О безусловной любви

Вдох. Шум в ушах. Сирша чувствует, что плывет, но это не похоже на море. Вокруг ничего, только бескрайние звезды и всепоглощающая, жуткая какофония из человеческих голосов и выстрелов из пистолета. Люди зовут ее: на французском, фламандском, немецком… Салливан не может понять ни слова даже тогда, когда сзади (или слева?) ей слышатся возгласы на английском. Где она? Сирша не то плывет, не то летит; не то погружается на дно океана, не то улетает в космос. Все, что она чувствует — это легкость, но помнит, что совсем недавно ей было больно. Что поранило ее? Как она оказалась здесь? Салливан пытается напрячь мозг, но тут же слышит резкий свист и зажмуривает глаза; она пытается закричать, но не может издать ни звука. Ее легкие как будто бы заполнены водой — или кровью? Сирша чувствует вкус сиропа от кашля и начинает плакать: бесшумно, сдавленно, беспомощно. Она слушает голоса, пытаясь разобрать хоть что-то, но понимает только один. Он знаком и нежен, говорит на ирландском, Сирша устремляется вниз к нему и видит не ее обладательницу, но лишь ее очертания. Кем была эта женщина? — Рощин, — Сирша слышит голос этих очертаний и понимает все. — Мама… Голос действительно принадлежал ее матери: сейчас, когда Сирше было двадцать один, она была чуть ли не единственной женщиной, которая знала, как ее звали при рождении. Салливан не видела ее пять лет, но так и не могла вспомнить, почему же? Голос становился все громче, он звал ее вниз, за собой, и Сирша, плача, позволила ему привести ее к маме. Сирша никак не могла разглядеть ее. Они стояли вплотную, она чувствовала знакомые нежные руки на своих щеках, но мама все так и оставалась лишь черной тенью. Неужели за все годы вдали от дома Салливан забыла, как она выглядит? Сейчас, в этом странном месте, она и так не помнила почти ничего. Но голос упорно продолжал ее звать: — Рощин, детка… — Силуэт мамы внезапно посерьезнел и скрестил руки. — Мы с отцом нашли тебе хорошую партию. Силуэт внезапно проявился: мама выглядела все так же, как и в последнюю их встречу. Сирша оттолкнула ее от себя, яростно, с болью в груди, и изо всех сил ударила ее по лицу. — Сука, я тебя ненавижу! Засунь себе своего жениха в жопу, слышишь?! И силуэт, и голос испарились в водовороте других. Сирша закричала, пытаясь хоть что-нибудь пнуть, разрушить, разорвать… Она почувствовала, как летит вверх, возвышается над этой какофонией и перестает слышать. Спокойствие все не приходило. Она кричала, плакала, тряслась — ей хотелось найти маму и заставить ее попросить прощения за все, что Сирше пришлось испытать. Но ни одного голоса больше не было слышно: вместо этого над ее головой послышался смех и гул железных труб. Она увидела, как кроваво-алый свет обволакивает ее тело и закричала, смотря наверх. «Неужели это конец? Я в аду?» Сирша вздохнула и посмотрела вниз: там было так же тихо, как и прежде. Вот и все. Никакой навык, никакая удача не спасет ее от смерти. Она жила, ненавидя — в ненависти и умрет, ведь это было последнее чувство, что она ощутила… разве что не считая вкуса сиропа от кашля. — Сирша! — другой женский голос позвал ее и вдруг спросил. — А ты суфражистка? Салливан вдруг глупо улыбнулась, смотря вниз, и почувствовала, что уже знает, какие слова произнести. Кто-то уже задавал ей такой вопрос, она уже на него отвечала… И Сирша потянулась вниз руками и ногами, поплыла на звук, вырвалась из цепкой хватки странного красного света. — Ага. Колониальная полиция ненавидит меня, ха-ха! — Сирша вдруг всхлипнула и увидела другой силуэт, такой любимый; он звал ее домой. — Ох, Йоке, как же меня к тебе тянет… — Просыпайся, пожалуйста. Мне тебя не хватает. Бездна вокруг стала исчезать. Краем глаза Сирша увидела странный, плотный фиолетовый свет, который растворял в себе все, чего касался. Водоворот голосов исчез — Йоке тоже. Эта фиолетовая лавина остановилась перед ней, будто чего-то ожидая, и Салливан сама нырнула в нее. Сирша проснулась в больничной палате. Вокруг нее, кроме незнакомого ей врача, стояли Лоуренс, Йоке и Фридрих; Ван дер Люссе плакала, держась руками за голову. Салливан удивленно вздохнула и резко села на кровати, вертя головой туда-сюда, пока не спросила: — Где я? Мепер? Что вы тут-? Где Джон? Йоке кинулась Сирше на грудь и начала плакать еще больше, а незнакомый ей доктор выдохнул и покачал головой. Он аккуратно оттолкнул Йоке и сказал, посмотрев на Салливан: — Успокойтесь, все хорошо. Вы в Химворде. Мистер Робертс и ваш друг Фридрих еле спасли вас. Ваше счастье, что больница в Мепере согласилась предоставить мистеру Робертсу операционную, потому что иначе вы не остались бы в живых. В вас стреляли. — Где Джон?! — повторила вопрос Сирша, смотря на другого врача. — Что с ним? — Уехал на Родину. Мы не были знакомы, но у него, наверное, возникли неотложные дела. Сирша, не веря, покачала головой. Как так? Джон чудом спас ей жизнь и уехал, ни слова не говоря? Неужели он даже ничего ей не оставил, неужели он даже не позволил увидеть его и сказать ему спасибо?! Как он мог так поступить с ней? Постойте-ка. Ведь Сирша не была единственной, кого Нойманн чудом спас. Она вспомнила солдата с такой же пулей в животе, как была и у него: даже Йоке говорила, что случай был безнадежный, но он выкарабкался и, судя по тому, сколько времени прошло, уже должен был выписаться из больницы. В этом было как-то слишком много совпадений. Разве чудо могло случиться дважды? — Неужели он и вправду просто… исчез?! — Сирша вскрикнула, почувствовав, как злоба заполняет все ее существо, и снова увидела этот странный фиолетовый свет перед глазами. Доктор вскрикнул и отпрянул от Сирши, тяжело дыша. Через секунду он протер очки и выдохнул, тряхнул головой и сказал, нервно рассмеявшись: — А вы… голосистая. Мне, пожалуй, нужно отдохнуть. Не хватало еще галлюцинаций на работе. Вы, мисс Салливан, отдыхайте. На вас все очень быстро заживает, вы скоро пойдете на поправку. Он оставил Сиршу с друзьями наедине. Она вздохнула, увидев, как закрывается дверь, и подумала — галлюцинации? Что случилось? Она не знала, но в ту секунду, когда та злость внутри нее вырвалась наружу, она почувствовала, как в ее груди кипит какая-то странная сила. Нет, что-то здесь явно было нечисто. Но возможности подумать об этом Сирше не дали: Йоке громко всхлипнула прямо над ее ухом и прошептала, трясясь, как лист на ветру: — Т-ты просто… ты дура! Зачем ты поехала туда, зачем, зачем?! Йоке выглядела так, будто не спала три дня: ее кожа побледнела, а глаза наоборот, были красными от полопавшихся сосудов. Она дрожала и плакала, и как только Сирша обняла ее, притянув ближе, Йоке уткнулась носом ей в плечо; на ее макушке поседела прядь. — Йоке, я… знала, что это случится. И я бы никогда не простила себе, если бы это случилось с тобой. Лоуренс сжал зубы и нервно выдохнул, Фридрих вытер нос ладонью и тоже начал плакать. Она была жива, но все ее друзья смотрели на нее, как на мертвую, и уже оплакивали ее, хотя похороны явно не были близко. Сирша сглотнула слюну, смотря на них всех, и резко поднялась, сгребая их в объятия. — Сирша, ляг в кровать, тебе нельзя вставать! — Лоуренс аккуратно взял ее за плечи и покачал головой. Было видно, что он еле сдерживался, чтобы не сказать что-нибудь. — Видишь, до чего тебя довела твоя безрассудность?! — С-Сирша, я так и-испугался… — Фридрих всхлипнул и заставил ее лечь обратно в кровать, пытаясь не касаться ее живота, чтобы не потревожить рану. Сирша легла, накрываясь одеялом, и почувствовала, как паника накатывает на нее тяжелой волной. Она была в безопасности, вдали от Нойманна, но что если он все еще был жив и вел за ней и Фридрихом охоту? Вдруг Джон уехал домой именно поэтому? Ее друзья злились на нее. Она действительно поступила безрассудно, ни с кем не посоветовавшись, ее пытали… И вот теперь, когда она лежала в больнице с простреленным брюхом, последствия ее решения настигли ее в полной мере. — Эй, ребята… если вы пришли сюда читать мне нотации, то не нужно. Мне и так плохо. Лучше скажите, где- этот? Фридрих вытер слезы и отвернулся. Ему было стыдно смотреть на Сиршу: он должен был защищать ее, а в итоге, упустил возможность. Он недавно узнал про историю с трупами и господи, как же он жалел, что не нашел ее раньше тем утром! Если бы он нагнал Салливан еще в городе, он бы вернул ее домой, она бы не познакомилась с тем мужчиной и не обещала бы ему снять трупы с дерева. А значит, ее бы не пытали, и Сирша бы сейчас не смотрела на них таким пустым и потерянным взглядом. — М-Мертв. Джон у-убил его. П-поэтому и уехал, чтобы и-избежать р-р-розыска… — Фридрих прошептал, все еще смотря в никуда, и попросил. — Сирша, п-прости меня… — Это ты меня прости. Все вы, простите меня. Вы все так переживали за меня, а я… я даже не попрощалась с вами, как следует. Сирша зажмурилась, словно от яркого света, и Йоке накрыла ее одеялом, плача и мелко дрожа. Лоуренс и Фридрих смотрели на девушек, не зная, как их утешить, и просто встали рядом, держась за них. Салливан устала — больше морально, чем физически. Рана от пули неприятно тянула, дышать через нос было трудно, а кожу на груди щипало от каждого движения, но даже несмотря на все это, ее больше пугало то, что происходило с ней. Даже вдали от Нойманна она будто бы слышала его слова вновь и вновь, как заевшую пластинку. «Я один люблю тебя, все враги, я твой единственный друг»… Не было лжи аморальнее и опаснее этой. Сирша не была глупа: она не верила ни одному его слову про любовь и дружбу, но разве он был так уж и неправ во всем остальном? Ни Лоуренс, ни Йоке, ни Фридрих не знали, чем она занималась в Ирландии, но если бы она когда-нибудь рассказала им, они бы все оставили ее одну. Сирша почувствовала, что не может больше врать. Ей так захотелось, чтобы они все знали, кто она такая… вдруг Нойманн ошибался? Может, Йоке полюбит ее, несмотря ни на что, а Лоуренс и Фридрих все же примут ее как подругу? Она расскажет, обязательно расскажет, но не сейчас, когда Фридрих и Йоке рыдали, а Лоуренс выглядел так, будто постарел на десять лет в одночасье; ему и так было тридцать один, куда уж? — Мы, наверное, пойдем. Тебе нужно отдохнуть, — Баркли улыбнулся и подмигнул Сирше, ведя Фридриха и Йоке к двери. — Д-да. Пока, С-Сирша, — Фридрих вытер слезы, обнял Салливан и вышел вместе с Лоуренсом. Йоке осталась. Сирша не была против. Улыбнувшись девушке, которую она так мечтала увидеть там, в заточении, Салливан поцеловала ее в щеку и притянула к себе за талию, крепко обнимая несмотря на собственную боль в животе. Йоке обняла Сиршу в ответ, все еще плача, и спросила ее таким тусклым голосом, что сердце Салливан пропустило удар: — Зачем это все? Ты почти умерла. Ты хоть представляешь, каково бы мне было?! — Йоке, в этой ситуации не было правильного решения. Если бы я тоже отказалась, Джон бы мог заставить тебя поехать. Разве бы я простила себя, если бы Нойманн тебя так пытал? — Робертс бы ничего мне не сделал. Он же сам это сказал, зачем ты полезла?! Йоке со злости ударила изголовье кровати и застонала от боли; конечно, она не умела ставить кулак. Сирша покачала головой и взяла ее руку в свою, целуя ее костяшки, чтобы унять боль, и… невольно вспомнила поцелуи Нойманна. Фу. Ей нужно было срочно разрушить эту ассоциацию, забыть все, что с ней произошло, и начать жить как раньше. — Я пыталась защитить тебя и у меня получилось. Так что пожалуйста, Йоке, давай мы просто забудем обо всем… — Мою любимую сутки пытал какой-то ублюдок в немецкой форме. Как ты предлагаешь мне просто забыть это все?! Йоке всхлипнула, прислонившись к груди Салливан — та тут же зашипела от боли и аккуратно отодвинула ее. Сирша похлопала Йоке по плечу, не зная, что и говорить, и решила перевести тему (правда, неудачно): — Со мной уже происходило нечто похожее. Мне не привыкать. Я просто рада, что жива. Ван дер Люссе ужаснулась: что-то здесь явно было не так. Как такая ситуация вообще могла произойти дома и в мирное время с обычной журналисткой от маленькой газеты? Йоке поняла, что совсем ничего не знает ни об Ирландии, ни о Сирше, поэтому решилась и спросила ее прямо: — Черт возьми, кто ты такая? Сирша отвернулась, грустно посмотрев в окно, но в глубине души почувствовала желание выдохнуть с облегчением. Кажется, это был ее единственный шанс сказать Йоке правду и понять, смогут ли они быть вместе и дальше, после того, как ее отзовут обратно в Ирландию. Поэтому Салливан сдалась и призналась, повернувшись к Йоке и посмотрев прямо ей в глаза: — Я не журналистка. Дома я солдат «Женского Совета» — организации, которая вместе со многими другими людьми борется против английского колониального правительства. Я два раза сидела в тюрьме: за избиение полицейского и подготовку к убийству. А сюда я приехала, чтобы описывать военные преступления немцев и обвинять в них англичан. Может быть, так у меня получится вдохновить людей на восстание. Йоке резко встала с кровати: она просто не могла поверить в то, что слышала. Да, это многое объясняло, но неужели ее Сирша, девушка, которую она любила, действительно убивала людей и готовилась к революции? А то, что она писала в своих очерках? Неужели ей было плевать на страдания местных, неужели Сирша лишь использовала все истории людей, искалеченных войной здесь, в Бельгии, чтобы распространять пропаганду в далекой Ирландии? Кажется, Йоке любила вовсе не Сиршу, а образ, который сложился у нее в голове. Ей стало по-настоящему страшно: она пускала в дом убийцу, пила с ней чай, познакомила с ней маленького сына… — Ради чего, Сирша?! Зачем ты делаешь это все? Салливан заметила страх в глазах Йоке и покачала головой. Она не могла встать — рана от пули в животе уже была немного растревожена, и Сирша решила не двигаться. Вместо этого она взяла руку Йоке, снова целуя ее, и ответила так искренне, как только смогла: — Англичане насилуют наших женщин и детей, воруют наши ресурсы, отравляют урожай… Мои бабушка и дедушка еле пережили голод, который они устроили на нашей земле. А я, как дочь своего народа, обязана бороться за нашу независимость до последней капли крови. — Но разве нет других путей, Сирша? Ты убиваешь людей, как я должна понять, можно тебе верить или нет? — Ван дер Люссе спросила, чувствуя, как бешено бьется ее сердце, и встала у окна, чтобы хоть немного отдышаться. — Нет. Англичане не принимают нас за людей. Разве ты, оказавшись в такой ситуации, стала бы договариваться со своим же угнетателем? — Сирша хотела подойти к Йоке, но скривилась от боли и сдалась, снова улегшись на кровать. — Пойми, я убиваю только тех, кто отравляет жизни моего народа. Делая это, я наоборот, защищаю невинных, таких как ты… или Бруно. Йоке вздохнула и снова подошла к Сирше, садясь с ней рядом. Тяжелые времена всегда рождали сильных людей, и кажется, Салливан была просто заложницей обстоятельств. Она не изменится, пока Ирландия не станет республикой, а люди ее страны не перестанут умирать от рук всего английского режима как такового… И Ван дер Люссе сочувствовала ей и ее маленькой, несчастной родине. Но готова ли сама Йоке жить с убийцей? Любить ее, обнимать, оставлять наедине с Бруно… Ее беспокоила даже не столько сама Сирша, а то, что ее в любой момент могли поймать, посадить, казнить на площади или же просто убить в подворотне. Как тут быть спокойной, зная, что в любой момент можешь потерять свою девушку навсегда? Сирша сжала плечо Йоке, все еще смотря ей в глаза, и закончила свою мысль абсолютно безэмоционально, как будто говорила о чем-то обыденном, вроде прогноза погоды: — Возможно, мне придется бороться всю жизнь. И я на это согласна. Я люблю тебя, Йоке, и мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась со мной. Но если ты не сможешь… смириться с этим, просто скажи мне, не мучай меня и себя. Йоке замолчала и оглянулась на дверь. Сейчас был ее последний шанс уйти навсегда и больше никогда не вспоминать об убийце, которую когда-то целовала на кухне и там же поила чаем с ромашкой. Но тогда они никогда не коснутся губами вновь. Они не увидят друг друга, не обнимут, не обсудят суфражисток и не поделятся друг с другом стыдными историями из жизни смеха ради. Их любовь только начала расцветать в их сердцах, но оттого и убивать ее было жалко. Сирша ведь была больше, чем просто убийца. Она вытащила Йоке из Брюсселя, многое помогла осознать, а потом, черт, поехала вместо нее в Мепер — прямо в лапы к немцу-садисту. Если бы не Сирша, Нойманн действительно мог пытать бы Йоке… даже если ее поступок был глупым, Салливан сделала все возможное, чтобы ее защитить. — Я не оставлю тебя, schatje, — Йоке прошептала, улыбаясь Сирше, и поцеловала ее в щеку. — Тогда я никогда тебя не отпущу, mo chuisle. Все же, в этот раз Сирше пришлось отпустить Ван дер Люссе — врач (его звали доктор Мельсбах) зашел обратно в палату и попросил Йоке удалиться. Салливан была ранена, ей нужно было отдыхать… Что ж, теперь ей осталось только поговорить с Фридрихом и Лоуренсом.