! Знаю, надо быть поумереннее, да ведь и праздник уже прошёл, а скоро — следующий, но как не пить, если впервые за много лет меня окружают два моих талантливых сына?       Грациан фальшиво улыбнулся и неохотно встал из-за стола. В любой другой день он бы с радостью заменил отцу не только виночерпия, но и преданного слугу, выставлявшего блюда на стол, но сегодня каждое его движение вязло в цепком взгляде Симеона. Брат физически опутывал его тело, скользя глазами по рукам и торсу, а каждая его усмешка — внешне добрая, ответная словам отца — щипала за сердце, звеня отравленным украшением. Грациан подошёл к углу стола, встав между братом и отцом, взял полный тёмно-бордового, терпкого напитка кувшин и налил сначала главе семейства. Потом обошёл стул Симеона и остановился рядом с ним, но как можно далеко от его тела, и попросил поставить кубок ближе. Симеон, усмехнувшись, исполнил его просьбу не до конца и подвинул кубок от себя, но так, чтобы Грациану всё равно пришлось касаться его плеча. Руки тут же задрожали, ощутив горячее, напряжённое тело, готовое для губительного прыжка… или развратной ночи.       Грациан засмотрелся на его профиль, точено-спокойный, изысканный и пропитанный грехом, и струйка вина, упущенная его вниманием, опасно качнулась в сторону. Симеон тут же ловким и словно подготовленным движением схватил его руки и помог удержать кувшин. Грациан бы его выронил, но Симеон теперь сам держал посудину вместо него. Он умудрялся мелко и незаметно поглаживать его пальцы и тыльную сторону ладони, пока кубок бесконечно наполнялся. Грациан прекрасно знал, что брат мысленно смаковал эту сцену у себя в голове, ещё когда отец попросил его поухаживать за ними.       Наконец, кувшин, совместными усилиями, поставили на стол, а в кубке плавали бордово-рыжие блики свечей. Симеон благодушно улыбнулся и легонько тронул его за плечо:       — Будь аккуратнее, мой милый братец! Но если что, я всегда приду на помощь… — последнее сказал, намеренно обдав его щёку тёплым, с привкусом граната дыханием и сел обратно. Нетрудно было догадаться, о какой помощи он говорил… Грациан мог наизусть перечесть его уловки и методы соблазнения, многие из них пошло сияли топорностью и безвкусием, но всякий раз он глупо на них вёлся. Да и как тут не вестись, если тебя добиваются не хуже, чем дочери императора?..       Грациан вернулся на место и, видно, так побледнел, что отец, заметив, как он молчалив и даже не притрагивается к любимому сорту вина, обеспокоенно спросил:       — Сын мой, что с тобой? Ты болен?       — Нет, просто переутомился на работе… Был хлопотный день, — сухо ответил Грациан и устало взглянул на отца, надеясь уйти хоть теперь.       — Ох, так что же ты не сказал? — Михаил расстроенно покачал головой и потёр всю в седых волосках бороду. — А то я заставил тебя прислуживать нам… Вот почему кувшин в руках у тебя трясся! — отец сочувствующе похлопал его по плечу и тут же повернулся к Симеону с радостной просьбой: — Помоги брату дойти до покоев, а то он такой бледный, что я боюсь, рухнет где-нибудь ещё… Да и вам, мальчишкам, наверняка есть что обсудить без вашего старика! — Михаил задорно подмигнул Симеону, а тот благодушно рассмеялся — словно темы их обсуждений невинно колыхались от девушек до мозаик. Грациан, сойдя на тонкий испуганный голос, попробовал разубедить отца:       — Да я сам дойду, правда! Не нужно беспокоить Симеона…       — Не противься, дорогой сын. Мне самому будет спокойнее, если брат сопроводит тебя…       Спорить дальше было бы безумно подозрительно, Грациан и так весь вечер вёл себя непривычно и странно. Симеон легко и беззаботно улыбнулся ему, кивнул и встал из-за стола. Грациан тоже поднялся, и они вместе отправились к ближайшему коридору. Когда бурная столовая с её пышными возлияниями осталась позади, Симеон нежно прильнул к нему, обнял одной рукой за талию, а второй схватил его локоть. Грациан отпрянул, но было поздно: брат, сверкая хищным, лукавым взглядом, крепко держал его и говорил чуть ли не в губы:       — Я не отпущу тебя, братец, пока не увижу, что тебе хорошо…       Пальцы жадно огладили его с поясницы и до спины, а ещё опасно коснулись ягодиц. Липкий, отвратительный, тяжёлый змей греха начал разворачивать бесконечные кольца в груди Грациана; от быстрой ласки всё тело напряглось и замерло в трепетном ожидании. Грациан беспомощно гнал от себя этот морок и со стыдом напоминал себе, что это был его собственный брат…       — Да не переживай ты так, Граци! — Симеон властно повёл его вперёд, добросовестно исполняя роль заботливого брата. — Я не такой дурак, чтобы подвергать нас опасности. А это так… острая как перец встряска для тебя.       — Если ты не покинешь мою комнату, как только доведёшь до неё, я выгоню тебя силой, — ледяным тоном произнёс Грациан, но Симеон только рассмеялся. Окатив его таким же ледяным взглядом, он глухо ответил:       — Ты и сам знаешь, что не сможешь…       Грациан знал, на чём зиждилась его уверенность: как ни странно, это их отец. Симеон всегда располагал его благодушием, а их долгую размолвку, если откровенно, Михаил всегда ставил в вину именно Грациану, изредка журя его за излишнюю горделивость. Поэтому если они вновь поссорятся — да так громко, с драками и обвинениями — отец встанет на сторону бедного младшего сына, приехавшего из такой дали ради желанной встречи с братцем, а получившего жестокое обращение… А позорной тайны не выдашь: тогда они оба погибнут — даже главу семейства никто не осудит, если узнают, почему он убил собственных, погрязших во грехе сыновей…       Грациан расфантазировался. Конечно, вряд ли отец их убьёт, но для него они точно умрут — навсегда.       — Ну, что же ты так помрачнел? — увещевающим, ласковым тоном спросил у него Симеон и нежно погладил по щеке. — Я не твой враг, вовсе нет! Скорее, преданный до одури друг… Ты знаешь, на что я готов пойти ради тебя.       — Это и пугает, — пробурчал Грациан себе под нос, а младший брат залился смехом. Они молча и спокойно прошли коридорами и залами; мимо неслись слуги, поэтому Симеон больше не смел докучать разговорами или прикосновениями. Около своих покоев Грациан хотел зайти первым и, коротко распрощавшись с братом, закрыть дверь перед его носом, но сжалился: это ведь и правда было грубо, Симеон, кроме того дерзкого поцелуя, который, между прочим, Грациан одобрил сам, держался хорошо и достойно, умел сковывать внутреннего демона рамками приличия.       Возможно, Грациан дал слабину, когда впустил его к себе. Симеон с восторгом оглядывал комнаты в его крыле: зал для гостей, небольшая мастерская, спальня, отдельный читальный зал с видом на сад и даже закуток с претензией на гардеробную. Каждая вещь сияла благородством, вкусом и размеренностью — Грациан не любил грузную роскошь. Симеон, прикрывшись наивным разглядыванием, медленно дошёл до его спальни, но там и остановился. Сцепив руки в замок, он вальяжно потянулся и выглянул в окно. Конечно, привлекательно выгнуться он тоже не забыл.       — Какой чудесный у тебя вид из спальни, Грациан! Это же так прекрасно — каждый день просыпаться с такой красотой перед глазами…       — Симеон! — Грациан подошёл к нему и, постаравшись сурово нахмуриться, сложил руки на груди. — Нам нужно с тобой поговорить. Ты понимаешь, о чём я.       Симеон понимал — судя по мелькнувшему серьёзному лицу, когда он разворачивался, чтобы уйти от окна. Но когда он в беспечном прыжке оказался поблизости от широкой кровати Грациана, лицо его румянело от дурашливой весёлости и совершенной наивности.       — Ну говори, мой милый Граци, а я пока полежу на твоей кровати… Боже, какая она мягкая и приятная! — Симеон с детской беспечностью упал на его постель, раскинув руки в стороны. Грациан не мог ругать брата или обвинять его в невежливости — в детстве и юношестве они и правда были так близки, что взять друг у друга вещь, не спрашивая, стало нормальным. Симеон расщелкнул застёжку своей верхней накидки и отбросил её, оставшись в длинном хитоне и льняных штанах. Закатанные до локтя рукава обнажали красивые руки с золотистой, чуть загорелой кожей. Грациан едва заставил себя отвести взгляд, сел на краешек кровати, чтобы не видеть разнеженное, призывающее лицо Симеона, и строго начал:       — Ты ведь понимаешь, что совершённое нами — тяжёлый грех. И грех оттого более ужасный, что мы по крови — родные братья…       — Ты бросаешься одинаковыми доводами каждый раз, Грациан, — кровать позади ощутимо прогнулась — Симеон осторожно полз к нему. Вот тёплое дыхание обдало выпавшую прядку из причёски, и Грациан снова почувствовал себя сдавшимся без боя. — Неужто не найдёшь что-нибудь новое? Да и сам посуди: множество людей живёт во грехе гораздо более серьёзном, чем мы с тобой. Мы, по крайней мере, никого не убивали… — мерзкая дрожь пробежала по телу, Симеон тут же загладил её тем, что мягко обнял со спины Грациана за плечи и легонько растёр их. — А то, что мы братья, не делает из нас каких-то уродов. Если мы станем жить в одном доме, ни одна грязная собака не посмеет распускать про нас сплетни, дескать, мы в чём-то замешаны… Зато, если ты захочешь жить с каким-то другим мужчиной, слухи вспыхнут моментально! Вот тебе и преимущество быть братьями… — усмешка золотилась около его шеи; Симеон потёрся щекой о его затылок. — Люди будут думать, что между нами просто крепки семейные узы или мы помогаем друг другу деньгами и жильём.       — Сам-то слышишь, что говоришь? — Грациан закрыл глаза и выдохнул, подавив тихий стон. Губы брата незаметно со слов перешли на воздушные, мелкие поцелуи. — Ты безумен, ты болен, Симеон… Мы оба больны.       — Тогда я не хочу выздоравливать, — Симеон убрал за ухо его выпавшую прядь и ловко расстегнул накидку. Грациан позволил стянуть её с себя. Ладони с безобразной откровенностью огладили его грудь, живот и бёдра. Грациан попытался их откинуть и тут же получил яростную порцию оглушающих засосов на шее. Симеон прилип к нему, как паразит, как наказание, как чудовищная расплата за всё мерзкое, когда-либо совершённое человечеством.       — Мой красивый, чудесный Грациан… — брат целовал с такой бешеной скоростью, что Грациан не успевал делать глотки воздуха, задыхаясь уже и от простой ласки в шею. — Знаю, ты несколько обижен на мой проступок в прошлом, но я ведь уже тысячу раз извинялся… Это был акт необдуманной, подростковой мести! Я просто хотел, чтобы ты почувствовал ту ревность, от которой я сгорал все годы, что мы были вместе… — Симеон забрался ладонью за его широкий ворот хитона и с вожделенным стоном погладил горячую, чуть влажную от пота кожу. Пальцы чувствительно цеплялись за соски, и Грациан шумно выдохнул, откинув голову назад. Симеон поймал его лицо в жадные поцелуи и лизнул в уголок губ — куда единственно мог добраться.       Безумие крепчало и накалялось греховным соком. Волосы Грациана рассы́пались по плечам — то отлетела жемчужная заколка.       — Боже, ты меня что, намеренно соблазняешь? — со страстным гневом шептал ему Симеон, путаясь носом в прядях. — Ты и так безумно красив, а ещё сделал эту ужасную женскую причёску, и теперь я хочу тебя… — рука скользнула к поясу и грубо сжала бугорок на штанах; Грациан вскрикнул — в сладостном и горьком порыве. — Хочу тебя так сильно, что, боюсь, напугаю тебя этим вожделением! Но мы так долго не были вместе…       И какие тут серьёзные разговоры? Грациан каждый раз проигрывал, потакая своей неутолимой жажде, а братец, то подставляя, то подставляясь, окунал его ещё глубже в омут с беспросветной липкой грязью.       Симеон раздел его, уложил на кровать и так тщательно обласкал языком, не упустив ни одного местечка, что Грациан лежал красный, смущённый, закрыв ладонями лицо. А затем случилось безумнейшее грехопадение, узнав о котором, Господь бы решил, что обошёлся с Евой и Адамом ещё слишком сурово — вот за такое следовало бы карать вечным изгнанием, да сразу в Ад! Симеон то растягивал его и мягко двигался в нём сам, то предлагал себя и резво скакал на нём, доводя до полуобморочного состояния. Грациан истощился так, что всё воздержание за последние годы было окуплено сполна. Симеон не мог отлипнуть от него и потом, когда за окном стояла суровая полночь, а их комната прела от запретных жидкостей и телесных ароматов. Он жадно целовал его губы, слизывал капельки пота, не упустил ничего, что исторгла из себя его опавшая и пульсирующая плоть.       Грациан лежал на взбаламученной постели, прибитый штормом страсти, и с презрением к себе осознавал новую реальность: он — мерзкий сластолюбец и слабый волей человек. Он потакает порочной жажде родного брата и добровольно спит с ним, разделяя утехи и наслаждения столь непотребные, что даже между законными супругами они показались бы развратными. Но что ещё хуже: он не может образумить младшего брата и наставить его на истинный путь, потому что долгое воздержание, расцветшее благодаря внутреннему порицателю, который запрещал греховные связи с другими мужчинами, вытекает в безумство, когда знакомое и обещающее удовольствия тело находится рядом и совершенно доступно. Даже если бы Грациан путался со своими друзьями или хоть с тем автором пьесы — это было бы не так стыдно и гнусно осознавать.       «Я должен принять эту тьму и начать её искоренение», — думал, позволяя брату обнять его и лечь рядом. Грубо оттолкнуть человека, доводившего его несколько раз до судорожного хрипа, Грациан не сумел — иначе сам низведёт себя до уровня животного. Но ведь когда-то и с чего-то лечение точно придётся начать…              На следующий день он, избегая прямого взгляда Юстина, взобрался с ним к куполу и они ещё раз осмотрели места для мозаик. Юстин попросил его сделать первые наброски будущего образа, чтобы они уже могли с чем-то работать, но Грациан пришёл с пустыми руками и развороченным сердцем. Поэтому они уселись прямо там, на полу галереи, и ленивый ученик, не выполнивший своего домашнего задания, покорно начал рисовать. У Грациана совершенно не было ни настроя, ни вдохновения, ни желания, но что-то выдавить из себя он должен был, раз вчера повёл себя так недостойно и утомился братской любовью.       Юстин заметил, что он напряжён и явно потерян в своих мыслях, и сильно не давил насчёт эскиза, однако счёл нужным рассказать одну новость — или, скорее, глупый слух; никто тогда всерьёз это не воспринял:       — Мой наставник из гильдии мозаичистов сказал, что во дворце императора витают сомнительные иконоборческие настроения… как будто и сам император их разделяет! — Грациан, на время отбросив мысли по поводу брата, обернулся к Юстину и впервые за их встречу посмотрел на него прямо и с удивлением. — Вряд ли всё идёт к возвращению иконоборчества, как было сто лет назад, но ведь и сам патриарх, близкий императору и даже, говорят, воспитывавший его, придерживается таких взглядов… В общем, пока ничего волнительного, но знать стоит.       — Императору Феофилу всего девятнадцать лет, — напомнил Грациан и постарался беззаботно улыбнуться. — Вряд ли в столь юном возрасте ему придёт в голову устраивать гонения между христианами только по их принадлежности к художественной школе и раскалывать общество на непримиримых врагов. У нашей благословенной империи сейчас есть проблемы куда важнее…       Юстина его ответ вроде бы успокоил — восточные границы всегда испытывали проблемы и окружение императора постоянно беспокоилось о них, так что в этом плане иконоборческий закон казался отодвинутым на задний план. Но лёгкая тревога в нём осталась, Грациан это видел; да и сам он не сказать чтобы быстро выбросил зависшую грозовую тучу над их головами. Оба они прекрасно понимали: если этот закон примут, да ещё в том же виде, что и сто лет назад, искусство выродится в сухое безжизненное поклонение орнаментам — совсем как у османских ханов, только вот те долгими веками обтачивали своё изумительное мастерство и могли в тоненьком стебельке передать живость и страсть своего народа.       Ангелам, какими бы они их ни задумали, выпадет горестная судьба остаться в набросках или уйти в забвение после очистительных и цензурных мероприятий. Грациан помотал головой, отгоняя очередные тёмные мысли — в последнее время он из них только и состоял…