история вторая

Леоне Аббаккио вышел из машины, и тут же на своей шкуре ощутил проклятые минус двадцать — ещё и ветер пронизывал до костей, а ледяной воздух обжигал горло. Вокруг — ничерта, он оказался в полнейшей глуши. Позади неровная колея — след колёс его машины, с трудом проехавшей досюда и забуксовавшей буквально в пяти метрах от ворот. Сами ворота, поржавевшие, с облупившейся краской, были заперты, а створки между собой скрепляла толстая железная цепь, тоже припорошенная снегом, и наверняка напрочь примёрзшая. К счастью, всё в тех же воротах красовалась достаточно широкая дыра: не хватало нескольких прутьев. Может, бомжи из местной деревни отпилили и сдали в металлолом, а может подростки летом разломали — не всё ли равно? После долгой напряжённой езды, шума мотора, который постоянно глох, и гула работающей печки — зимняя тишина показалась оглушительной. Почему-то в этом лесу всегда было так тихо и мрачно. Тёмные сосны поднимались к самому небу, и едва слышно скрипели, когда задувал ветер. Кроме дороги и ворот — ничего. Всё вокруг, насколько хватало взгляда, занимал этот бескрайный одинаковый лес и снег, слепящий глаза. Проваливаясь и запинаясь, Леоне упрямо побрёл к дыре в воротах. В другой день он, может быть, зашипел бы от злости, покрыл бы матом всё и вся, да и вообще в жизни бы не сунулся сюда, в это проклятое место, но сегодня, сейчас… у него просто не осталось сил, чтобы злиться. Да и холод не то чтобы раздражал. В последнее время Леоне вообще с трудом понимал, что именно он ощущает — дискомфортно ему или нормально, больно или не больно, холодно или нет. Снег обжигает, когда забивается в ботинки и добирается до кожи? Это холодно или ему только кажется? Кажется, проклятый снег внезапно стал самым ярким чувством за последние чёрт знает сколько дней. «Когда у вас это началось?» Вот ему-то откуда знать? Вчера, месяц назад, год, два, десять? Всегда? Леоне только чувствовал, что жизнь катится к чертям, выцветает, как краски на вывеске этого паршивого заброшеного детского лагеря, до полной неузнаваемости. К слову о неузнаваемости. Пейзаж казался абсолютно чужим, что заставляло Леоне чувствовать себя глупо и растерянно. Он потратил три часа на то, чтобы по заметённой убитой дороге добраться… сюда? В место, которое он даже не помнит? Где... светлая ностальгия какая-нибудь? Хоть немного воспоминаний? Ведь то единственное лето восемьдесят третьего ему же не примерещилось? Так давно, целую вечность назад, когда Леоне был просто подростком, он провёл в этом лагере целых три смены. Он точно знал, что то лето было. Вот только спустя десять лет вместо светлых воспоминаний, в его дурной голове лишь пустота. Белая и колючая, как проклятый снег. И холодная. И эта пустота манила его сюда. Прочь из города, дальше от гула завода, от красно-белых труб, посеревшего грязного льда, ругани коллег и случайных прохожих, прочь от всех людей, которых он когда-либо знал — чтобы оказаться в кромешном чёрно-белом одиночестве. Леоне было не холодно и не больно: он упивался холодом, наслаждался болью. Словно ощущения, фантомные, кружащие в голове, в один миг стали реальными. Даже более настоящими, чем весь остальной мир. Словно апатия и тоска, терзавшие душу, и разгрызавшие личность на кровавые кусочки, наконец обрели физическое воплощение. И он смог взглянуть в лицо своим демонам. Так действительно проще. Леоне всё ещё проваливался в снег по колено, и шёл куда-то. Не мог вспомнить даже толком, где находилась столовка и главный корпус. И сцена? И площадка с флагом? А должен был быть ещё и стадион (наверное? должен ведь?) и какие-то здания для расселения детей. Типа корпусов. Общага или что-то такое. Леоне шёл не вполне целенаправленно, его вело смутное ощущение, что где-то в глубине леса, на самом краю лагеря, должно быть озеро. Хотя сейчас, конечно, застывшее и заметённое снегом. Да и вообще его хрен найдёшь. Но тем летом, в шестнадцать, он только что вспомнил — однажды они выбрались через окно, и в ночи, в свете одной лишь луны, бежали и держались за руки. Леоне вспомнил: рука была холодная, дыхание быстрое, и вода на удивление тёплая. Они хватались друг за друга, Леоне плохо плавал и боялся утонуть, а он, напротив, нагло хихикал и тянул его за собой. Кто был этот «он»? И той ночью… они целовались, а может, хотя бы обнялись, или Леоне струсил? И что было дальше? Может, именно эти вопросы заставили его вернуться сюда, в заброшенный детский лагерь, посреди зимы, когда он даже пейзаж окружающий узнать не мог. Допился до амнезии? Идиот. Леоне показалось, что между деревьями мелькнула какая-то тень, но он не придал этому значения. Галлюцинации? Прекрасно. Стая волков? Ещё лучше, хотя бы труп задаром не пропадёт. Демон, Призрак, Дух Озера — а не всё ли равно, в конце концов? Вот ведь забавно — про само лето он ничего не помнил, память отшибло напрочь, а дурацкие страшилки до сих пор в голове как засели, так и сидят. Прочно, словно ржавые гвозди, вбитые в дерево — на них держались качели. И до сих пор держатся. Казалось, будто путешествие по лагерю длится целую вечность, но Леоне в конце концов добрался до цели. На склоне холма, на берегу озера росла здоровенная сосна, и, по идее, весьма удобная для залезания. В детстве это была просто мечта — казалось, с верхушки можно видеть весь мир. Или, хотя бы весь этот огромный тёмный лес и лазурное озеро. От края до края. Пальцы задревенели на морозе и не слушались. Леоне сумел залезть метра на два, прежде чем дурацкий ботинок — дурацкая форма! — соскользнул. Короткий миг падения, и удар о снег вышиб весь воздух из лёгких. Больно в спине и эхом — в груди. Сначала перед глазами почернело, потом — солнце ослепило своей близостью и белизной. Холодно и жжётся. Видимо, шапка слетела. Он помнил: однажды, когда никто не видел, он уже падал с этой сосны. Вожатая страшно на них наругалась, но он, беззаботный и бесстрашный, лишь усмехнулся: это того стоило. Когда Леоне был с ним, всё вообще казалось неважным. Всё казалось близким, как солнце, и вполне достижимым. Как мечта. И озеро переплыть, и по лесу шарахаться, и песни под гитару до пяти утра, и притворяться спящими во время проверки, и скандировать на игре матерные частушки, и получать за это взашей, после… Воспоминания возвращались? Леоне казалось, будто он все долгие десять лет был лишён чего-то важного, а сейчас об этом «чём-то» наконец вспомнил. Но слишком поздно. Хватит валяться в снегу. Он скинул неудобные ботинки, и начал забираться заново. Первая ветка — это сложнее всего, нужно подтянуться (благо, физподготовка позволяла), затем не грохнуться с неё, по другую сторону ствола найти следующую развилку, закинуть туда колено и, цепляясь отмороженными пальцами за сучки сверху, забраться выше. Главное, верёвку не выронить, а то ведь придётся спускаться — и тогда выйдет совсем по-идиотски. Снизу снова что-то примерещилось. Будто медленно и сонно тёмные силы просыпались от спячки и роптали недовольно: какого хрена? кто разбудил? А может, у Леоне от холода воображение разыгралось. Вид с высоты и правда открывался чудесный: пускай и однообразный, заснеженный. Жаль, что сейчас не лето. Жаль, что летом это место совсем другое, но какое — Леоне даже вспомнить не может, и никогда уже не увидит. Последний узел затянуть — много ума не надо, тут и руки-сосульки справятся. — Стой! Крик? Шёпот? Навернре, снова глюки отмороженного мозга. — Леоне, остановись! Леоне знал, что всё уже кончено. «Тот, кто умрёт в лесу, исчезнет навсегда, и даже воспоминаний о нём не останется», верно? Это ли не мечта. Об этом правиле тоже рассказывал он.

***

Бруно не сразу понял, что происходит. В последние годы ни одна живая душа не нарушала его вековой покой, и он сам, кажется, слегка подзабыл, как выглядит его материальная форма. Лагерь давно забросили и закрыли. Деньги кончились, наверное. В конце концов, в стране кризис, криминал, беспредел и людям жрать нечего — конечно же, про пионерлагерь все забыли. Кому не плевать? Бруно всё понимал. И давно смирился. Зима и лето сменяли друг друга, падал снег и лили дожди, потом сушило солнце, и снова моросил дождь. По старой привычке Бруно поддерживал барьер и следил, чтобы тёмные твари не сильно бесновались по ту сторону Границы. По возможности он предостерегал живых и отгонял их от проклятого озера… но в этот раз недоглядел. Справедливости ради — кто вообще зимой, в такой мороз… этот мужик в здравом уме, или как? Бруно с трудом продрал глаза, накинул случайно попавшуюся под руку личину — налезла и то не с первого раза, он слишком давно не практиковался. Снег сиял и слепил глаза, полусонный и полуслепой, Дух Озера в облике мальчишки (в двадцатиградусный мороз — в сандалиях и шортах? Ээээ... ошибочка вышла) побрёл на звук. Когда он обнаружил следы, ведущие к озеру, дело пошло быстрее — он ступал след в след за незваным гостем. Гость казался смутно знакомым, хотя и незнакомым одновременно. Видимо, время сильно его изменило — Бруно знал, так бывает с живыми людьми. Его действия тоже казались поначалу абсурдными и непонятными… а когда пазл в голове у Бруно сложился, уже стало слишком поздно. Это же… это он. Леоне Аббаккио! Он тот самый, особенный! Бруно сорвался с места и побежал, на ходу выкрикивая его имя. Он и забыл, как слаб голос живого тела, какими медленными, и неповоротливыми могут быть руки-ноги… как сложно взобраться на дерево, когда ты всего лишь мальчишка. А в голове проносились воспоминания, от которых плакать хотелось. Никто не приезжал в этот лагерь дважды. Никто не задерживался, и никто не вспоминал — никоим образом не мог — о призраках Озера, и все они всегда покидали Бруно. Только Леоне зачем-то вернулся. Десять лет спустя, зимой, он решил повеситься именно здесь, на сосне, на берегу проклятого озера, чей Дух, спятивший от многовекового одиночества, когда-то хотел заново научиться быть человеком… Бруно сорвал не свои связки и пока лез, ободрал до крови не свои коленки, расцарапал не свои ладони. И не успел.

***

Всё стало не важно, как только Леоне отпустил ветку, его ноги соскользнули вниз, сердце ушло в пятки, а после нескольких секунд адской боли и паники, мир перестал существовать. Всё примерно так, как он и думал… Правда, Леоне понятия не имел, что крики ему не почудятся, и что пока он будет умирать, некий не вполне материальный Дух попытается его схватить и удержать, вытащить из петли детскими окровавленными ладошками. И Леоне даже не представлял, что это может быть не конец.

***

«Моим первым воспоминанием была смерть: в морозный зимний день, в белёсой пустоте, снег сыпался с веток и из-за сильного ветра хлестал по роже, впивался словно раскрошенное стекло. Ну, и верёвка жглась на горле. Моим вторым воспоминанием был вкус тины во рту и чьи-то громкие напуганные голоса. Ты вытащил меня из озера, и теперь, заслоняя свет тёплого летнего солнца, склонился, усердно нажимая на грудь сколько-то там раз, как по методичке. Я чувствовал тяжесть воды в волосах, которые отросли за одну… а впрочем, прошла не одна ночь, верно? Я чувствовал холод затхлой (без обид, ладно?) озёрной воды у меня в лёгких. Ты делал мне искусственное дыхание, кажется? Хотя я не дышал уже больше полугода, и начинать не собирался — призракам ведь это ни к чему. Я ещё тогда согнулся пополам, закашлялся и заблевал озёрной водой твои шорты, а ты выглядел самым счастливым человеком на всём грёбанном свете. Я никогда не забуду твою улыбку, Бруно».

***

Они сидели у костра. Последняя, «королевская» ночь в лагере, мелкие идиоты собирались не спать до утра. Миста и Джорно шёпотом шутили про «злобного гей-гота-вожатого», думая, что Аббаккио их не слышит. Всё он слышал, вот только был занят тем, что обнимал Бруно за плечи, и, уткнувшись носом в его мудрёные косы на затылке, вдыхал успокаивающий запах волос. Чёрные пряди Духа Озера пахли, конечно, морской тиной и, самую малость, дохлой рыбой, но к этому можно было привыкнуть. Честно. А Бруно совершенно бездарно рассказывал страшилку про Повешеного. В конце-концов даже малыши (и Наранча!) начали посмеиваться, и тогда Леоне пришлось, скрепя сердцем, перебить своего любимого (но порой невыносимого) парня. — Дай я расскажу.