Сто и одно признание. Метка - "признания в любви". Митти/Нацумэ

      Первые три-четыре раза их было легко не то что проигнорировать, а попросту не заметить. «Я буду защищать тебя, Нацумэ! Ценой жизни!», — и его незамедлительно сбивает машина. Не насмерть, естественно — больно ёкаю машина навредит, он и так не вполне живой. Точнее, состоит из духовной материи в куда большей степени, чем из физической? Ай, да ну их, чёрт ногу сломит в этой эзотерике. Нацумэ всего тринадцать, а в восьмом классе такое обычно не проходят. Её друга только что раскатал автомобиль, а это куда более важно, чем задумываться, что и ценой чего он там только что собирался делать.       С десятого по двадцатый разы это уже начало раздражать. «Обожаю!», «Восхищаюсь!», «Спасу!», «Не отпущу!», — когда это у Нацумэ успел появиться поклонник, телохранитель, ревнивый муж и преданный фанат в одном лице? Нет, понятно, когда — в канун Рождества 2040-го года, когда миру угрожала неминуемая гибель, потому что древний безумный король из космоса вдруг потребовал назад свой трон, но пришла троица детей с волшебными часами и всех спасла, как в доброй сказке со счастливым концом. Так с тех пор и живут-поживают, вон, опять угрозу Апокалипсиса от мира отвели — а вот угроза переступить порог детективного агентства и тут же получить букетом в лицо пока что актуальна. Так и стоят, картина маслом: Нацумэ краснеет и медленно закипает, Митти лыбится, как победитель всех мировых лотерей за раз, Джуниор и Фудо Мёо Бой ржут, Виспер отпускает неуместные комментарии, Тома молчит, Акинори требует открыть окно, пока этими чёртовыми нарциссами вся его комната не провоняла, а Кэйскэ скукожило от испанского стыда. Каждый день такая пьянка, а неловко, как в первый.       На пятидесятый раз это уже почти что звучит, как полноценное признание. «Пойдёшь со мной любоваться сакурой? В последний раз?» Ну, в последний так в последний. В этом году и впрямь расцвели рано, письмо о зачислении в университет только-только пришло. Учёба не начнётся ещё полторы недели, до Токио на Синкансэне ехать всего-ничего — а это значит, что попрощаться с родным городом за оставшиеся дни надо красиво, чтобы ни о чём потом не жалеть. Последнее Рождество с родителями и братом уже отпраздновано, последний Новый Год в храме семьи Арихоси тоже уже был, а от последнего летнего фестиваля, такого, кажется, далёкого, в груди становится как-то горько и горячо, как от чая с бергамотом. Тогда, на фестивале, пока они, одетые в лёгкие летние кимоно, смотрели, как расплывается грань двух миров, и меж фигур людей всё чаще снуют многохвостые лисы и крохотные, ростом с детей, собачки-комаину, Митти почти что сказал ей что-то, что могло бы считаться не просто его дежурным признанием, но она опередила его и первой рассказала, что уже наметила университет, в который хочет поступать после школы, и с миром духов ей вот-вот придётся завязать — ведь волшебные часы, связь маленькой девочки Нацумэ с чудом, останутся дома, у Кэйскэ. От её слов ёкай, казалось, обратился в камень — снова, как в тот давний раз, когда напугал её подобной метаморфозой до слёз. На этот раз, похоже, поплакали оба — трудно сказать, ведь вместо того, чтобы смотреть друг на друга, они смотрели на праздничный фейерверк. Девушка впервые по собственной воле взяла Митти за руку, и грубая материя его перчатки показалась горячей, как кожа огнедышащего дракона из сказки, которого гладит напоследок пленённая принцесса — вот уже подъехал за ней хэппи энд на белом коне, и дракон вот-вот останется один.       Его пятьдесят первое признание, сделанное словно бы невзначай, пока Нацумэ вылавливала упавший в стакан с лимонадом розовый лепесток, было поразительно коротким — для кого-то, к чьей болтовне друзья привыкли настолько, что фильтруют, уже не вслушиваясь, оно было крайне нехарактерно. Хорошо, что девушка не пила в тот момент свой лимонад — поперхнулась бы, определённо. «Я люблю тебя». Вот и как ей было отвечать? «Спасибо, я догадалась», «Вовремя спохватился, я же в пятницу уезжаю», «Окей, а данго доедать будешь?»… Она просто промолчала и спрятала нос в коробку с данго, потому что на летнем фестивале прятать слёзы было как-то легче.       Пятьдесят второе признание лежало у неё в сумке, вместе с нарисованной от руки открыткой — нашла она его уже в Токио, разбирая вещи. Пятьдесят третье прибило к оконному стеклу на следующее утро — это был просто флаер какого-то фитнес-зала со скидкой на парные занятия, но не прочесть кричащий заголовок «Давай играть мускулами вместе, любовь моя!» его дурацким голосом было невозможно. Их становилось потом больше и больше — рекламные щитки, надписи на тротуарах мелом, болтовня однокурсников, фигурка Камэн Райдера на столе у преподавателя, громкие фразы из старых фильмов. Привыкшая жить среди духов, Нацумэ уже подсознательно во всём видела их происки — даже в Токио, городе явно слишком большом и современном, чтобы где-то тут ещё таилось волшебство. Каждый раз, когда взгляд ловил среди рутины хоть что-то, напоминавшее о нём, это было очередное признание, и все они шли в общую копилку. Когда счётчик зашкалило, и он остановился на девяносто девяти, Амано Нацумэ, новоявленная выпускница Токийского университета, взяла билет до города Сакура Мотомати, в один конец, нарочно написав родителям и брату, чтобы встречали её на час позже. Она прекрасно знала, что кое у кого сработает «радар любви» — куда более точный, по его заверениям, чем всякие там Синкансэны.       Сотое признание, юбилейное, «вошедшее в возраст», как сказали бы про столетнего ёкая, прозвучало прямо там, на станции, безлюдной столь ранним утром. Он совершенно не изменился — да и как может измениться ёкай, которому жить ещё очень долго, целую, по меркам человека, вечность? Нацумэ улыбалась ему сквозь слёзы, такая взрослая, уже давно не заплетавшая косички — если всего за несколько лет она из невзрачной девчонки превратилась во взрослую серьёзную женщину, то что будет с ней через пятьдесят, через семьдесят лет? Что будет делать Митти, когда его дурья каменная башка наконец докумекает, что люди стареют и умирают со скоростью чёртовых Синкансэнов?       Он тоже плакал, этот большой нелепый дурак в сиреневом трико — плакал, потому что все эти годы прекрасно всё понимал, и всё равно шёл напролом. Он снова признался ей — ведь как бы она ни выглядела, сколько бы ей ни оставалось лет на этой Земле, она всё равно была его Нацумэ, бесповоротно и однозначно. Это стало последней каплей — против сакрального числа «сто» уже, видимо, не попрёшь, даже если бы и хотелось. «И я тебя, Митти. И я тебя…», — прозвучало в утренней тишине сто первое признание в любви, вот только произнёс его уже не он.       А что было дальше, знают только те, кто читал в детстве добрые сказки со счастливым концом.