Эпилог

      Нет смысла ломать — нет смысла пытаться «встряхнуть» судьбу. Уж лучше переписать её целиком.       Глубокое дыхание. Тяжесть в груди.       Жизнь. Смерть.       А потом — всё заново…       Где-то далеко играла заедающая песенка. Нежный голос исполнительницы лился словно ручей, чистый и трогающий душу. Искренний. Незатейливая, но заедающая, мелодия повторялась снова и снова, снова и снова, снова и снова.       И в такт ей противно мигала лампочка самого холодного оттенка из всех существующих.       Эва лежала плашмя. Она не знала, сколько ей понадобится минут, чтобы понять, где она находилась. Порой казалось, что она уже давно была мертва — что, невесомая, парила, отдав душу то ли богу, то ли чёрту… То ли чему-то среднему, чему-то между ними. Или же что она, следуя законам христианства, поднималась на призрачном лифте в обитель небес — прямиком вверх, к вратам, которые ждали её, чтобы наконец распахнуться.       Единственным, что она чётко ощущала, было острое сверберние в носу.       Поморщившись, Эва больше не смогла сдерживать назойливую щекотку — и от души расчихалась.       Нет, она по-прежнему была жива, внезапно осознала она. Вряд ли на том свете было принято чихать.       Чихнув ещё разок, она громко хлюпнула носом, наслаждаясь прелестями мирской жизни.       Исман подорвался со стула.       — Ты проснулась!       Его телефон, который пару минут назад проигрывал музыку, чуть притих, брошенный впопыхах на стол. Динамик забарахлил. Ещё, должно быть, секунд сорок оттуда скрежетала философствующая женщина, подхваченная звуками космоса вперемежку с искажённым смехом, пока запись окончательно не заела.       «̛О͝Ч҇Н͡И͜С͡Ь͠!͝»͝— сквозь помехи крикнула женщина.       И помещение вновь погрузилось в безмолвие.       Эва зажмурилась. Глаза, иссохшие вусмерть, щипали, как будто в них насыпали раскалённого песка. Мерзость. От боли она сжимала веки до тех пор, пока их обильно не смочило слезами.       — Слава богам! Ты как?       Когда Исман встал рядом, она почувствовала на руке тепло его пальцев. Приятное. Родное. Такое настоящее… что аж пришлось проморгаться и обратить на него внимание.       — Не знаю… — с трудом Эва попыталась заговорить, но получилось не с первого раза. Она прокашлялась, разгоняя застой, после чего продолжила немного увереннее: — Где я?       Друг покачал головой. Его кудряшки, пружиня, зашевелились, кивая и поддакивая — дразнясь. «Исман, наверное, думает, что я совсем плоха, — сделал вывод Эвтида. — Либо что я чокнулась».       Непонятно почему, но он действительно решил зайти издалека:       — Ты в больнице, Эва… — неуверенно ответил он. Воодушевлённость в его тоне сменилась на взволнованность и заботу. — Не помнишь? Это Амен принёс тебя сюда.       Эва пропустило вдох.       — Амен? Амен! — она резко выпрямилась. Только теперь она заметила, что всё это время у неё под спиной покоилась мягкая подушка, а не богомерзкий булыжник, от которого всё ещё тянуло поясницу. — Он в порядке?       Разом она всё вспомнила.       Амен! Её Амен! Амен, который столько всего натерпелся… Неужели он действительно был жив? Он был здоров — невредим?.. Эва не могла поверить своим ушам.       Воспоминания начали проясняться. Кровь… Как же много было крови. Эва лежала, вымазанная ею по локоть. Помнится, склизкие кипяточные струйки, вызывающие тошноту, облизывали её, как пламя облизывало тлеющие поленья, и вместе с ним тлела её вера в лучшее. Грудь драло, разбирая плачем, а челюсти от ужаса то стискивались до боли в суставах, то расходились обратно.       Но теперь всё кончилось. Теперь все ужасы были позади. Осталось лишь облегчение…

И ненависть к себе.

      Эвтида не знала, как им удалось выбраться, но точно знала другое: она никогда себе не простит то, что заставила любимого человека пройти через ад.       Потеря родителей, безрадостная юность, раннее вступление во взрослую жизнь — Амен пережил слишком много дерьма. Он плавал в нём и захлёбывался, барахтался, выгребая себя наружу из последних сил. Он отказывался от развлечений, покидал друзей и гробил здоровье — и всё ради того, чтобы состояться. Чтобы не найти себя, тридцатилетнего, лежащим под мостом с иглой, блестящей в вене. Во имя светлого будущего он бился каждый божий день и заслужил долгожданного покоя. И никто не имел права заставлять его рисковать собой из-за какой-то ерунды. Даже его девушка.       Эва чуть не заплакала снова.       Возможно, им стоило расстаться. Ради его же блага.       Она приложила кулачок к ключицам. Сердце колотилось с такой мощью, что его пульсация отдавалась на её костяшках неровными мазками.       — Он тут? — она сглотнула, успокаивая себя.       От запаха медикаментов, ядовитого и душащего, жгло слизистую. Гланды надулись и слиплись, мешая дышать. Каждый вдох отдавался на задней стенке точно наждачкой. Эва в целом больше хрипела, нежели общалась.       Исман подал ей стакан с тёплой водой.       — Да, конечно. Он в полном порядке. Это ты, как всегда, отличилась… Что это было вообще, можешь объяснить? Не то через забор перелезала неудачно, не то об крысу споткнулась… — он покривился, окидывая взором потолок. Казалось, он был абсолютно честен в своём недоумении. — Я так и не понял. Зачем ты попёрлась на заброшку?       — На заброшку… — внезапно Эва осознала неладное: момент в её памяти отсутствовал. Совсем. — Не помню.       — Ладно, неважно. Главное, что ты не расшиблась, — Исман помог аккуратно, не облившись, смочить горло, а потом уложил, взбив перед этим подушку. — Амен просидел с тобой почти двенадцать часов. Вот только-только отошёл кофе выпить, чтобы не вырубиться. Я подменил его.       Эва послушно устроилась на койке, заматываясь в одеяло.       Безумие, поражалась она. Что всё это могло значить?       — Я… упала? — повторила она, словно пробуя догадку на вкус. Она ясно помнила, как перед ней разворачивался кровавый ритуал. Именно так она и пострадала. Не падая. — Ничего не понимаю… — нахмурилась она. — А что потом было, не знаешь?       — Да ничего. Сознание, видимо, потеряла. Врачи посмотрели анализы. Сказали, что ты могла надышаться чем-то, и из-за этого равновесие не удержала. Вы же в торговом центре были до этого, да? Говорят, там сатанисты какие-то чердак окуривать пытались. Дым попал в вентиляцию, разнёсся по другим этажам, сработала сигнализация — всех вывели. Если вы с Аменом высоко были, то до вас тоже, наверное, могло дойти. Мало ли, чем они там орудовали. Газы — штука, вообще, опасная…       Эва напряглась.       Бред. Полный бред.       Какие ещё газы? Да, они с Аменом действительно были почти у крыши. И до них действительно доносился странноватый запах… Но это всё, что было после этого, казалось слишком реальным. Это не могли быть галлюцинации.       Обрывки, всплывающие в уме у Эвы, изображали одно и то же: постеры, осуждающе таращащиеся ей вслед, лакированную пожарную машинку, дверную ручку, приварившуюся к её ладони, как нержавейка — к стали, пугающую надпись на заборе… Чем дальше она продвигалась тем вечером, тем нелепее становилось всё вокруг: луна, треснувшая, будто яйцо, раны Амена, брызжущие рубинами во все стороны, и даже ритуальный нож, жжение которого до сих пор глодало бедро…       Точно! Нож!       Эвтида тронула раненное место… Но никакой раны там не было и в помине. Ни царапинки, ни распоротой артерии. Ничего.       Она задрожала.       Как такое могло привидеться? И могло ли вообще?..       Она замотала головой. Нет, нет, нет! Глупости, неправда, ложь! Галлюцинации же так не работали — просто бессмыслица какая-то! Если это были видения, то почему они дошли с таким опозданием? Разве химикаты вызывали столь длинное помутнение? Разве Эва не должна была «продышаться», оказавшись на воздухе? Или, по крайней мере, прийти в себя за время прогулки? Что за чушь собачья!       Эва злилась. То ли её хотели разыграть, то ли она и впрямь поехала крышей.       Мурашки всё ещё бегали у неё по локтям, кусаясь, как клопы. Глотка саднила, а тело вопило дурниной, призывая к справедливости: оно было измотано, измучено, изувечено. Его сковывали и истязали, морили и волхвовали — травмировали так же, как и психику, если не хуже. И замешательство усугубляло это состояние в десятки раз.       Оставалась последняя надежда. На правду.       — Исман…       — Да?       Исман выпрямился по струнке, когда Эва позвала его. Его худые плечи взвинтились вверх, заостряясь на манер эполетов.       — Подойди ближе.       — Тебе что-то нужно? Мне сбегать за врачом? — повинуясь, он засуетился и пристроился на край кровати. Жёсткий матрас даже не промялся под его весом.       Эва же вяло отмахнулась.       — Нет, не стоит. Просто скажи… — она потеребила ниточки на больничной рубахе. Пальцы не слушались, но постепенно она разобралась с ними — дёрнула ворот вниз. Ткань послушно сползла и оголила ключицы, исписанные паутинкой вен. — Посмотри на мою шею. Внимательно посмотри.       Исман не стал задавать лишних вопросов. Отчасти смущённый, он наклонился и сощурился, чтобы лучше видеть: испортил зрение на учёбе и без очков теперь едва вписывался в повороты.       Он всматривался долго — так долго, что веки подёргивались от усилия. Но, стало быть, в итоге не преуспел.       — Так, шея… — вслух рассудил он. — И что я должен разглядеть?       — Следы. Видишь? Видишь же? — Эва ткнула в себя ногтем. На том месте тут же отпечаталась светлая линия. — Скажи… Они похожи на те, которые были у тебя? Ну, тогда… После нападения?       Она тяжело дышала.       Вот и всё, вот теперь-то они точно не отвертятся, уверяла себя она. Прикол был жесток — пора было с ним заканчивать. Благо, у Эвы имелось веское доказательство.       Метка до сих пор горела у неё на коже. Её рваные края, уродливые и витиеватые, отличались непомерной броскостью, и проигнорировать их смог бы только слепой. Да и у Исмана ведь когда-то были такие же ранки — абсолютно такие же. И они не исчезли ни через час после происшествия, ни через неделю.       Исман должен был это помнить. Он должен был всё понять…       Эва взирала на него в ожидании. Он же молчал, размышлял. А потом нехотя признался:       — Не осуждаю… — тонка морщинка пролегла у него на лбу, сглаженная прохладной испариной. — Но сравнивать это с тем, что было со мной… как-то оскорбительно, знаешь. Такими вещами не шутят.       Он отвернулся. Её «юмор» определённо его задел.       Эве же стало стыдно. Стыдно и неприятно, что Исман так плохо о ней подумал: у неё никогда не бывало и мысли о том, чтобы издеваться над ним, хотя поводов для этого он давал ей не раз и не два. Особенно в детстве. Но чтобы она осмелилась шутить над его болью или приписывать себе его опыт?.. Нет. Ни за что! Уж слишком хорошо она знала, как тяжело и больно ему было. Он был напуган, сломлен и смущён — опозорен. Как мужчина он не смог постоять за себя, а как сын своих родителей — уберечься. Она понимала его сейчас как никто. И он должен был понимать её… Но, походу, не понимал.       Исман снова заговорил первым:       — Я вижу лишь пару засосов, Эме, — уголок его губ пополз выше. Он усмехнулся, предупреждая: он не таил обиды. — Других следов на тебе нет.

Что?!

      Эва опешила. Как так?! Следов… не было?       Не веря своим ушам, она судорожно пошарилась на тумбе рядом с постелью. Телефон, ещё относительно заряженный, скоро попался ей под руку, и она, врубив фронталку, чуть не выронила его, не справившись с моторикой. Когда же камера наконец-то прогрузилась, Эва с жадностью посмотрела на себя.       Свет выровнялся не сразу. Но его было достаточно, чтобы заключить очевидное.       Исман не прикалывался. И даже не врал.       Отметины пропали.       — Я не понимаю… — зашептала она. — Не понимаю. Но как же… Как…       Будто не в себе, она схватилась за шею. Потёрла, почесала тот самый участок — даже случайно разодрала. Появились новые пятна, однако старые так и не показались.       Эва затряслась.       Она сошла с ума.       Сошла с ума?       С͞О͞Ш͜Л͢А͝ С͠ У̕М҇А͢.͞

***

      Эва и правда сидели в тишине.       Одни — безумец без смирительной рубахи и опыт, который никому не принадлежал.       Уставившись в точку, Эвтида отрешённо грызла ноготь, прихватывая резцами верхний слой кожи. Вся в себе, она старалась сдаться: ей стоило всё это отпустить. Стоило позволить этой истории умереть, погребённой в недрах фантазии, ведь там ей было и место. Тогда бы всё стало хорошо. Тогда бы всё бы стало как прежде…       Но почему-то заставить себя сделать это никак не получалось.       Практически каждую ночь Эва видела сны. Красочные, хитросплетённые, яркие и незабываемые, некоторые из них её пугали, но некоторые — приводили в восторг. Иногда они позволяли ей побывать на другой планете. Иногда — пускали по сомнительной дорожке, наглядно показывая, во что могла бы превратиться её жизнь, если бы она увлеклась чем-то незаконным или просто рискованным. В своих грёзах Эва бывала наркоторговкой, путешественницей, любовницей, злодейкой и спасительницей. Ночами она носила шкуры шпионки или богачки, победительницы лотереи или даже обычного ребёнка — не самой себя, но кого-то ещё, очень на неё похожего. Пробуждаясь, она прекрасно отдавала себе отчёт: всё это было не на самом деле. Это было безопасным приключением, интересным воспоминанием, и она никогда не ощущала себя обманутой.       Но всё когда-то случается впервые.       От сегодняшнего сна Эве было плохо. Очень плохо — она чувствовала себя куском мяса, который отлупили на заготовку для отбивной. Ломота поселилась в каждой её мышце и всё тянула, не давала покоя, — лишала последней энергии.       Неужели собственное воображение действительно могло так выматывать?       Она вздрогнула, представив, каково же тогда приходилось шизофреникам. Чужие голоса, тени по углам, вечные заблуждения и страхи — неудивительно, что бедняги могли навредить и себе, и окружающим. Попробуй тут сохрани самообладание, когда то там, то здесь мерещится опасность! Повезло, что для Эвы те галлюцинации были всего лишь временным помутнением, исключением исправил… Кто-то вот страдал от них без перерыва.       Она завернулась в одеяло.       Стало немного полегче. Ценить безмятежность — или скуку — начинаешь только тогда, когда она исчезает, передав поводья проблемам и тревоге. Эва убедилась в этом самостоятельно. И крайне о том пожалела.       Переборов замешательство, она отыскала в себе силы приободриться. Уж лучше было принять участь жертвы психотропных веществ, нежели по-настоящему стать игрушкой чокнутых культистов. Да, она, к несчастью, пропустила долгожданное вручение — не нарядилась, не покрасовалась перед камерой с дипломом, как это сделали её одногруппники, и не запостила в соцсети фотки с улыбкой до ушей… Но зато она была цела и здорова. Относительно.       А неловкость и растерянность однажды пройдут.       — Отдыхаешь?       Эвтида подпрыгнула. Приподнявшись, она обнаружила в дверях своей палаты… Амена. В сознании, без ран, без кофе и без пакета с носками.       Но с ребёнком.       — Глянь, кого я нашёл в коридоре.       — Тед?! Что ты тут делаешь? — она резко выпрямилась, едва не вырвав из кисти капельницу. Игла застряла под углом, вминаясь в пластырь, а плоть над костью надулась. — Ай…       — Аккуратнее, — Амен подтолкнул Теда вперёд, а сам остался стоять в проходе. — Не дёргайся, тебе нужно отдыхать. Исман сказал, что ты ещё вялая.       — Да… — пробормотала Эва.       У неё не было слов — была разве что радость. Глупая, трепещущая, вьющаяся под рёбрами, как стая перелётных птиц под облаками. Видеть Амена, живого и едва заметно улыбающегося ей, было сравнимо с тем, как приятно было встречать первые почки на кустах, завязавшиеся после долгой зимы. Холода позади, вещали они. Да здравствует весна!..       Весна Эвы тоже наконец-таки настала.       Тед разбежался. Отталкиваясь от пола, он опёрся на матрас и без стеснения запрыгнул на кровать прямо с ногами. На простынях размазались коричневатые кляксы — следы от носков его обуви. Жидкие и с комками, как если бы он возился в огороде.       — Смотри, у меня теперь будет шрам! — он выставил локоть вперёд, хвастаясь перевязкой. — Прямо как у воинов.       — Ты из-за этого попал в больницу? — спросила Эва. Когда мальчик закивал, она нахмурилась. — Но где же твои родители? Они в порядке?       — Родители… — раскачиваясь то вперёд, то назад, тот что-то неразборчиво крякнул. — Тебе же говорили…       — Извини?..       Что говорили?       Она напрягла память, восстанавливая цепочку событий. Разум всё ещё был туманен, но Эва отчётливо помнила, как встретила Теда в торговом центре. Он уронил свою игрушку, пожарную машину. Та укатилась — и стукнулась о её, Эвы, туфли. Далее они немного пообщались, вернули ему потеряшку, ну а после уже вышли отец и мать Теда. Они отругали его, посуетились и увели прочь. С Эвой или с Аменом они диалога так и не завели.       Ну и кто — и что — ей тогда говорил?..       Она потёрла лоб костяшками. Пот отпечатался у неё на пальцах, холодных и немеющих. Её лихорадило.       Эва поморщилась.       Может, на неё до сих пор действовало отравление? Информацию она усваивала туго. А переваривала — ещё хуже.       Она перевела взгляд на Амена. Вопрошающе. «Я не справляюсь», — признавалась она, смаргивая пелену с ресниц.       Тот приблизился. Красивый, высокий, уверенный… Такой, как и всегда. Но одновременно и какой-то другой.       Эва сощурилась, всматриваясь в его образ. Что-то в нём было не так. Что-то выделялось… Но что именно?       Она повернулась. Сбоку, на стене, блеснуло маленькое больничное зеркало с белой окантовкой. Стекло задрожало, поймав силуэт Амена. И разбилось.       В осколках замерцали звёзды. В крупинках засияла лунная пыль.       За спиной Амена, возвышаясь над ним, как кукловод над марионеткой, вырисовался туман. И сквозь него чудище — сухое, жилистое, клыкастое и смердящее — дергало за ниточки мёртвыми руками, сомкнувшимися вокруг очередного горла.       С ужасом Эва повернулась к Теду. Тот лучезарно оскалил сгнившие зубы.       — Мы меченые. Мы — треугольник. МЫ ВСЕГДА БУДЕМ ВМЕСТЕ.