Часть 1

— Не шевелись, — дыханием изучая линию челюсти. Пальцы едва ощутимо касаются кожи за ухом, задевая металл серёжек. Большой оглаживает внутреннюю часть ушной раковины, словно ненароком пытаясь проникнуть внутрь. Окно приоткрыто, ночной воздух должен бы холодить, но с каждым мгновением становится только жарче. Хочется отпустить себя, поддаться моменту, но Хонджун не может — не сейчас, не с тем, с кем пересекается пару раз в неделю в компании друзей и обменивается парочкой фраз. Руки сминают простыни, дыхание глубокое, язык попеременно смачивает губы слюной, пока Сонхва изучает. Сердце то останавливается, то набирает обороты, пульсируя в полную силу. Это сбивает с толку, и Хонджун не уверен, что доживёт до предполагаемого конца. Потому что — Пак Сонхва, который видится ему расчётливым и холодным, и об эту льдину легко можно обжечься. Ожоги подобного рода сложно вывести, шрамы всё равно остаются напоминанием о собственной глупости и наивности. Они впервые обнажены друг перед другом. Это эксперимент, и чувства, увы, не имеют никакого значения. «Я хочу попробовать», — сказал тогда, пару дней назад, Сонхва, и в этом не было подтекста. Никаких отношений, ничего лишнего. Только желание познать тело, ни слова о душе. И это должно вроде как устраивать их двоих, но… Над головой — зеркальный потолок, осколок рая для извращенцев. Хонджун на постели — раскинулся, и растрёпанные волосы огнём пылают на тёмно-серой простыне. Ноги раздвинуты, левая согнута в колене, бедро которой невесомо очерчивают короткие ногти. Не секс, ничего подобного. Всего лишь тяга к познаниям, интерес. Как урок анатомии, только вживую. — Ты пахнешь гелем для душа, — опускаясь к шее, и Хонджун сильнее запрокидывает голову. — Апельсинка. Приятно. Проглатывает слишком откровенный выдох, на пару мгновений закрывает глаза. Весь мир сейчас — два тела. Два Адама, познающие мироздание без Евы и Лилит. В груди слишком тесно. — Ты очень напряжён, — тепло языка очерчивает кадык, вызывая мурашки. Влажный след остывает почти мгновенно, пальцы на ногах сжимаются, и желание утонуть и заняться сексом либо прекратить всё одним только жестом исчезает с таким заботливым: — Как хочешь, чтобы это было? Как помочь расслабиться? Хонджун пытается прислушаться к своим ощущениям, к чувствам, но они такие неопределённые, такие хаотичные — невозможно не потеряться. Он смотрит на себя — раскрытого, нуждающегося, ничуть не сексуального. — Не знаю. — Впервые такое? — Без секса? — нервный смешок. — Да, я… я просто трахался. Чужой вздох. Да, вот так. Трахался, хотя тогда казалось, что занимался любовью. Такая себе история, а финал вовсе слит. Автору стоило бы поучиться писать. — Тогда будем импровизировать? — шепчет Сонхва, опуская руку лёгким касанием по шее к груди и накрывая ладонью. — У тебя здесь такая мягкая кожа, можно? — Что? — вновь облизывает губы, но не шевелится. — Всё? Хонджун не думает ни мгновения. — Всё. Можно. И тут же выгибается, стоит только зубам сомкнуться под соском, а пальцам наконец коснуться бедра. Полукрик-полувыдох срывается с губ, ноги на миг резко смыкаются на чужих боках. Контрасты слишком яркие, слишком такие, что умереть можно. Прохладный воздух тревожит место укуса. Тело дрожит, пока поцелуи мотыльками летят по животу вниз, успокаивая. — Ты можешь коснуться меня, — выдыхая над пупком. Хонджун смакует слова. Мысли мечутся, он не знает, чего хочет. Как хочет, и чтобы не переходило границы. Правила слишком зыбкие. Приподнимается на руках. Ловит взглядом тот, что напротив — спокойный, мягкий, с огоньками любопытства. Сонхва подаётся навстречу, но замирает совсем близко. Дыхание всё ещё глубокое, рваное. Хонджун ловит выдохи приоткрытыми губами. — Как мне к тебе прикоснуться? — Как хочешь. Он не понимает Сонхва. Не понимает его желания и мотивы, не может даже предположить, почему так. Почему выбрал именно его, ведь есть же Сан, Ёсан, Минги. Почему бы не поизучать их? Ладонью прикасается к щеке, опускает на затылок. Путается пальцами в отросших волосах, и эти моменты отзываются в сердце чем-то щемящим, ноющим, недостающим. Такого не было никогда, такого вообще не должно происходить между приятелями: границы имеют свойство смещаться и даже исчезать, а ему это не нужно. Не тогда, когда решил не влюбляться. Но дьявольский, мать его, Пак Сонхва с лёгкостью склонил к происходящему сейчас — всего лишь попросил, и этого оказалось достаточно. — Ты такой нежный. — Я осторожный, — фыркает Хонджун, стараясь не поддаваться на сомнительные комплименты. После обязательно напьётся, засядет за комп и проведёт в сети большую часть суток, рубясь в какую-нибудь бессмысленную рпгшку или слушая музыку. Он почти уверен, что Пак Сонхва проведёт свой эксперимент, запишет что-то в блокнот, захлопнет и забудет. Или проведёт целую серию подобных исследований, сравнивая результаты, и… Лучше об этом не думать. Не теперь, когда на него смотрят и шёпотом спрашивают: — Хочешь меня поцеловать? — Нет, — ответ срывается прежде, чем успевает подумать. — Врёшь, — лёгкая улыбка. Касание невесомо — губы к губам, отстраняясь на мгновения и вновь прикладываясь, и хочется сравнить это с распитием вина — по маленькому глотку, пробуя, смакуя. И когда ощущает чужой язык во рту, тогда прижимается ближе, отпускает себя — теснее, больше, ярче, чтобы заглушить пустоту внутри. Но ладонь Сонхва на груди пресекает попытку отдаться моменту. Поцелуй обрывается на пике. — Не сейчас, — шёпотом на подбородок. Хонджун пытается проглотить вставший в горле ком. С ним играют, а он позволяет этому случиться. Опускает руки, впивается пальцами в простынь, пытаясь успокоиться и не дать прорваться обиде. Сердце тарабанит по рёбрам, он закусывает губу и отводит взгляд. — Тшшш, — Сонхва, похоже, понимает, что с ним, и успокаивающе прикасается губами к щеке, — дай мне узнать тебя, хорошо? Ласково поглаживает бедро, опускается, чтобы провести языком по штанге: один из сосков проколот, Хонджун тогда сделал всё в порыве, потому что бывшему хотелось. Убирать не стал, а теперь жалеет об этом: чужой рот вбирает металл, посасывает, вырывая из горла тихий стон и заставляя извиваться в желании получить больше. Хочется обхватить члены ладонями, довести до разрядки как можно быстрее и насытить обоих. Но он обещал. Именно поэтому ногти с силой впиваются в ладони, едва ли не разрывая ткань. Именно поэтому останавливает себя. Его исследуют — невыносимо медленно, настолько, что хочется закричать, срывая голос, пнуть этого придурка и свалить, неудовлетворённому, в порыве злости. Но это не отменяет того, насколько он возбуждается от этого «недо», насколько тянет остаться в здесь и сейчас. Убийственно дрянной коктейль, которым невозможно не наслаждаться, обличая в себе мазохиста. Пальцы Сонхва музицируют, как будто тело Хонджуна всего лишь инструмент, выбивают вздохи и полустоны, и, когда зубы легонько сжимаются под пупком, тело прошибает, будто током, а комнату оглашает громкий несдержанный крик — маленький секрет, о котором не в курсе даже бывший. Руки тянутся к чужим волосам, чтобы прекратить — или же продлить? — сладостную пытку, ноги смыкаются за чужой спиной и пытаются притянуть ближе. Хонджун ненавидит себя — нуждающегося, испытывающего зависимость и желающего большего. Он слышит усмешку, он понимает, что не в силах прервать, и то, что границы осыпались пылью — только его проблемы. Сонхва легко размыкает ноги, закидывает одну на плечо, прижимается щекой к внутренней стороне бедра и шепчет так противно-сладко, что Хонджуну хочется его треснуть: — Давай как-нибудь повторим? Хонджун не уверен, что выдержит ещё раз: они с этим не закончили, а его уже раздирают сомнения. Но в противовес этому отвечает, не раздумывая: — Давай, — и требовательно добавляет, языком увлажняя губы: — А сейчас просто трахни меня уже. Если уж с отношениями всё равно не случилось.