1

«Подари мне портрет твоего отца». Натали рисует по памяти — не придёшь ведь, не скажешь: «Папенька, тут под окнами ходит Дьявол, просит твой портрет». Сверяется за завтраком, обедом и ужином, если папенька составляет компанию, а не пропадает в кабинете и не уходит «по делам»; подмечает детали: линию подбородка передала верно, а вот брови надо сделать жёстче и темнее. Спросил бы кто: «Чем ты занимаешься, Натали?» — не смогла бы объяснить, что она не дурёха, которая повелась на сладкие речи; она знает, чувствует, что так надо сделать. Может быть, у других хранители — ангелы, а у её папеньки — Дьявол. К счастью, никто не спросит, ведь рисовать портреты родителей не возбраняется. *** — Скоро ли будет готов портрет твоего отца? — Скоро, милостивый государь Дьявол, — отвечает Натали, не поднимая глаз, не отрывая карандаша от бумаги. Дьявол смеётся: — Какой же я тебе милостивый государь? Я князь тьмы, искуситель, похититель девичьих сердец. — Но над Адом вы тем не менее властвуете, — улыбается Натали и всё-таки поднимает голову. Глаза у Дьявола обычные, человеческие, только зрачки вертикальные, а так сразу подвоха и не заметишь. — И как же вы не милостивы, если обещали беречь моего папеньку? «Глупая, глупая девочка, — слышит Натали хор воспитательниц. — Кому ты поверила — неужели самому Дьяволу? Зря мы тебя учили, зря заставляли читать „Библию“, оставшуюся от покойной твоей матери; подкупили тебя сладкие речи…» — Обещал, — кивает Дьявол, не смеётся и даже не улыбается. Натали знает, чувствует: чем-то ему дорог папенька. Может, однажды он выручил Дьявола — как в сказках? Там, правда, Дьявол обманывал выручившего, но на то они и сказки, чтобы в жизни было иначе. — Хватит тебе двух дней? — Хватит. На самом деле хватит и одного, и не целого дня — только вечера, но об этом Натали молчит. Не обманывает, нет, всего лишь не спорит: двух-то дней ей тем более хватит. Хочется ещё немного быть причастной к тайне — и, может, разгадать её корни. *** — Я пришёл за портретом твоего отца. Натали протягивает Дьяволу рисунок, убеждённая: вышло отлично, лучше всех её прошлых портретов. Но всё равно затаивает дыхание: что скажет Дьявол? — Хорошо… — выдыхает Дьявол, разглядывая карандашные линии. Касается заострённым ногтем небритой папенькиной щеки, спускается к уголку губ — и Натали всё понимает. После смерти маменьки папенька — красивый, статный, в самом расцвете сил — не сблизился ни с одной женщиной, сколько бы их ни приносило соболезнования и ни пыталось развеять его тоску. Натали ни о чём не просила, ничего не спрашивала, но он шептал: «Моё сердце верно твоей матери, больше ни для одной женщины оно не откроется, мы будем жить только вдвоём…» Но Дьявол-то не женщина, Дьяволу можно сердце открыть. Тем более он своё папеньке уже открыл. — Спи спокойно. — Дьявол прячет портрет под фиолетово-чёрным сюртуком, на груди, и запрыгивает на подоконник. — Ничего с твоим отцом не случится. — Вы бы и так его берегли, правда? — спрашивает Натали, сцепив пальцы в замок, вывернув так, что белеют костяшки. — И без портрета. Обернувшись, Дьявол подмигивает и подносит палец к губам. На смену одной тайне пришла другая.