Глава 6. И раскололась луна

      Небо темнело, как облитое чернилами, луна краснела, как раскалённая сталь, а Тед стоял как оплёванный.       — Попался… — уставившись себе под ноги, бубнил он.       Розовато-морковные волны ложились ему на макушку, подчёркивая неряшливость вида, граничащую с заброшенностью. Он выглядел помято и неухоженно — так, словно его не расчёсывали по утрам, не укладывали на обеденный сон и не учили чистить зубы по вечерам… Хотя, наверное, так оно и было. И пусть он не голодал, порой любопытствовал, как обычный мальчик, и даже не жаловался на здоровье, этого всё равно было недостаточно для нормального развития. Теду, как и любому ребёнку, нужна была забота.       Ему нужна была защита.       — Он же один из вас, — хмурилась Эва. Её бровь нервно гнулась, а веки непроизвольно вздрагивали, то опускаясь, то поднимаясь вновь. — Не вредите ему. Не предавайте его доверие.       Она была выпотрошена эмоционально и, возможно, через несколько минут могла стать выпотрошенной физически. Но никакая усталость и никакой страх не были способны заставить её смириться с происходящем. Тед же, однако, запуганным не казался — он, скорее, напоминал обиженного школьника, которого поймала на списывании сварливая старуха-училка. Он тупил взгляд, поджимал губы и ковырял носком ботинка грязь, отваливающуюся кусками при разрыхлении. Он не дёргался, не вырывался из рук жреца, не искал глазами отца или мать — и даже сверкающий клинок, обросший малиновым пятном вокруг места их с ним соприкосновения, не вызывал у него совершенно никакого стресса.       Тед знал этих людей. Он не боялся их и совсем не ожидал, что они могли причинить ему зло.       Эве хотелось верить, что ошибалась она, а не он.       — Всё нормально. Просто мы проиграли… — фыркал он, гундося и плохо проговаривая слова. — Покатаемся на пожарной машине в другой раз. Ты только не уходи…       Он явно заставлял себя признать поражение. Но признавать то, что ему угрожала опасность, он не собирался.       Может, потому что вредить им никто и не намеревался?..       Эва посмотрела на холодные наручи, натёршие её запястье до кровоподтёков. Сливовые пятна въелись в неё, пульсируя, и теперь отдавались болью до костей — задевали нервы, как оголённые провода, и всё кусали, кусали, кусали…       Она фыркнула. Не уходить? Ха! Как будто у неё был выбор…       Нет. Всё это точно не имело никакого смысла.       Жрец взирал на неё свысока. Кайма на его рукавах, выложенная разломанными половинками ясных лун, искрилась и бликовала, отсвечивая на лезвии ножа, начищенного до состояния зеркала. Зловещий белый контур обнимал его, превознося и выделяя. Делая его более величественным. Одухотворённым…       Не в своём уме — так бы описала его Эвтида.       Когда он заговорил вновь, у неё заложило уши.       — В треугольнике — три угла… — он наращивал громкость, а Эва жмурилась. Ощущения от его речи были схожи с тем, как если бы ей надели кастрюлю на голову и от всей души стукнули по той половником. Барабанные перепонки наполнились влагой, и мелодия жизни ушла под воду. Жрец же продолжал: — Равновесие нарушать нельзя. Уберёшь один угол — и треугольник перестанет быть треугольником. Гармония распадётся. Меченые — часть гармонии.       Он вещал спокойно, размеренно. Пространство вокруг было огромное и открытое, но его голос эхом отдавался от каждой песчинки, будто бы заброшка была не заброшкой, не болотом и даже не лесом, — а сырым подвалом с длинным коридором. Прямо как в криминальных подкастах.       Эва любила криминальные подкасты. Часто она включала их на фоне и, занимаясь монотонной работой, слушала обо всём, о чём только можно было слушать: о похищениях, об убийствах, о тайных заговорах и об экспериментах над детьми. Подробные в своей жестокости, они поражали её снова и снова, снова и снова… пока не перестали вызывать эмоций. Тогда она, привыкнув к человеческой кровожадности, вышла на новый уровень — начала представлять себя на месте жертвы. Вникая в суть, Эва размышляла над тем, как бы поступала, окажись в таких же обстоятельствах, и как бы всё перенесла. Смогла бы она выжить? Смогла бы одурачить зверя, напавшего на неё, и выбраться на свободу? Смогла бы обезопасить себя среди опасности — переиграть того, кто придумал правила игры?.. Жизнь дала ей ответ на этот вопрос резче, чем она ожидала.       И то был не единственный ответ, которого она жаждала.       Эва не заметила, как перешла от защиты к нападению:       — Равновесие? Гармония?! — она мотнула подбородком, оголяя шею. — Что это? У моего друга были такие же следы. А на него напали: его избили и преследовали. Гармония, значит, да? Это так теперь называется? — она плюнула. Жаль, до жреца не долетело. — Во всём остальном мире, в мире адекватных людей, мы зовём это хаосом.       — Ты знаешь дядю с кудрями? — внезапно ахнул Тед. — Я помню его! Но он нам не подошёл. Он не один из нас… Поэтому его отпустили.       — Как это понимать? Для чего не подошёл?       Эва перебрала тысячу вариантов. Девятьсот девяносто девять из них оказались провальными, не приводящими ни к какому достойному исходу, и в итоге она сосредоточилась на одном, последнем: стало быть, для спасенья ей стоило тянуть время. Тянуть время и дожидаться Амена, который точно не оставил бы её пропажу без внимания. Перелезший через забор и не обнаруживший её там, он бы стал бить тревогу. Наверняка её уже разыскивала полиция, убеждала себя Эвтида. Омут не мог быть чем-то сверхъестественным: сверхъестественного не существовало. Зато существовали леса, болота и бурьяны… Любимые местечки тех, кто намеревался утаить что-то незаконное от всего мира.       — Расскажите, — фальшиво взмолилась она. — Ну расскажите хотя бы о моём предназначении! Что за честь мне выпала? И ради кого я здесь?       Реакция последовала незамедлительная — по необъяснимой причине жрец убрал кинжал от горла мальчика, и Тед тут же отстранился, пусть никуда и не убежал. Потоптавшись на месте, он повернулся к родителям и резво помахал им. Те, качая вереницами кишок, лучезарно улыбнулись ему, благословляя. Кровянистый дождь посыпался им под ноги.       От этого стало ещё более жутко.       Жрец крутанул стилетом.       — Число три соединяет в себе три мира: верхний, средний, нижний, — Рай, Землю, Ад. В нём сходятся три временные параллели: прошлое, настоящее и будущее. Мы знаем, что и божества живут триадами: Тримутри, Триратна, Фиванская триада… — он излагал их теории плавно и неспешно, смакуя детали и расписывая предметы их гордости. Звёзды танцевали у него на серьгах, а млечный путь ворочался на языке. — Тройка символизирует целостность, олицетворяет гармонию и дарует полноту. Два человека — это пара. Три человека— семья. Две неудачи — совпадение. Но три — закономерность. Три. Три. Три.       — Поэтому вам нужен третий меченый? Для восстановления равновесия?       — Третий меченый? — жрец рассмеялся. — Ни в коем случае.       Его змеиная радужка, золотистая и переливающаяся, угрожающе замерцала.       — Наш бог вернётся на Землю в составе триады, — из его рта вырвался пар, а воздух задрожал. — Он — олицетворение верхнего мира. Он — сама жизнь, и он — сама смерть. Он дарует нам величие, облачит нас во вселенскую вечность и направит человечество по верному пути… Но почтит он наш мир присутствием лишь тогда, когда мы привяжем его к среднему.       — А к среднему должен быть привязан нижний… — догадалась Эва.       — Именно.       Жрец ухмыльнулся, удовлетворённый её сообразительностью. Луна заалела сильнее, чем когда-либо. Её сияние обволокло его и, ниспадая на лицо, подчеркнуло десятки глубоких морщинок, заломов и мимических углублений. Тени расползлись по его физиономии, поглощая всё человеческое, что было в нём, и взращивая нечеловеческое — инфернальное.       Пора, поняла Эвтида.       Это не она тянула время. Это они выжидали необходимого момента.       Сейчас что-то случится. Что-то плохое в очередной раз очернит мир, и она навсегда станет частью этой истории…       Сердце загрохотало с бешеной скоростью.       Кое-как Эвтида ещё разок взглянула родителей Теда, выделяющихся из толпы. Люди, облепившие их, как зрители на шоу, кланялись и монотонно шептали, завывая в один голос непереводимые моления-проклятия. Человек же, который лежал позади, бездействовал — был то ли а отключке… то ли убит.       Тогда-то всё и сложилось.       С карканьем ворона, глухим и скрежещущим, последний осколок картинки встал на своё место. Эва прозрела — и осознала очевидное: вот кто будет цепочкой к нижнему миру.       Меченый Тед свяжет того, кого бы они там ни обожествляли, с миром людей, а его мать и отец придадут себя в жертву, чтобы перейти в мир мёртвых. Так они завершат построение треугольника. Все углы скрепятся друг с другом линиями, и нечто особенное — то, ради чего всё это было затеяно, — наконец-то свершится.       Правда, для жертвы, наверное, хватило бы и одного человека, но если уж те были супругами… Может, такая у них была романтика. Оккультная. Что ж, романтика — ну, ладно. А своего места в этой заварушке Эва всё же не увидела.       Да, если убрать у треугольника угол, он действительно перестанет быть треугольником — со жрецом в этом нельзя было поспорить. Однако тот упускал важное уточнение: если к треугольнику добавить лишний угол, то треугольник снова перестанет быть треугольником. Это уже будет квадрат, и все учения о значимости числа три тут же полетят в тартарары.       — У вас уже есть участники ритуала, — засипела она сквозь стучащие зубы. — Отпустите меня.       Вести беседу с больными ублюдками было морально трудно. Но ещё труднее было представлять, что кого-то вот-вот могли вспороть заживо, словно скотину. Под веками у Эвы текли бордовые реки. У носа раздавался смердящий трупный запах, от которого сдавал даже разум. У ушей — бусины внутренностей со склизким чавканьем плюхались в болотистые замеси, похожие на навоз, и всё чмокали, хлюпали, бултыхались, разваливаясь на куски. Стоило сосредоточиться на всех органах своих чувств, как желудок тотчас выворачивался наизнанку, подталкивая тошноту к горлу. Блевотина подкатывала к гландам, увязая, бурля и щекоча. Эва глотала её и отныне не боролась с ощущением, которое не покидало её ни на секунду: она умирала. Если не телесно, то духовно — уж точно.       Лишь маленький червячок, поселившийся внутри неё, тайно ликовал: на месте убиенного хотя бы будет не она.       Эва не была одной из них. Она не состояла в их коммуне, не уважала их традиций, не обогащала их казну и даже не связывала с ними своего будущего. Зачем она им понадобилась — почему они к ней прицепились? Людей для обряда набралось больше, чем им требовалось, и всё это никак не вписывалось в озвученную концепцию.       Просвещать её далее не стали. Видимо, терять время на подобную ерунду было нельзя.       Разводя руками карминный туман, жрец обратился к мальчику безмятежно и невозмутимо:       — Ты готов, Тед?       Его тон был твёрд и остр, как топор. Возражения он не подразумевал, в этом можно было даже не сомневаться.       Тед наставника не разочаровал:       — Мы встретим Его? Правда встретим? — он задержал дыхание от волнения. Жрец кивнул. — Тогда готов. Всегда готов!       — Замечательно.       Выставив вперёд локоть, Тед неуклюже закатал заляпанный рукав. По его оголённому запястью, окрасившемуся в коралловый оттенок под воздействием луны, пробежали мурашки. Кожа покрылась гуськом, черствея и грубея, а после того, как к ней припал наточенный кончик кинжала, побледнела, выпучивая наружу венку. Ручка ребёнка, бархатная и нежная, вмиг превратилась в старческую корягу.       Остриё вонзилось глубже.       — Нет! — выкрикнула Эва, не узнав своего голоса. Кандалы задребезжали, когда она рванула их со всей мощи.       Тед же не пикнул.       — Всё хорошо, — он прикусил губу. Лысоватые бровки сошлись у него на переносице.       Кровь хлынула из раны, плеская на сталь. Та мгновенно перестала блестеть. Струящиеся ниточки разлились, переплетаясь меж собою, и, сверачиваясь в клубок, покатились вниз градом — утопили всю кость целиком и облачили конечность в красное. Хоть прокол был узеньким и вряд ли мог бы стать причиной недуга, он выглядел ужасающе и не прекращал сочиться.

С̷м҈е̶ртью̶.̴

      У Эвы пересохло во рту.       Гадость.       Гадость!       ГАДОСТЬ!       Из пореза зафонтанировала чернь. Тысячи червей, пылающих и шипящих, полезли наружу, вопя и раздирая плоть в клочья — валясь наземь, как поток из прорванной трубы. Кишащая тьма поползла прочь — во все стороны. А опарыши всё визжали, копошась и потираясь друг о друга. Уродливые, мерзкие и противные.       — Не бойся, мне совсем не больно! — со слезами на глазах ободрял Эву Тед. Он покачивался и заикался, но стойко не давал себе разрыдаться. — И тебе не будет. Обещаю!       Жрец выдрал клинок ровным движением. Брызги окропили его подбородок.       — Всему своё время, — рявкнул он и оттолкнул мальчика, благоговеюще сгибаясь над окровавленным орудием. Тед упал на колени, прижимая к себе руку давя червей в кашу. — Сначала кровь меченого должна примкнуть к крови жертвенного. Таков закон. Такова плата за истинное равновесие.       Вальяжным шагом он приблизился к родителям Теда. Позади, за его спиной, раздался плач: ребёнок не выдержал взрослой боли.       Но никто не обратил на него внимания.       — Да здравствует повелитель! — поклонились жрецу мужчина и женщина, когда тот подошёл к ним. Кишки потянули их головы вниз, делая их похожими на кукол-болванок, и они едва не потеряли равновесие, продавленные кукловодом.       — Да здравствует повелитель! — вторил им главный.       Из его хватки они приняли ребристый нож, проливший кровь их сына.       — Да будет его кровь на моих руках, — вместе, будто эхо, зашептали они. — А моя — на его.       — Благословляю. Благословляю. Благословляю, — завершил мантру жрец.       И жертвоприношение грянуло.       Мир окунулся в вино. Поднимаясь над горизонтом, луна обернулась огромным глазом, бдительно наблюдающим за каждым событием на земле, а воздух пресытился таинственными вибрациями, будто бы потусторонние силы разом пробудились ото сна и одна за другой принялись проникать в человеческие владения. Тени стали гуще. Обыденные же звуки прониклись зловещим эхом.       Под вой Теда его мать занесла кинжал над своей макушкой. Стискивая рукоять так сильно, что побелели костяшки, она вывернула кулак под углом и, размахнувшись, молча всадила лезвие себе в шею — туда же, где у Эвы и у Теда пестрели два пятна, как от укусов. Веки у неё тут же выпучились, а губы, плотно сжатые в линию, с оханьем разинулись, синие и дрожащие. Хрипя, она потащила нож ниже…       И раскромсала глотку в фарш.       А вместе с ней — и своё сердце, наполненное холодом.       Культисты замычали, вознося сложенные ладони к небу. Почву замотало, а болота забурлили активнее.       Ритуал продолжился.       Мужчина, отняв орудие, всё в точности повторил за женой. Вдвоём они, обнимаясь и кашляя, рухнули в грязь, погребённые под грудой замаринованных внутренностей. Лужи крови, скопившиеся под ними, слились с лужами болотистого смрада. И на том могло бы всё кончиться…       Если бы это не было всего лишь началом.       Жрец выковырнул из трупа отца Теда стилет. Мышцы мужчины до сих пор сокращались — туша дрыгалась, плевалась кровью, скрипела и чавкала, остывая. Ввысь взмывали низкие ароматы железа и кончины.       Эва забрыкалась отчаяннее, чем когда-либо.       — Не может быть. Не может быть. Не может быть… — одними губами залопотала она. Говорить было тяжело: одеревеневший язык не подчинялся, как не подчинялись и затёкшие суставы.       Она не верила, что всё происходящее было правдой. Куда больше это напоминало страшный сон, затянувшийся, а оттого откровенно невыносимый — такой гаденький короткий дремотный сон, после которого мозг пленяли галлюцинации, черепушка раскалывалась и стонала сиреной, а пальцы немели то ли от холода, то ли вялости. Казалось, похлопаешь себя по щекам, взбодришься, — и наваждение непременно уйдёт. Но оно не уходило.       И не уйдёт уже никогда.       С самым определённым намерением жрец двинулся на Эвтиду. Он ступал медленно, как хищник, во взгляде его пылала жажда власти, в шаге — ни капли сожаления, а в стане скользил чертов ток. Несомненно, этот человек — был ли он человек? — верил в то, что творил, всей душой. Он был несокрушим.       Молящаяся толпа, оставшаяся у него за плечами, гнулась, имитируя ветки деревьев, сломленные и униженные. А потом растянулась по бокам, опав, как листья в осеннюю пору.       Взору Эвы предстал пьедестал.       Она не смогла сдержать визга:       — О боги! Нет! Нет!!!       Сознание помутилось. Эвтида поняла, что она задыхалась.       Худшие предположения подтвердились. Всё это время Тед и его родители были не треугольником. Они были единым слагаемым — целостной линией, которая, подражая строению треугольника, должна была брать начало c верхушки, их божества, ниспадать под углом, дублироваться кем-то ещё с противоположной стороны и соединяться внизу, посередине. Необходима была симметрия — полная и нерушимая. Для этого фанатики и искали вторую линию — второго меченого.       И вторую жертву.       — Амен! Амен, очнись! — заверещала Эва, срывая горло. — Амен!!!       Но всё было бесполезно.       Амен никак не реагировал. Безвольный и окоченевший, он не был прикован — никто не сдерживал его, не охранял и не угрожал. В этом не было нужды: точно под веществами, он мирно дремал, беспомощный, безвредный и совершенно не защищённый. Эва видела его таким только по утрам, когда просыпалась раньше, чем он. Это случалось редко: всё-таки Амен был жаворонком, а она — совой.       Она всегда ненавидела такие дни: подъём с первыми лучами солнца выматывал её, удручал и огорчал. Уж слишком апатичной она чувствовала себя потом на учёбе и едва волочила ноги, зевая до самого вечера… Сейчас же она отдала бы всё, чтобы ещё хоть раз проснуться вот так. Чтобы опередить будильник на телефоне, повернуться — и застать любимого, лохматого и беззаботного, обнимающим подушку. Чтобы отключить противный звук и разбудить хмурящегося Амена самостоятельно — навалиться на него всем весом, ткнуться носом в висок, ласково поцеловать в лоб и позвать:       — Амен… — тихо-тихо, чтобы не напугать. — Просыпайся.       Захлёбываясь рыданиями, Эва бездумно повторяла его имя.       Неужели этого больше не повторится? Неужели вот так быстро и позорно оборвётся их история — и всё хорошее, как и плохое, останется в прошлом? Неужели они уже никогда не вернутся домой, не бросят в прихожей обувь, плотно поставив гигантские кроссовки Амена рядом с маленькими туфельками Эвы, и даже не поругаются из-за разного понимания порядка в жилище?       С каждой истекающей минутой надежда тлела, обращаясь пеплом. Жизнь начинала терять какой-либо смысл. А смерть — приобретать.       Когда жрец настиг её, Эва не успела ничего ему противопоставить. Да и вряд ли это вообще было в её власти.       — Его кровь — на твоих руках, — бездушно произнёс он. — А твоя — на его.       И, не скупясь, полоснул горячим от чужой крови остриём ей по бедру.       Эва обмякла. Это было нечто большее, чем просто ужасная или страшная боль — это была неописуемая, никогда прежде не испытываемая ею жгучая мука. Она становилась всё глубже, необузданнее и крепче — пульсацией разъедала покой и всё швырялась от мороза к жару. От неё тянули нервы, от неё дребезжали кости…       От неё желание покончить с собой перевешивало желание бороться дальше.       Эва плакала и проклинала всё на свете. Себя — за то, что полезла в эту поганую дыру, не доверившись Амену. Выпускной — за то, что для него понадобилась одежда понаряднее той, что у неё уже имелась. И даже самого Амена — за то, что он так сильно её любил и что угождал всем её капризам, пусть ему и следовало, наоборот, быть строже.       Возможно, ему не вообще не стоило с ней связываться.       Возможно, Ему стоило послать её при первой же встрече…       И тогда всё было бы хорошо.       Жрец тряхнул кинжалом, убирая мясистые излишки с лезвия. Кровь вырывалась ключом, но Эва этого уже не заметила. Соображать она перестала окончательно.       Она лежала на спине, бездумно таращась ввысь. Тёмное небо, застывшее, словно декорация, впитывало в себя все жертвы, что были ему преподнесены, и, наливаясь, хмелело, ровно от вина. Одна за другой на нём загорались звёзды — яркие, красивые, такие чистые, что на сердце невольно рождалась тоска…       А потом раскололась луна.       Звёзды вмиг померкли. Миру предстал Он.       ЛЕВИАФАН.