Часть 2

Изначально Сонхва не жаждал продолжения: ему всего лишь хотелось посмотреть, как чужое тело будет отзываться на прикосновения, как будет реагировать на каждое из них — глубокий вопрос, который требовал детального рассмотрения. Говоря простым языком, Сонхва хотел Хонджуна — медленно изучать, чтобы насытить внутреннего демона, только вот одного раза оказалось слишком мало, чтобы понять. Насладиться. Узнать лучше, теснее — капля в огромной пустыне, которая нисколько не насыщала, а лишь распаляла жажду. Они вновь встречаются на квартире Сонхва: маленькое желание, которое Хонджун принимает без пререканий, как будто ему всё равно, где, когда и как. Но по глазам видно, что это не так, что там эмоций — захлебнись и умри, а внешне — неприступная стена, не знающая трещин. Это интригует и завлекает. Закатное солнце подкрашивает сочными тягучими оттенками комнату, особенно ярко выделяясь на коже — мастерский художник терракотово целует висок, облизывает скулу, подбородок, краской стекает ниже по шее к ключице и оглаживает плечо. Сонхва повторяет его путь поцелуями будто крылами бабочек, утопает в мгновениях — те водою смыкаются над головой, оттесняя от внешнего мира. У Хонджуна прохладная кожа, отдаёт нотками химозного цитруса: готовился, даже душ принял. И Сонхва это немного, но злит, потому что хочется самого человека, идеального в своей неидеальности, но… Но Хонджун после душа становится на удивление мягче, податливее, и невозможно не оплести руками поясницу, невозможно не прижать, оглаживая. И от этого только сильнее сходить с ума, а ещё — от мурашек, что пускают чужие ногти прикосновениями к голове, шее, расчерчивают едва заметные нити по плечам. В губы ударяет пульс — частый-частый, точечными ударами сокрушающий сердце. Замереть — не дать прорваться, забрать себе, запомнить, как будто нет в мире ничего более интимного. Рваный выдох, напряжение мышц — рук, живота, и Сонхва это немножечко, но злит. — Я хочу, чтобы ты расслабился, — дыханием, словно кистью, очерчивая линию челюсти, проводя за ухом, языком смачивая металл. Хонджун вздрагивает, не отвечает, лишь запрокидывает голову. Сонхва принимает это как положительный ответ, прихватывает зубами бусинку, оттягивает, наслаждаясь отзывчивостью тела в своих руках, которое снова тает — отдаётся во власть демону. Чуть солоноватый привкус кожи, её мягкость, податливость — много, много всего, и от ощущений кружится голова, а дыхание замедляется, становясь поверхностным, едва заметным. Язык ловит затвердевший сосок, обводит кончиком, пока пальцы Хонджуна вязнут в волосах, сжимая до лёгкой боли. — Не хотел бы и этот проколоть? — выдыхает холодным на влажную горошину, и ответное «ох» вновь ощущается как «да». Это было бы красиво: колечко или штанга идеально вписались бы в общую картину — совсем не вульгарную, но чувственную, смелую. Такую, чтобы изучать вечность и находить всё новые чёрточки и мазки. Терракотовый становится гуще, объёмнее. Ладони мягко спускаются по спине до ягодиц, пальцы проскальзывают между, пока зубы чуть оттягивают сосок, отпускают и вновь кусают. — Блядь, — дрожащим всхлипом отзывается Хонджун, — блядь, блядь… Внутри нарастает ощущение, подобное волнению, скручивается внизу живота. Язык мажет под грудью, губы горячо выдыхают, целуют — ниже и ниже, то грубо, то мягко, даже оставляя гирлянду засосов на животе. Сонхва хочет оттянуть момент пика, насладиться вязкостью атмосферы, подступающей духотой, лёгкой тревожностью. — Хочу поцеловать тебя, — шёпот Хонджуна выводит из подобия транса. Сонхва поднимает голову. У Джуна чёлка прилипла ко лбу, грудь поднимается — тяжело и часто. Пальцы отпускают волосы, спускаются к шее, заключая в кольцо. — Поцелуйся со мной, — почти капризно, и Сонхва осознаёт, что это больше не изучение. Подобно поклонению. Насыщению. Смакованию мгновений в наслаждении чужим телом. Хочется дольше, может, навсегда, и это вряд ли любовь — просто плотское, сексуальное. — Целуй, — поднимаясь, осторожно касаясь носом чужого. — Ты заслужил. Хонджун открывает рот, но проглатывает слова. Сонхва уверен, что тот чем-то недоволен, но не может понять, чем именно. Палец легко проскальзывает внутрь — готовился, и такое нельзя не поощрить. И поцелуй, сначала невесомый, становится более жадным, ненасытным. Хонджун жмётся теснее, имитирует фрикции, кусая губы Сонхва — так голодно, что невозможно устоять. Его валят на кровать, кусают за подбородок — Сонхва заражается чужим рвением, впихивая уже три пальца, перехватывает стон в поцелуе — таком же жаждущем, страстном. А после, отстранившись и поймав шальной взгляд, шепчет: — Давай потом повторим?