Прощание с близкими

Туфли Сирши стучали о мостовую: она наконец-то шла домой из больницы. У нее было столько вопросов — и ни одной возможности найти ответы. Это убивало ее изнутри, заставляло ее тяжело дышать. Салливан больше не могла верить своим собственным чувствам и ощущениям, даже мыслям… Сирша вошла в дом госпожи Ваутерс и ввалилась в свою комнату; ее трясло. Она подбежала к зеркалу, даже не открывая толком входную дверь, и молниеносно расстегнула пуговицы своей рубашки. Вместо огромного свежего шрама на груди Сирша вдруг увидела абсолютно чистую кожу со старой, будто бы и нетронутой татуировкой. — Пиздец, я же помню… Как это возможно?! — Сирша нервно сглотнула, смотря на себя в зеркало; даже рана от пули в животе начала затягиваться и превращаться в шрам. Нойманн ведь действительно резал ее. Она ожидала увидеть россыпь порезов по всему телу и особенно, поверх своей татуировки, но… их как будто и не было, а если что-то и осталось, то лишь мелкие шрамы. Что произошло? Джон явно не мог никак на это повлиять, будь он обычным врачом. В этом всем было что-то странное, ужасное… к чему это приведет? Сирша застегнула рубашку и закрыла все окна и двери — тут же накатили внимания о том странном эпизоде в больнице и фиолетовой вспышке перед глазами. Нет, это явно не могло быть нормальным. Ей нужно было сделать с этим что-нибудь… или хотя бы найти способ исследовать эту странную силу, что тогда так вязко поднялась в ее груди. Ей нужно было найти того солдата, спасенного чудом — или руками Джона. Поэтому Сирша снова вышла наружу и побежала на главную площадь города, ища человека глазами. Она лишь отдаленно помнила, как он выглядел тогда, но почему-то была уверена, что узнает его. И вот он, стоял и разговаривал с друзьями, другими ранеными солдатами. Сирша подошла к ним, кивая, и посмотрела мужчине в глаза; он был худым, мелким, но счастливо улыбался и, кажется, чувствовал себя отлично. Как только солдат увидел Салливан, он вздрогнул и спросил ее полушепотом: — Что-то не так? — Все так. Вас ведь… доктор Робертс спас, да? Моя подруга-медсестра считала, что это безнадежный случай. А вы… — Жив! Мне сказали, лет десять еще проживу. Сирша удивленно выгнула бровь и оглянулась по сторонам. Почему именно такая цифра? Солдат был молод, операция прошла успешно — разве он не мог прожить дольше? Если его командируют домой, ему вообще не нужно было переживать о смерти. — Десять? — Салливан наклонилась к солдату; она была выше. Солдат испуганно вздохнул и, как будто в приступе бреда, всмотрелся в лица каждого прохожего и своих сослуживцев, сглотнул и, попытавшись изобразить счастье, рассмеялся и начал махать руками. Казалось, будто он боялся кого-то… неужели мания преследования? Бред? — Ну, десять, пятнадцать, двадцать… Зато дома невеста ждет. Он быстро ушел куда-то вглубь толпы — Сирша догонять не стала, а лишь оглядела людей вокруг и поняла, что бояться нечего. Кажется, у нее тоже началась паранойя после операции и курса опиоидных обезболивающих — может, это был просто побочный эффект? Салливан решила успокоиться и переключиться на что-нибудь… или на кого-то. Сирша не знала, как оказалась у крыльца Йоке — казалось, ноги сами несли ее к дому девушки, которая действительно ее любила. С глуповатой улыбкой на лице она постучала в дверь, но никто не ответил. Что случилось? В это время Йоке обычно была дома. Салливан почувствовала, как в ее груди скапливается тревога; она тянула сердце, давила на ребра… как можно быть спокойной во время войны? Через минуту Сирша побежала вверх по улице — Йоке шла с бумажным пакетом в руках, возвращаясь из булочной. Салливан крепко ее обняла, целуя в щеку, и взяла ее за руку. — Сирша? Ты как здесь? — Йоке спросила, улыбаясь, и повела Салливан внутрь своего дома. — Просто хотела тебя увидеть. Сирша закрыла за собой дверь и притянула Йоке ближе, целуя ее в губы. Ван дер Люссе покраснела и аккуратно погладила ее талию, смотря вниз; Салливан тут же заметила, что в прихожей стояли только их туфли — Яна и Бруно не было дома, — и подмигнула Йоке, прошептав: — Где все? — Бруно у деда в мастерской. Им нравится вместе работать. Ян, отец Йоке, был сапожником — за все знакомство с Йоке Сирша видела его всего раз, потому что он все время работал и иногда брал с собой внука. Видимо, Бруно пойдет по стопам дедушки… Салливан подумала бы так, если бы сама не знала, что планы человека на жизнь могут поменяться в любой момент. В детстве Сирша сама думала, что когда-нибудь станет матерью и будет просто сидеть дома и убирать за всеми мусор. Теперь же ее вполне устраивало быть политической террористкой с опытом в пропаганде — что может быть лучше, чем борьба за свободу своего народа и отдавать этому всю себя? Кажется, у Сирши появился ответ — прикосновения Йоке. Она обнимала ее за талию, заставляла забыть о всех проблемах одним лишь взглядом… Может, любовь все-таки многолика, и сердце Салливан могло принадлежать и стране, и женщине одновременно. — Как долго твоих родных не будет дома? Я хочу… побыть с тобой наедине. — Сирша спросила, неловко дотронувшись до бедра Йоке, и подмигнула ей снова. — Они ушли совсем недавно. Йоке, кажется, поняла явный намек — Сирша даже не попыталась как-то скрыть свои намерения. Она хитро улыбнулась и взяла Салливан за руку; они сели рядом на диване, и Ван дер Люссе положила голову ей на плечо. Сирша притянула Йоке ближе и аккуратно, чуть суховато, коснулась губами ее шеи: она действительно хотела этого, но боялась случайно вернуться к прошлому опыту, когда слишком выходила из себя из-за похоти и нечаянно причиняла боль своим партнершам своим желанием просто переспать. С Йоке все должно было быть по-другому — она была очень мягким, романтичным человеком. Сирша такой не была и не хотела… но какие-то выводы сделать должна была. — Я тебя люблю, — неожиданно прошептала Йоке. Сирша вздохнула, покраснела, и поцеловала Йоке в лоб. Почему-то ей всегда было сложно выражать свои эмоции словами — она предпочитала действия. Ей было проще сделать что-нибудь для Йоке, чем действительно признать, как сильно любила ее. — Черт, почему ты не можешь просто сказать мне то же самое? — Йоке наклонила голову, посмотрев на Сиршу, и потянула ее за рукав. Почему-то ей очень захотелось, чтобы Салливан смогла, наконец, быть честной с ней и с собой: секретов между ними все равно уже не было. — Я… бля, я тебя тоже, ромашка. В ту же секунду их губы столкнулись; Сирша резко посадила Йоке к себе на колени и поцеловала ее снова. В это мгновение во всем мире были лишь они — все проблемы, вся боль и несправедливость, все плохое отступило на задний план, будто бы растворяясь в воздухе. Йоке дотронулась до лопаток Сирши, сжимая ее тело через ткань блузки, и Салливан, тяжело дыша, расстегнула ее платье и дотронулась до ее груди — она до сих пор не могла поверить, что это происходило. — Бля, ты такая красивая… — Салливан выдохнула, целуя грудь Йоке, и быстро сняла ее платье, откидывая его куда-то на пол. Ван дер Люссе простонала и сглотнула слюну, смотря прямо на руки Сирши, которые сжимали и гладили ее тело. Йоке поцеловала Сиршу в шею и подмигнула, снимая ее блузку и брюки — до этого она ни разу не видела женщину в штанах, разве что на карикатурах мужчин, которые не поддерживали суфражисток. И Салливан глупо улыбнулась, хихикнув, как только почувствовала холодный воздух вокруг ее голого тела. — Боже, что это за татуировка? — Йоке рассмеялась, дотронувшись до груди Сирши, и поцеловала ее кожу. — Я думаю, это все-таки сиськи. — Хорошо, ромашка, перечеркну надпись и напишу «я пошутила». — Сирша хихикнула и взяла Йоке за талию, улыбаясь — теперь Йоке сидела на диване, а Сирша стояла на коленях перед ней. Салливан закрыла глаза; она все так же не могла прогнать эту глупую улыбку с лица. Сирша выдохнула, наклонилась вперед… ее язык коснулся нижнего белья Йоке, и она быстро сняла его, чтобы доставить своей девушке удовольствие. Салливан давно не ощущала ничего подобного, но сейчас, когда ее язык дразнил Йоке, сладко мучил ее, она сама чувствовала, как сгорает изнутри, как быстро бьется ее сердце, обуянное страстью. И Йоке отвечала ей в ответ, стонала от ее прикосновений и движений, гладила ее по волосам… Что-то промычав, Сирша поцеловала клитор Йоке, тяжело дыша, и посмотрела ей прямо в глаза. Она выглядела так горячо, так потрясающе, и уставилась на Йоке, даже не прекращая ублажать ее… это и было отправной точкой для них обоих. Йоке отдышалась; то, что было дальше, Сирша помнила плохо. Все удовольствие, что она чувствовала, смешалось в единый ком из воспоминаний о том, как ее любимая держала ее, целовала, проникала в нее пальцами… — Потрясающе, — Сирша закончила принимать душ и вернулась к Йоке с довольной ухмылкой на лице. — Да, это… я такого еще не пробовала, — смущенно прошептала Йоке и поцеловала Салливан в щеку, чтобы перевести тему. — Слушай, а пойдем на пикник? Давно хотела, но мне не с кем… Конечно, Салливан согласилась. Йоке оделась потеплее; она бы дала куртку и Сирше, но та была намного выше нее. Девушки ушли неглубоко в лес, на полянку с мелкими желтыми цветочками, и Сирша расстелила им покрывало. Йоке и Сирша сели на траву, наблюдая за уже проглядывающимися в сумеречном небе звездами и луной. Ван дер Люссе достала бутерброды, которые сделала еще днем, и Салливан взяла сразу два — как всегда, она ела очень быстро, даже ничего не говоря и не смотря на Йоке. — Все хорошо? Ты кажешься голодной. — Я всегда так ем. Не знаю, почему все обращают на это внимание. Сирша вздохнула: деньги постепенно заканчивались. Ей платили за ее статьи, но даже этого не особо хватало на жизнь. Как хорошо, что у нее был Лоуренс! Он часто по своей инициативе покупал ей ужины и делился чернилами, чтобы она могла писать. Все же Баркли был отличным другом. Сирша боялась голода, хоть и привыкла к его существованию даже в своей собственной жизни. Она помнила те времена, когда у нее вообще не было ничего, что бы она могла продать, чтобы купить еду. А в детстве Сирша, по сути, вообще ни разу нормально не ужинала. Видимо, ей нужно было поработать над своими отношениями с едой, чтобы не шокировать больше людей… хотя, с каких это пор Сиршу волновало чужое мнение? Йоке улыбнулась, словно забыв про свой собственный вопрос, но тут же посерьезнела. Она посмотрела обратно на Сиршу и спросила о другом, слегка волнуясь: — Сирша, у тебя есть семья? Ты никогда о них не рассказывала. — Пять лет их не видела. И не хочу. — Сирша нахмурилась и посмотрела вниз, на траву. Она ненавидела, когда с ней пытались заговаривать о семье, но не хотела срываться на Йоке за свои проблемы. — Я ушла из дома, потому что они хотели выдать меня замуж. — Но пять лет назад тебе было шестнадцать. Это ведь уже давно не нормально, — удивилась Йоке. Конечно, Ван дер Люссе не осуждала Сиршу. Кто знает, какие обычаи были в Ирландии? Да и она явно этого сама не хотела. Наверное, у нее действительно были ужасные родители — иначе Йоке не представляла, как можно отказаться от своей семьи и просто уйти из дома. Родные и близкие всегда были для Йоке главной ценностью: она, наверное, не смогла бы поступить так же, как Сирша. — Мы были очень бедны. Они пытались прокормить моих братьев, но на меня им было плевать. Братьям тоже, кстати — все время издевались надо мной, сволочи, пока я не стала их бить. Йоке удивленно вздохнула и положила руку Сирше на плечо. Она уже жалела, что вообще завела эту тему — кажется, в своей жизни Салливан видела гораздо больше, чем рассказывала ей. — Мне жаль, Сирша. Если ты не хочешь об этом говорить, ты можешь этого не делать. Йоке поцеловала Сиршу в кончик носа и нежно погладила ее по волосам; девушки легли на траву, и Салливан притянула ее к себе. Они обнялись, и Сирша, наконец, решила поделиться с ней тем, что не рассказывала никому, кроме, по сути, Фридриха (и то совсем кратко): — Нет, все хорошо. Я хочу выговориться. Мой отец был пьяницей и постоянно унижал меня при братьях — а они подхватывали. Когда ему не хватало оскорблений, он начинал меня бить чем придется. И сначала я просто терпела, но потом… во мне как будто что-то сломалось, и я начала бить его в ответ. Один раз я даже хотела его зарезать — этого не случилось, я просто сбежала и с тех пор не возвращалась. Йоке всхлипнула и покачала головой — сколько же боли носила в себе эта сильная женщина! Неудивительно, почему ее взгляд такой пустой, а само ее присутствие пугает: она с самого детства дралась и защищалась, потом продолжила то же самое, став террористкой… Неужели она так и умрет, чувствуя только неизлечимую боль, кипучий гнев и животный страх? Ван дер Люссе уже хотела сказать что-нибудь, чтобы утешить Сиршу, но та опередила ее, добив: — Я даже не знаю, живы ли они все. Меня это пугает. — Может, попробуешь написать им письмо? Даже если ты не захочешь с ними общаться, ты хотя бы успокоишься. Сирша подумала об этом — неужели она так и продолжит жить, не зная, что с ее родными там, в Дерри? Но с другой стороны, это ведь они были неправы, это ведь они должны были искать ее, беспокоиться… зачем это она будет восстанавливать связь с людьми, которые уничтожили ее юность? Йоке была наивным человеком — или просто не знала ее родителей. Если бы Сирша написала им письмо, они бы сразу же приехали и стали клянчить деньги, которых у нее и так уже не было. Ну, или снова попытались бы выдать ее замуж. Даже теперь, когда Салливан могла бы легко им противостоять, ей просто не хотелось прожить то же самое вновь. — Нет, Йоке. Спасибо, но я просто не могу. Пикник скоро закончился. Сирша поцеловала Йоке, довела ее до крыльца дома и ушла в свою собственную комнату в доме госпожи Ваутерс. Лоуренс, как всегда, сидел на кухне, ел и читал газету. Салливан села рядом, кивая, и Баркли улыбнулся во весь рот. — Сирша! Бери ужин, я взял тебе. — Спасибо, Лоуренс. — С улыбкой Сирша взяла тарелку и съела чуть-чуть: она не была голодной и решила оставить большинство на потом. Баркли и Салливан, расслабившись, начали говорить обо всем на свете. Сирша, повеселев, начала рассказывать анекдоты, и Лоуренс не отставал от нее, разбавляя ее шутки своими — смех заполнил столовую. — Слушай анекдот про американцев, — захихикала Сирша. — Возвращается американский солдат домой на поезде, заходит в купе, а там англичане… Дверь бешено задергалась: кто-то стоял на пороге и настойчиво, дрожащими руками, пытался пройти внутрь. Сирша двинулась к двери, уже готовая напасть на врага, но там стояла одинокая, плачущая Йоке… Одного ее вида, разбитого и потерянного, было достаточно, чтобы понять, что случилось что-то страшное. — Бруно пропал.