Глава 7. Сожаление

      С этим горьким, отчаянным на привкус чувством начинал свой день Валентино. Раскрытая только в области лица и груди мозаика ждала его, а он позволил себе расслабиться и увлечься её трагедией, неизбежной и прорвавшей его личные тяготы. Ночью ему больше не снились кошмары — как и обещал Марко, но утром пришлось звонить брату, а это испытание в чём-то и похуже кошмара. Александр не жалел слов и денег дорогой международной связи и жёстко прошёлся по нему:       — Скажи, братец, не вернул ли ты Марко снова себе в друзья? — когда они говорили на эту тему, Александр всегда от волнения переходил на русский, который матушка привила им с детства. Валентино, не смея обманывать того, кто был ему самым близким человеком с первых минут жизни, ответил уклончиво:       — Я не могу его избегать, мы — коллеги, и он мне помогает адаптироваться в чужой стране…       — Только вчера я узнал, что вы делите одну комнату! — жестоко парировал Александр, будто и не слышал предыдущей фразы. Голос его сделался низким и безжалостным. Валентино поморщился и нервно потёр лоб:       — Это было ожидаемо. Совет решил, что так нам обоим будет комфортнее, да и жить с кем-то другим, незнакомым, всегда непривычно…       — Валентин! — резко прервал его брат и сдержанно вздохнул. — Слышишь ли ты сам себя? Ты опять приблизил к себе опасного человека! И, я уверен, дружба между вами крепче прежнего… — прошипел Александр, наверняка и сам не зная, сколь правдивы его догадки. Валентино смутился, вспомнив недавний поцелуй, а ещё более — того, кто его начал. Не пошлый до мозга костей, по мнению Александра, Марко, а он сам…       — Напомнить тебе, что я даже не думаю, а точно знаю о твоём дружке? — брат приблизил трубку к себе ближе, отчего голос его стал ещё жёстче и грубее. — Он развращённый, беспечный, лишённый всякой ответственности и ужасно лживый! Это у него просто в крови… А ещё я точно знаю, что он гомосексуалист! — Валентино вздрогнул от страшного, звучащего так наигранно и мерзко слова, под которым понимали не чистую, хотя и осуждаемую любовь, но жуткую, опасную болезнь. — Да, и я тебе уже десятки раз говорил о том, что поощрять его внимание — гибель. Он бесчестит невинных юношей и меняет их, как перчатки. Я очень боюсь, что ты попадёшь под его пагубное влияние! И как бы уже не попал… — Валентино всегда чувствовал неприятную дрожь, шевелившую волосы на затылке, когда брат упоминал о связях Марко. Да, в прошлом тот заводил интрижки и близко, как сказали бы в кулуарах университета, общался с разными юношами, но Валентино никогда не слышал о нём гнусных слухов или каких-нибудь обидных высказываний от его бывших влюблённостей. Да и всё это потому и прошлое, что давно утекло, забылось, стало только историей и шрамами на сердце — ведь Марко отнюдь не пользовался чьими-то эмоциями и сам отдавался целиком. А разойтись пути с человеком могли по разным причинам… Валентино всегда ставил это под сомнение в словах брата, но не мог отбросить его мысли целиком, забыть их — раньше Александр всегда чутко и верно направлял его своими советами. Неужто он сейчас ошибался? Но если не ошибался… почему тогда Валентино не чувствовал себя, как и полагается обруганному юноше — унизительно и разбито?..       — Знаю, братец, тебе нравится этот человек и ты искренне даришь ему свою дружбу, — ласково продолжил Александр, сменив кнут на пряник. — Но у тебя мало опыта, ты плохо понимаешь людей, не видишь их насквозь так, как я, и часто разбиваешь себе сердце… Напомнить тебе, как часто я был прав, высказывая мнение о твоих друзьях и подружках? А ты, не слушая меня, как будто и на зло, делал всё наоборот и потом долго плакал у меня на руках, а мне приходилось успокаивать и тебя, и себя… Ведь твоё сердце всегда залечу я. Но моё — никто… — Валентино снова повёлся на это ухищрение и сжалился над братом: раскаяние и благодарность скопились в нём слезливыми, зыбкими чувствами и едва не выплеснулись наружу. Александр ведь и правда не запрещал ему с кем-либо общаться, но всегда настойчиво предупреждал об опасном, мстительном или эгоистичном человеке, а Валентино считал его слова за нудное, почти родительское наставление и оставлял без внимания. Зато потом ужасно расплачивался…       — Мой милый Валентин, ты слишком чист и невинен для того жестокого мира, в котором вращаешься! — продолжил Александр чуть мягче и слышимо улыбнулся. — Я всегда тебя спасал и буду спасать, в этом моя главная миссия в жизни. Родители уже считают тебя взрослым и не переживают о твоём пути, но я, брат, я знаю, насколько важна в таком возрасте направляющая, мудрая рука! — Александр остановился, дав ему осознать сказанное, и добавил чуть проще: — Хочу вот что сказать: мне известно о Марко такое, что с лёгкостью бросит его на скамью подсудимых. А учитывая его смешанную кровь, никто даже не станет защищать этого метиса от скандального, грязного обвинения… на которое найдутся доказательства, уж поверь! — у Валентино похолодело во всём теле, он даже покачнулся и кое-как удержался за стенку телефонной будки. — Братец, не заблуждайся на его счёт: он порочный и склоняет к извращению всех вокруг, а ещё разделяет убеждения тайного, запрещённого клуба, пропагандирующего всякие мерзости и вольности… В общем, остерегайся его общества, а ещё лучше — смени квартиру на другую, какой-нибудь неравнодушный сосед точно согласится тебя принять! И, мой милый Валентино… — сказал уже совсем мягко и нежно, точно хотел обнять, — не забывай звонить мне по вечерам, мы же договорились… Я ужасно разволновался вчера, да ещё и Марко позвонил мне! Ты там один, в чужой варварской стране… Я беспокоюсь.       Валентино покорно признал свою вину и обещал больше не задерживать звонки. Говорить о том, что здесь он был не один и Марко помогал ему, конечно, не стал… Дальше они коротко поговорили о родителях и главных новостях и распрощались. Настроение на целый день было испорчено — Валентино смутили и взвили слова брата о Марко, хотя он слышал их не впервые и почти для всех аргументов нашёл контрпримеры, но… Авторитет брата давил грузной ношей. И так случалось всегда. Даже если Валентино знал, что во многом брат заблуждается, раздражение и страх отравляли его душу и общение с Марко становилось тягостным событием.       «Мы ведь и расстались только из-за моей просьбы…» — невыносимая мысль, невыносимая жизнь! Валентино поскорее отбросил ядовитое братнино присутствие во всей своей повседневности и яростно окунулся в работу. Он боялся, что Марко, увлечённый и раззадоренный его вчерашней выходкой, захочет как-нибудь продолжить или углубить их отношения, разорванные спешно и жестоко, без всякого желания. И это было бы справедливо… Однако он, будто почувствовав его неудачный разговор с братом (мнение Александра о себе он, безусловно, знал), не выказал чрезмерной ласки и нежности, о поцелуе не говорил и вёл себя, как обычно. Валентино, чуть не плача, мысленно благодарил его за чуткость; иначе бы он разрывался от грызущего уже который год его душу противоречия.       Они приступили к работе: открытую часть мозаики ещё следовало немного обработать специальным раствором и только затем переходить к скребку. Валентино примерно сообразил, что высотой ангел должен быть около трёх метров. Серые, выцветшие глаза смотрели на него сегодня с осуждением и тихим сожалением; ангел, созданный более тысячи лет назад, как будто предвидел, какой мерзкий реставратор будет отковыривать его от злосчастной штукатурки… Валентино залез на леса, но тут же обернулся и поглядел на противоположную виму, скрытую в золотистом сумраке храма. Пока Марко возился внизу с инструментами, в голову пришла здравая и при этом неожиданная мысль:       — А ведь на той стороне тоже должен быть ангел! — Марко изумлённо посмотрел на него, и Валентино, смутившийся от топкой заводи тёмно-зелёных глаз, промямлил в оправдание: — По крайней мере, кажется, что задумка была такая… Иначе те мозаичисты нарушили столько правил!       — Дай бы бог, чтобы она сохранилась… — задумчиво проговорил Марко и приступил к золотому фону у предполагаемых ног ангела. — Кстати, прекрасная новость: Айя-София наконец-то перестанет быть мечетью и превратится в музей! Распоряжение выйдет в конце месяца, так что скоро отсюда уберут ковры, тексты и весь мусульманский дух.       Марко говорил так задорно и насмешливо, что Валентино, углублённый в печальные мысли и плавающий среди резких слов брата, встрепенулся и настороженно взглянул на коллегу. Но тот поймал его взгляд и мягко, уже без насмешки кивнул. Хоть какое-то радостное событие за сегодняшнее утро! Даже ангел, казалось, стал смотреть снисходительнее…       — Это здорово! Хоть какая-то справедливость восторжествовала для храма, который раньше и сам был знаком, символом торжества православия Византийской империи! — Валентино давно грызла эта идея, и теперь он мог страстно и раскованно её озвучить. Марко понимающе усмехнулся, и на некоторое время они погрузились в молчаливую работу.       Валентино обожал Марко ещё и как отличного помощника, незаменимого мастера в том, как правильнее и аккуратнее реставрировать ту или иную плоскость с мозаикой. Сегодня Валентино шёл по левой стороне ангела, часто спрашивал совета коллеги и надеялся раскрыть какие-нибудь особые атрибуты, чтобы точно причислить златокудрого юношу к определённому персонажу. Но кое-какие догадки у него уже были…       — Как ты думаешь, какой это век? — спросил у него Марко, зная, что объяснение и споры доставят неутолимое удовольствие Валентино. Тот, благодарно сверкнув в его сторону взглядом, откинул тугие кольца светлых кудряшек назад и увлечённо заговорил:       — Сам понимаешь, без тщательного анализа мы не можем точно сказать, а его проведут только после открытия мозаики… Но вот что я вижу на первый взгляд, — Валентино склонил голову, будто оценивал картинку впервые, и лукаво улыбнулся. — По стилю очень напоминает один из расцветов искусства мозаики, а их, как мы знаем, было не так уж много на веку империи. К самому раннему, VI и VII, не подходит: в то время мастера только-только научились передавать с помощью разноцветных кусочков чистые, верные линии, лишённые искажения и приближенные к человеку. Их стиль хоть и прекрасен, лёгок и приятен глазу, ещё не полностью исчерпал в себе недостатки и стагнацию: чрезмерная дидактика, одинаковые образы, суровая типизация, и, наконец, полное отсутствие свободы. Последнее как раз и появилось чуть позже, в пост-иконоборческий период… Мастера праздновали сброшенные кандалы чудовищной цензуры, и вся не излитая творческая сила загубленных поколений выплеснулась вместе с их празднованием торжества православия! — Валентино незаметно распалился и даже боком почувствовал восторг и ликование внимательно слушающего его Марко. — Македонское возрождение было чуть позже и характеризовалось некими формальными правилами, которые нарушены уже в самом лице этого ангела… — он со смущением вспомнил первое впечатление от лика, взбудоражившего в нём страсть. — А об эпохе Палеологов и говорить нечего! Поэтому я склоняюсь к периоду после иконоборчества… И даже если у меня было сомнение, что это могли сделать во времена Македонской династии, то необузданная ярость, краски, яркие линии и чувственное выражение лица — всё это стремление во что бы то ни стало выплеснуть себя после долгого застоя, позлорадствовать над глупыми, наконец отменёнными законами и возвести в абсолют человеческое — это подтолкнуло меня к выводу о середине девятого века!       Валентино поставил финальную точку в речи, которую филигранно обтачивал прямо на ходу, и с наслаждением втянул воздух: его перестало хватать. В груди разлилось шелковистое, на вкус сладкое и желанное тепло, а в мыслях пенилось самое настоящее терпкое шампанское — юноша хотел ликовать, кричать, праздновать, будто защитил диплом, а вовсе не ответил на простой для реставратора вопрос! Последние дни подорвали в нём уверенность, что он вообще годен для этого дела, но собственный разум, ещё способный на критический разбор и ничего не потерявший из знаний, выдал отличную, чувственную риторику, коими в прошлом Валентино любил поражать друзей и знакомых.       Ожидая хоть какой-нибудь реакции — необязательно бурной, но хотя бы умеренно словесной, он удивился, когда и спустя полминуты в храме стояла гулкая тишина. Валентино переборол смущение и поглядел на Марко в упор: тот, прислонившись к балке лесов, отвернулся и прятал взгляд за опущенными ресницами. Его настроение и бессловесность, потопленные во мрачных тенях, упавших на лицо, испугали, и Валентино задохнулся в ледяном разочаровании, громадой хлынувшим в его душу.       — Марко… что с тобой? Я что-то не то сказал? — он успел перебрать десятки вариантов в голове, пока друг собирался с мыслями и прятал лицо под ладонью. «Может, мои рассуждения — бред сумасшедшего? Может быть, я не учёл какую-то очевидную деталь? Вдруг это всё-таки ранняя мозаика?.. Боже, если я оказался чудовищно неправ, то как же смешон был мой апломб, с каким я убеждал Марко в своём решении!». Думая так, Валентино совсем забыл о том, что никогда в жизни друг не тыкал его носом в ошибки и уж точно не реагировал так драматично.       Наконец, тяжело и судорожно вздохнув, Марко с грустью посмотрел на него и мягким, тоскливым шёпотом выдал:       — Ты сказал всё отлично. Просто… как же я соскучился по тем беззаботным временам, когда ты мог часами рассказывать что-нибудь из истории Византии или об искусстве, а я лежал и слушал, как мог, запоминал и всё силился охватить своей скудной памятью: твои интонации, твой смех… тебя всего, — голос задрожал даже в слабом шёпоте, и Марко, захлебнувшись искренностью, остановился. Тёмно-зелёные глаза опять пронизывали до сердца, и Валентино упрекал себя: почему дал суровым превратностям жизни разлучить их? Почему так легко отрёкся от ласкового, убивавшегося по нему Марко? Почему превратил их любовь в утраченное, сломанное искусство, хотя должен был беречь его и нежно реставрировать, отдирая частички хаоса и смачивая в очищающем, тёплом растворе их поцарапанные души?..       Марко, желая поставить точку в их угловатом, неуместном теперь разговоре, сипло добавил, развернувшись, чтобы уйти вниз, к изножью ангела:       — Извини. Я опять говорю глупости. Любовь размягчила меня, и всякий раз, когда нужно проявить трезвость, я скатываюсь в чувства. Насчёт мозаики ты прав… — Марко легко соскользнул на нижний ярус и бросил на него короткий, ласковый взгляд. — Мы вообще всегда правы насчёт тех вещей, которые далеки от драмы нашего сердца…       Валентино печально глядел на покусанную временем мозаику и думал, что кое в чём Марко ошибся: на сей раз в красивом, застрявшем на стыке кровопролитных эпох ангеле скопилась вся его трагедия, отпечаталась вся истлевшая, обрезанная любовь, и никогда он ещё не видел в произведении искусства так мало пародии и так много — себя.       Сегодня златокудрый юноша благословлял его на раскаяние…