Вернутся к фанфику

Часть 1

25 февраля 2024, 03:06
      Марат, свернувшись калачиком, лежит на кровати в своей комнате и трясется. От злости, несправедливости и обиды — кроет всем сразу, стоит только вспомнить жалкую рожу Вовы и его бред про огурцы.              «Никогда не прощу» — думает Марат.              А потом в комнату без стука врывается мать, вся в слезах, и сквозь ее рыдания Марат разбирает:              — Вову подстрелили.              Тут же все на второй план уходит, Марат с кровати подрывается, ударяется головой об полку, но, не обращая на это никакого внимания, летит к матери. Они надевают первую попавшуюся верхнюю одежду и бегут в городскую больницу, а в голове бьется лишь одна мысль.              «Лишь бы успеть»       В больнице их встречает отец, который сходу тянет и Марата, и жену в объятия. У него лицо бледное, сливается с медицинским халатом, который на него натянули, а по щекам слезы текут. Марат впервые видит, как отец плачет.              — Это моя вина, — хрипит он, утыкаясь носом в макушку Марата, пока тот загнанно ему в ключицу дышит, — Прогнал его.              Марат, всхлипывая в отцовскую рубашку, сильнее жмется к отцу. Обида и злость снова возвращаются, но уже в сопровождении страха и отчаяния. Как Вова, идеальный и принципиальный Вова, смог за несколько недель испортить вообще все, что у них было хорошего? Даже отцовский юбилей и тот испортил.              Так они всей семьей усаживаются в больничном коридоре, не отлипают друг от друга и молятся, чтобы все обошлось. Отец им всю историю рассказывает — как Вове в спину выстрелили, как на скорой везли, как отец его там за левую руку держал, потому что правую к своим губам прижимала невеста его.              — Девочка хорошая, — сипит отец, непривычно осторожно и нежно гладя рыдающую жену по волосам, — В больнице работает, пообещала, что все узнает. Но врач их главный сказал, что раз живым до больницы довезли, то полдела сделано. Шансы есть.              Этот «шанс» разрушает звук разбитого окна, через которое пролезает пять громоздких мужиков в балаклавах и черной одежде.              У Марата, прекрасно помнящего о замесе с «Хадишкой» в больнице, первая реакция — схватить мать за руку и толкнуть ее в ближайший свободный кабинет, а дверь собой подпереть              — Марат! — кричит она, стуча с другой стороны, — Открой!              Это потом Марат узнает, что мать чуть нервный срыв не словила от мысли, что может лишиться второго ребенка. А тогда Марат от двери не отодвинулся, старался придумать, как против пяти мужиков выстоять в случае чего. Отец внезапно сам с места сорвался и закрыл Марата за своей широкой фигурой. А мужикам на них кристаллически — быстро мимо них пробегают, перезаряжают оружие и бегут на этаж, где оперировали Вову.              Тогда начинается эвакуация из больницы из-за вооруженного нападения.              На улице Марат кутает маму, у которой шуба в больнице осталась, в свою куртку, а она его к себе в объятия тянет, чтобы согреть. Позже к ним медсестра подбегает, та самая, которая Марату ухо зашивала, и с которой Вова на дискотеке плясал. Все такая же красивая, только вот лицо у нее от слез распухшее, а шуба вся кровью пропитана. Марата холодным потом прошибает, когда он осознает, что кровь это Вовина.              — Кирилл Сергеевич, — хрипит она, отцовское плечо дрожащей рукой сжимая, — Я все узнала.              Она лицо шубой вытирает, слезы остановить пытается, но только воздух сильнее ртом хватает, чтобы сказать:              — Это группировщики были. Они за Вовой пришли, когда у него операция была.              Марат чувствует, как объятия матери становятся сильнее, болезненнее. Ее трясти начинает, и Марата тоже, когда он понимает, что никаким группировщикам, кроме «Домбыта», Вова не нужен.              — Его похитили? — тихо спрашивает мама и смотрит на медсестру с надеждой.              Но Наташа, Марат наконец-то вспоминает ее имя, кивает, и что-то внутри умирает.              — Они машину скорой украли, а Вову туда посадили.              — Во время операции украли? — глухо уточняет отец, Наташа опять кивает, — У него шансы пережить есть вообще?              И тут Наташа головой качает, лицо в руках прячет, на колени падает и рыдать в голос начинает. Отец тоже на землю оседает, мама ему в объятия кидается, и они начинают тихо плакать. А Марат стоит как статуя и ничего кроме беспросветного отчаяния не чувствует.              

***

             А дальше — хуже.              Дело на Вову закрыли, потому что в больнице заявили, что пережить такой побег с его ранением фактически невозможно. А в милиции согласились и весело добавили, что если и выжил Вова, то его те группировщики порешали. Усатый мент тогда в своем кабинете расхохотался, похвастался премией и сердечно пообещал, что как труп найдут, они за расследование возьмутся.              — Не волнуйтесь, Кирилл Сергеевич, — с наигранным сочувствием пожал руку отцу мент, который еще недавно Андрею в отчимы набивался, — Всех виновных накажем. Как только, так сразу              Хоронят они пустой гроб.              У отца совсем с сердцем плохо становится. Со временем в холодильнике все меньше еды и все больше лекарств, благодаря которым отец хотя бы спать по ночам может. Его с должности попереть пытаются, потому что по городу слухи теперь ходят, никто человеку, воспитавшему убийцу, не доверяет. А для отца же всегда главное было, что люди подумают. Даже день рождения с тех пор не празднует.              Мать на работу устраивается, впервые со времен как она замуж вышла. Пошла работать в одну из столовых поваром и внезапно для самой себя стала главным кормильцем семьи. Уходит в семь утра на работу и возвращается лишь к восьми часам вечера, потом готовит ужин на всю семью, уговаривает мужа лекарства принять и раз в месяц закрашивает себе дешевой краской отрастающую седину.              И плачет. Очень много плачет. Марат раньше никогда не видел, как родители плачут, а теперь это в привычку вошло.              Особенно когда Марат оказывается в больнице с пробитой кирпичом головой после встречи с «Универсамом».              Они его во дворе выловили, толпой избили и ногами отпинали.              — Чушпан ты, — шипел тогда когда-то его лучший друг, сжимая пальцы на его горле, — И крыса ментовская.              — А сам-то, — задыхаясь, рассмеялся Марат, прекрасно помня, как Пальто за той ментовкой бегал, пока та ему сопли подтирала.              А потом Марат Пальто рывком на себя потянул, чтобы перехватить преимущество и дать отпор. И уже тогда пацан, которого Марат в «Универсаме» даже не застал, ударил первым, что под руку попалось — старым кирпичом. У Марата дальше пустота кромешная, и просыпается он уже в медицинском блоке.              Рядом родители сидят. У мамы глаза на мокром месте. Она, увидев, что сын проснулся, срывается с места к его койке. Тянет в объятия, хаотично целует в лоб, макушку, щеку, куда вообще попадет.              — Проснулся, — хрипит она и гладит щеки Марата своими нежными руками, — Слава богу.              Тут Марат чувствует, что его колено крепко сжали. Это отец, у которого залегли темные круги под глазами. Давно Марат его таким не видел. Никогда.       — За что они тебя? — сухо спрашивает.              Раньше, когда отец вопросы задавал, Марат всегда уйти старался. Придерживался правила, которое ему с детства привил Вова — что бы ни случилось, дома о делах улицы знать не должны.              И поэтому сейчас Марат рассказывает отцу все. Про группировку, шапку, Вову, Айгуль, Колика и понятия, почему его же «друзья» его убить хотят. Прямо там, уткнувшись матери в ключицу, начинает рыдать как маленький ребенок. Мама его качает нежно, убаюкивает, пока сама плачет. Марат сильнее жмурится, боясь отцовской реакции.              Неожиданно отец их обоих в объятиях заключает и хрипит              — Мы уезжаем отсюда, — и непривычно Марата в перевязанную бинтами макушку поцеловал, — В Москву или Ленинград. Здесь нам жизни не будет.       Впервые в жизни отец Марату верит. И секунды не думает, ни тени сомнений, просто ставит сына в приоритет. Обещает сделать все, чтобы помочь своему ребенку. В отличие от Вовы, отцовские обещания пустыми не были, и пока Марат в больнице лежит и даёт всевозможные показания ментам, лишь бы отстали, отец уезжает в Москву. Находит им там квартиру, обустраивает ее, через свои оставшиеся связи устраивается начальником цеха на заводе. Мама за это время все их вещи собирает и находит людей, которым они свою огромную уютную квартиру сдадут. А как только Марата выписывают из больницы, они всей семьей переезжают в столицу.              Так три года проходит.              Марату семнадцать исполняется, но ощущает он себя намного старше.              Союз распался, начинается неспокойное время, от которого взрослые в столице пытаются своих детей отгородить. Ровесники Марата к поступлению в университет готовятся, гуляют большими компаниями, делают все возможное, чтобы на старости лет не жалеть об утраченной молодости. Только вот Марат по своей утерянной молодости скорбеть начал ещё тогда, в четырнадцать лет, когда абсолютно все, что было ему дорого, исчезло.              Имя Айгуль, кажется, выцарапано ядовитыми ножами у Марата под кожей прямо у самого сердца. Со временем Марат начинает забывать, как звучал ее голос, какой длины у нее были волосы или какого цвета были глаза, но что он помнит и будет помнить до конца жизни — ее объятия, когда она в тот злополучный день сбежала с ним на дискотеку и прижалась к нему во время медлячка, как в последний раз. Хотя почему «как»? С того дня Марат ее так и не увидел никогда — даже хоронили ее в закрытом гробу.              Андрей или, как его теперь весь Татарстан знает, Пальто, по скромному мнению Марата, жизнь свою проебал. И опять же по вине Марата. У Андрея вся жизнь была впереди — музылка, концерты, а потом, если повезет, и гастроли. Андрей же был первым и единственным другом для Марата — человеком, с которым он не был связан ссаными понятиями, а лишь проводил с ним время, как нормальные дети. Теперь же у Андрея мать в психушке, сестра под ментовским крылом, а у самого вторая по счету судимость. Марату кажется, что он убил Андрея в тот день, когда на сборе «Универсама» вписался за него. Ведь с тех пор, на место нежного и верного Андрея пришел жестокий и по-животному дикий Пальто, и больше Андрея Марат не видел.              Последней потерей самого дорогого Марат считает Вову.              Но здесь ситуация другая. Марат не скорбит по Вове, как по Айгуль, потому что лишился его он не по своей вине. И не оплакивает он Вову так же, как Андрея, чей образ со временем исчез в небытие. Но Марат скорбит по Вове, которого никогда не существовало.              Ему не хватает брата, который для него был примером для подражания. Брата, который учил его жизни и заступался за него. Брата, которому все по плечу. Которому не наплевать на Марата.              Марат его так с Афгана ждал, так верил в него, ведь даже на долю секунды не допускал мысли, что Вова может не вернуться. Как же это возможно, его брат же самый сильный, он просто не может не вернуться. А как Вова вернулся, было ощущение, словно впервые после двухгодового ливня выглянуло солнце. Сильно помог в этом Вовин контраст с Кащеем, который к «универсамовским» пацанам относился, как к хомячкам — ну сдох пацан и сдох, че бубнить-то, нового купим просто. А тут Вова, который сходу Кащею предъяву кинул, на место его поставил, создал о себе впечатление единственного «светлого» образа здесь, который за правду до конца стоять будет.              А как выяснилось, не было у Марата такого брата никогда. Был только жалкий Вова, который ответственность за свои поступки взять не смог, бросил Марата, когда он в нем так нуждался, и переживал исключительно за свою жопу. Вова давал пустые обещания по типу «помощи по-тихому», сладко заливал в уши об ученике Брюса Ли и профессионально врал родителям на протяжении всей жизни. Не было в Вове ничего настоящего — одно лишь притворство и дешевые понты.              Злость на Вову была такой же сильной, как и скорбь Марата по нему, которую он так старался в себе закопать и никогда не вспоминать.              А потом к ним в их двушку на окраине Москвы стучатся.       Суворовы всей семьей на кухне чай пьют и удивленно переглядываются — после переезда гостей ни у кого из них троих не было никогда. Это раньше каждый месяц семейное застолье, а сейчас отец коллег сторонится, чтоб не дай бог не узнали о семейной трагедии, мать все время, которое тратила на подруг, проводит на одной из двух работ, а Марат просто не видит смысла в друзьях. Пацаны ведь тоже когда-то казались друзьями, даже ближе отца. Такого добра Марату больше не надо.              Но стук в дверь продолжается. Мама поправляет на себе рубашку и встает из-за стола.              — Я открою, — говорит и идет в коридор к ободранной двери.              Спустя несколько секунд и звука открывшейся двери, слышно из коридора как гость, прокашлявшись, говорит:              — Здрасьте, — и Марат тут же с кухни подрывается, чтобы мать защитить.              Голос он не узнал, но вот только не было в произношении человека присущих москвичам тянущихся гласных, ни «аканья», ни «иканья». Человек не местный, чужой, приехал откуда-то. И не дай бог, из Казани.       Когда Марат выбегает в коридор, то видит в дверном проходе мужика, у которого чуть ли не вытатуировано на лице «ТАТАРИН» — темные волосы, такие же темные глаза, широкие плечи и улыбка с ямочками. Мужик почти под два метра ростом, одет в кожаное бандитское пальто, в таких раньше Кащей всегда ходил, и держит в руках какую-то маленькую бумажку, которая в его широких ладонях кажется новогодней открыткой.              — Здравствуйте, — напряженно приветствует незнакомца мать, отходя немного назад, чтобы сына собой закрыть, — Вы к кому?              Мужик по-смешному башку чешет, пока Марат к вазе тянется, чтобы в случае чего кинуть ее мужику в голову. Тут и отец с кухни поспешил выйти, как понял, что квартирой гость, судя по всему, не ошибся. Мужик их всех взглядом обводит и сам себе кивает, словно сверяет что-то.              — А вы ж Суворовы, да? — скалится он и, дождавшись от матери осторожного кивка, продолжает, — Вы не пугайтесь, я на минуту буквально.              За минуту можно успеть перестрелять всех в этой квартире, думает Марат, сжимая вазу за спиной так сильно, что по ней в любой момент могут трещины пойти.              — Письмо вам передать попросили, — мужик внезапно сует тот самый скомканный лист бумаги в руки маме, — Ну, а дальше вы сами. Я пошел.              Мужик спешит уйти до того, как ему ещё вопросы задавать начнут. Марат тут же с места срывается, чтобы закрыть на всевозможные защёлки дверь, пока мужик не передумал и не вернулся их всех перестрелять, и к родителям поворачивается. Видит, как мать рот рукой закрывает, уронив бумажку на пол. Отец срывается к жене, а у Марата сердце в горле стучать начинает.              — Мам, — ломающимся голосом хрипит Марат, — Что там?              Мать всхлипывает.              — Письмо, — она на пол оседает, подняв бумажку с пола, и прижимает ее к своей груди, — От Вовы.              И начинает в голос рыдать.              

***

             Папа, Диляра, Марат, здравствуйте.              Я живой.              Простите меня, пожалуйста. За боль, обиды и ложь. За все простите, я не хотел, чтобы так вышло.       У меня все хорошо. Живу с невестой в небольшой деревне в Грузии. Адрес не пишу, боюсь, что перехватят письмо. Не переживайте за меня, хорошо?              Я люблю вас.              Простите.              ***              Краткость сестра таланта, да?              Марата трясет после прочтения письма, глаза застилает то ли от ярости, то ли от слез облегчения. От извинений в письме не легче, но от осознания, что Вова чудом выжил, дышать и вправду становится проще, словно до этого у Марата на груди огромных груз лежал, не позволяющий выдохнуть спокойно.              Но от остального Марату тошно — у Вовы все хорошо, он с невестой живёт, свадьбу, судя по всему, планирует сыграть за границей.              — Господи, какая Грузия?! — плачет мама, перечитывая в десятый раз письмо, — Там же война сейчас.              По новостям передавали еще в год распада союза, что в Грузии начался военный переворот. Спустя ещё месяц, в стране началась, как говорили в новостях, гражданская война. Марат тогда еще тоскливо новости слушал, чувствовал какое-то странное разочарование и ощущение потери чего-то важного. Потому что вспомнил, как в детстве, когда ему лет восемь было, они всей семьёй ездили отдыхать в Абхазию. Вова тогда его решил научить плавать, и пока родители на пляже чурчхелу ели и загорали, Марат боролся за свою жизнь, находясь, по ощущениям, в центре Черного моря.              — Давай, Маратка! — весело подгонял его плавающий рядом Вова, — У меня товарища примерно так плавать и научили.              Но, как только у Марата силы совсем закончились, Вова его за шкирку к себе подтянул, закинул на спину и поплыл к берегу.              — Ну, значит не сегодня научишься. Но ты все равно молодец, — подбадривал его Вова, — Пошли в честь этого чурчхелу попробуем.              А сейчас в Грузии идёт война, Абхазия там играет не последнюю роль и внезапно там живёт Вова, которого они три года назад похоронили.              — Ну там не во всех городах же, — успокаивает жену отец, начиная с щек жены слезы вытирать, — Пишет же, что у него хорошо все.              — Да он врать может! — всхлипывает мать, но под руки ластится и шепчет — Он же умеет, как выяснилось.              Как же его мама права, думает Марат, а сам залипает на письмо.              С невестой, значит? Не та ли медсестра, случайно? Наташа оказалась очень хорошей девушкой на самом деле, даже слишком хорошей, особенно для такого человека, как Вова. Медсестра после всей этой истории была на связи с их семьей — сначала на могиле пересекались частенько, потом она на работе Марата лечила, если он к ним в отделение с побоями поступал. Очень она Суворовым помогала, отец к ней испытывал слабость особенно, возмущался все, какую же женщину прекрасную Вова со своим сранным криминалом просрал. А потом Наташа из города уехала, но Марат думал, что это из-за того, что о ней слухи пошли и ее связи с убийцей, а она, судя по всему, просто к любимому наконец-то уехала, как он ей весточку послал.              Отец тоже письмо наизусть учит. Несколько дней подряд перечитывает, словно пытается оттуда новую информацию выцепить. Вместо утренней газеты — письмо, вместо документов по работе — письмо, вместо вечернего просмотра телевизора с семьей — письмо.              Марат хочет же использовать этот клочок бумаги в качестве коврика в прихожей.              Он просто не знает, что чувствует по этому поводу. Вова живой, и у него все хорошо. А вот Айгуль неживая, у нее уже никогда ничего не будет хорошо, и это Вовина вина. Но Вова его брат, это он читал Марату перед сном «Трех Мушкетеров», когда сам Маратка еще читать даже не умел. А Вова еще это своими историями про уличных пацанов разбавлял.              — А они прямо как мушкетёры? — спрашивал тогда Маратик.              — Не, ну не все, конечно, — пожал плечами Вова, — Но один есть — вылитый Арамис. А ты подрастешь, станешь среди них Д’артантяном.              Марат тогда это все без фильтрации воспринимал, слушал Вовины рассказы, представлял себя в мушкетерской экипировке и подражал старшему брату. А такой глупостью это все оказалось.              Отец суетиться начинает, ставит на уши вообще всех — сначала жену, потом Марата, потом своих коллег, а под конец уже вспоминает про старые связи в Казани, которые с ним до сих пор не оборвали. И все это чтобы найти того высокого татарина, который им это письмо принес. А от него потом узнать, откуда именно письмо пришло и как к нему попало.              — Может это у него знакомый с другой группировки остался? — уточняет мама у Марата, на что тот лишь отмахивается.              — Его никто кроме своих не знал, точно нет.              Поэтому все на отце остается. И он вправду находит и мужика, и информацию. Продал ради этого, конечно, их телевизор, но отец свято убежден, что оно того стоит.              Так у него на руках оказывается адрес. Как выяснилось, даже в письме Вова наврал. Ни в какой он не в маленькой деревне в Грузии жил, а в Кобулети. Может и не столица, но вполне себе полноценный город в Грузии, который не то что деревней, даже поселком городского типа не назвать.              Отец в тот же день, как узнает адрес, берет себе отпуск и билеты на троих в Грузию. Остальных уже перед фактом ставит, что едут за Вовой все. Матери отпуск не дают, поэтому она пишет заявление об увольнении, настолько серьезно она настроена увидеть пасынка.              Марат, если честно, видеть его не хочет. Или хочет. Он ещё сам не решил, но знает точно, что ничего хорошего от встречи с человеком, который его жизнь разрушил, не будет, но…              Марат помнит, как он ревел, сидя у могильного камня с Вовиным портретом. Завывал так сильно, что сорвал голос. Кричал от скорби и злости — несправедливо, что Вова это все учудил, и несправедливо, что Вовы больше нет.              Поэтому сейчас он стоит с родителями на железнодорожном вокзале Кобулети, перекинув через плечо рюкзак с вещами на неделю.              Город оказывается очень красивым — Кобулети, очевидно, курорт. Поэтому уже на вокзале их вылавливает несколько таксистов, которые предлагают за определенную сумму довезти их до ближайшего отеля.              — А на этот адрес довезете? — спрашивает у грузина-таксиста отец, протягивая ту самую бумажку, которую ему из Казани привезли.              Таксист берет в руки ее и вчитывается в написанное. Чуть хмурится и вертит бумажку.              — У вас тут опечатка похоже, — тяжело вздыхает мужик, но потом он ободряюще улыбается, — Сейчас у коллег спрошу, обождите. Заза!              Таксист, махнув рукой, идёт к другому таксисту, который в этот момент зазывал таких же туристов. Мужик показывает Зазе бумажку, о чем-то долго общается с ним, эмоционально жестикулирует, а потом, пожав ему руку, подмахивает Суворовым, чтобы они к ним подошли.              — Это Заза, он тут все улицы знает, — предваряет им таксиста мужик, — Сразу разобрал в чем ошибка.              — Так улицу Агмашенебели еще никто не называл, конечно, — смеется Заза, пожимая руку всей семье в качестве приветствия, — Залезайте в машину, я вас довезу. Бесплатно.              — Господи, даже неловко как-то, — смущается отец, — Вы возьмите хоть немного.              — Нет! — отмахивается Заза, — Там ехать всего ничего.              — Так вот он грузинский менталитет, о котором все говорят, — вежливо улыбается мать и тянет Маратика за собой в машину, пока отец на переднее садится.              — Гостеприимство, по моему скромному мнению, это лицо страны, — Заза заводит машину и трогается, — А чей адрес-то?              — Сына, — поддерживает мать разговор, — Адрес нам отправил, а мы тут в первый раз, вот и не разобрались.              Марат в разговор не вслушивается дальше, а просто залипает в окно. Очень красивый город, с душой. Приятнее Москвы, в которой Марат тухнул, но не роднее Казани, по которой он так тосковал. Дома маленькие, похожие на коттеджи из американских ситкомов, и неожиданно вместо елок растут пальмы. Марат даже проморгаться пытается, чтобы проверить, реально что ли пальмы?              Чем дальше они едут, тем больше мест для посещения Заза советует родителям Марата, которые слушают это предельно внимательно, словно их хоть что-то ещё волновало кроме живого Вовы.              Внезапно машина останавливается в одном из дворов многоэтажек похожих на те, что в Казани. В похожем доме Андрей жил.              — Ну, приехали, — улыбается Заза и тянет отца в очередное рукопожатие, — Вы, если что приходите ко мне на чай, у меня жена самые вкусные хинкали готовит, вы такие ни в одном ресторане не найдете.              — А как мы найдем вас?              — Да любого спросите, меня здесь все знают, — Заза открывает заднюю дверь для матери, по-джентельменски руку ей протягивает, — А вы сыну привет передавайте. До встречи, получается!              Попрощавшись с Зазой, они всей семьёй заходят в подъезд.              — На какой этаж нам? — спрашивает мама.              — А черт его знает, — пожимает плечами отец и бумажку в тысячный раз перечитывает, — Квартира пятнадцатая.               Тут уже Маратка впервые за поездку подаёт голос.              — А тут, на первом этаже, первая, вторая и третья квартиры. Пятнадцатая на пятом должна быть тогда.              — От молодец, — хвалит отец, — Можешь, когда захочешь.              Похвала от отца всегда непривычной была — сначала потому что не слышал ее до четырнадцати лет от отца никогда, а потом от того, как часто отец старался похвалить его в любом случае, как будто в надежде, что это поможет избежать повторения Вовиной судьбы.              Когда они поднимаются на нужный этаж, видят металлическую дверь, на которую приклеены цифры «один» и «пять». Никто не решается постучать первым, боясь вероятности, что информация ложная.              — Ну, — отец неловко одергивает рубашку, — Надо постучать, правда?              И тянет руку, которая в сантиметре от двери останавливается. Все еще не решается. Отец закрывает глаза, переводит дух и наспех шепчет молитву. И только потом, пока мать Маратика за плечи к себе прижимает, наконец-то стучит.              Дверь не открывают. У Марата дыхание сбивается от мысли, что все напрасно.              Отец на проверку ещё раз стучит. За дверью слышны неспешные шаги.              Когда дверь все-таки открывают, мать сильнее Марата к себе прижимает, отец отступает назад, а у Марата сердце уходит куда-то в пятки, возвращается то самое чувство страха и неизбежной опасности, которое он не испытывал годами.              Потому что дверь им открывает не Вова и не обещанная в письмах невеста.              Дверь открывает Кащей.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!