Хмурое утро. Метка - "ревность". Усапён/Инахо

      Её не было всю ночь.       «В издательстве корпоратив, так что, наверное, задержусь! Не скучай, Усик! Манга в верхнем ящике стола, про космос, тебе понравится!»       Он даже не притронулся к манге про космос — едва заставил себя дойти до кухни и залить кипятком лапшу, вернулся в душную комнату без кондиционера и сидел там до утра угрюмой ушастой кляксой. Корпоратив, видите ли! Опять, небось, этот её дурацкий коллега по цеху (Как там его псевдоним? Донер? Добсон?) распродал весь тираж своего очередного ранобэ про попаданцев восьмидесятого уровня и эльфиек с восьмым размером. Такую мусорную прозу читать постесняется даже школьник в самом расцвете пубертата — лучше уж остросюжетные дамские романы той блондинки из соседнего отдела, или литературные журналы, в которые иногда пропускают абсолютное безумие. Почему-то, хотя он сам всю жизнь был далёк от литературы, Усапён умудрился заучить репертуар всех коллег Мисоры Инахо, детской писательницы, посвятившей себя романам о гостях из дальних галактик — а уж в её собственных произведениях разбирался настолько, что мог открыть любой случайный томик и с лёгкостью вспомнить, в каком состоянии была рука, печатавшая те или иные строки. Этим он в итоге и коротал бессонную ночь, насупив мохнатую мордочку — уткнул нос в книжку и вспоминал.       Вот здесь, в первой главе, длинный диалог — они его вместе тогда писали, отыгрывали по ролям, войдя в образы персонажей (не так-то сложно, учитывая, что персонажи, девочка-школьница и застрявший на Земле инопланетный астронавт — буквально они сами, только пару десятилетий назад). Вот эта сцена далась Инахо тяжко — она никак не могла сконцентрироваться, скакала по комнате резвым конём, всё порывалась ухватиться то за спонтанную уборку, то за новую мангу, то почитать в Сети отзывы на новый фильм по «Сейлор Пирс» (как оказалось, не в восторге осталась не только самая преданная поклонница франшизы, но и большая часть казуальных зрителей). Пришлось на время превратиться в «мотивыдру» — строгого ёкая-мотиватора, который зудит над ухом у нерадивой писаки, чтобы та не нарушила очередной дедлайн. Каждый раз, промучив Инахо таким образом всю ночь, Усапён получал от неё порцию раздражения и упрёков, и его любящее ёкайское сердце было готово разорваться во второй раз, как тогда, давно, когда он был ещё жив, а запуск экспериментальной ракеты пошёл не по плану — но потом она неизменно засыпала, утомлённая и счастливая от вовремя сданной работы, и утыкалась носом в его мех, обнимая некрупного ёкая, словно подушку-антистресс. Возможно, было бы даже забавно принять человеческий облик и обнять её в ответ — как люди обнимают в постелях других людей, но от одной такой мысли зверёк-ёкай менял цвет с синего на помидорно-красный, и смешная мысль так и оставалась невоплощённой. А вдруг в человечьем обличье он окажется совершенно нескладным? А вдруг будет ниже её ростом? А вдруг окажется, что в роли смешной животины он её устраивает больше, и все эти мысли, которые давно опоясали голову кольцами Сатурна, давно пора бы отбросить?       «Она там, наверное, общается во всю… Уже приметила кого-нибудь… Нормального человека, какой ей и нужен — не парящего в стратосфере, а твёрдо стоящего на земле. Ей нужен якорь, а не скафандр, а то улетит ещё, чего доброго, потеряется среди звёзд… Лучше уж я когда-нибудь улечу, а она пускай остаётся…»       Конечно, если бы Усапён в тот момент думал логически, все его старательно собранные воедино нарративы наткнулись бы на очевидные нестыковки размером если не с Юпитер, то достаточно близко к нему. Инахо не любила большинство своих коллег — ей было среди них душно, она отказывалась участвовать в писательской драме и погоне за трендами, не хотела перемывать кости очередному горе-автору, случайно очернившему себя неловким постом в соцсетях. На рабочих вечеринках, где было положено выглядеть презентабельно и говорить о погоде, а не о криптидах и городских легендах, женщина была явно лишней — совсем как когда-то в школе, но тогда она была слишком юна и полна любви к этому миру, чтобы ощущать, что мир косится на неё и отодвигается подальше. Чем больше она давила себя, стараясь удержаться на плаву в мире взрослых, где волшебные часы не спасут от забитой электрички, склочных коллег и снова выросших налогов, тем более тусклыми становились голубые глаза под толстыми линзами очков. Она так и носила эти круглые очки, как в детстве, словно боялась расстаться с частичкой тогдашней себя — но разве же это плохо, когда очки подобной формы ей так идут? Особенно в те минуты, когда, обсуждая новости из мира науки или аниме, женщина и ёкай вновь возвращались в ту далёкую пору детства, и её глаза искрились, как бенгальские огоньки?       «А сейчас она танцует там с кем-нибудь пьяная, и в глазах искрится шампанское, а этот кто-то смотрит на неё и уже планов понастроил… Её поиспользуют и бросят, и она прибежит ко мне плакать, но я не открою, довольно с меня, я гордая выдра! У неё есть другие друзья, есть родители и брат, в конце концов, пускай у них ночует!»       Усапён вздохнул, отложив любимый томик космической сказки. Его мех встопорщился, а ушки поникли, как разваренные водоросли. Откроет, куда он денется — и вообще, у Инахо есть свои ключи, это, вообще-то, её квартира. Какое право он имеет на неё дуться, если так подумать? Он ей не муж, не жених, даже не ухажёр. Свободная женщина, которой уже перевалило за тридцать, имеет право делать, что захочет — хоть на столе танцевать. Его задача — встретить её дома, помочь снять неудобное дурацкое платье, приготовить завтрак, если проваляется до полудня и проснётся с похмельем. Ещё, небось, ласкаться начнёт, за уши трепать, как щенка… Приятно, но всё равно горько — и Усапён сжимает кулаки, раня сам себя тонкими коготками. Горькие слёзы, наворачиваясь на глаза сами собой, всё норовили ущипнуть, обжечь, затечь в нос. Вот почему всё должно быть так?! Почему гравитация вечно стягивает вместе совершенно несовместимые планеты? Ну не могут быть вместе Земля и Альфа Центавра… Законы космодинамики им просто не позволят.       В замке щёлкнул ключ, и Усапён поспешил сделать сто дел одновременно: закинуть книгу на полку, выбросить пустой контейнер от лапши в урну, стереть с мордочки остатки слёз, выйти в коридор, словно бы просто из любопытства — а на деле с замершим где-то в районе глотки сердцем. Какой она придёт? Счастливой? С надетой задом наперёд кофтой? В объятиях кого-то, кто даже не увидит Усапёна без часов и наступит с размаху ему на хвост?       Инахо ввалилась в квартиру, не сразу разобравшись, как запереть её назад — руки женщины дрожали от усталости. Мимо полки сразу полетела сумочка, а мимо подставки для обуви — новые туфли. Освободившись сразу от двух предметов неудобства, писательница явно воспряла духом, но огромные круги под её глазами говорили о том, что до идеала далеко.       — Усик, ты не поверишь! — только заприметив в коридоре ёкая, Инахо, не медля ни секунды, заключила того в объятья. — Они весь транспорт перекрыли! Авария какая-то случилась, не знаю, в Сети пишут, что не то взрыв, не то землетрясение… Мы всю ночь в капсульном отеле проторчали! Я спала в туфлях! В соседнем номере Додбин храпел, как бормашина! В жизни больше на корпоративные вечеринки ни ногой! Пусть там сами со своей рабочей этикой разбираются… У-у-у, как же всё доста-а-а-ало…       «Точно, Додбин… Вот как его зовут…», — подумал Усапён, легонько тычась мордочкой в щёку сидящей перед ним на корточках Инахо. От неё совсем не пахло алкоголем — видно, выпила в этот раз немного, да и успела протрезветь, за такую-то весёлую ночку. Её бы сейчас спать, по-хорошему, уложить… Вот где пригодились бы высокий рост и сильные крепкие руки.       — Ну что с тобой поделать, дани… Иди умывайся, а я чаёк сварганю, — улыбнулся подруге ёкай, в душе готовый растечься в лужу от стыда. Он опять накрутил себя, отстрадал всю ночь почём зря, и даже не додумался хотя бы позвонить, когда Инахо не приехала вовремя — хорош защитничек! Он хотел ещё что-то сказать — наверное, про чай, или про ванную, или ещё что, но Инахо его опередила — взяла вдруг и совершенно неожиданно чмокнула в нос, будто так и надо.       — Спасибо, что дом сторожил! Мне и правда нужно умыться, я будто в футляре для очков побывала. И ты, смотрю, не спал… — усталый взгляд писательницы стал вдруг полон сочувствия. — Прости, что заставила поволноваться. Всё хотела позвонить, но вокруг сначала всё коллеги толпились, а у этого дурацкого коробка стены оказались, как картонки… Ай, ладно! Всё равно спасибо, что ждал.       Нежданно поцелованный Усапён не ответил, лишь улыбнулся в ответ.