Первая песнь

Лиха не ведая, глаз от беды не пряча ниц,

Быть тебе с нами, не плачь, не скрывайся и не молись.

Над поляною хмарь —

Там змеиный ждёт царь,

Ему продана твоя жизнь.

«Невеста Полоза», Мельница

Ныне…       — Не вертись, Химавари, я ж не завяжу оби, — ворчал Боруто, затягивая жёсткий пояс вокруг талии сестры. Только грубая сила и могла совладать с оби. — Куда ты вечно спешишь?       — Как куда, нии-сан? — всполошилась Химавари, и белые перья осыпались с её волос на плечи. Боруто стряхнул их ладонью, замирая от мягкости и беззащитности. — Полчаса на это одевание! Вся жизнь мимо пройдёт! Завидую тебе, кимоно запахнул и бежишь, куда хочешь, и догляда за тобою нету, и всё поместье твоё, а мне запрещено даже слугам показываться!       По правде, Боруто не считал собственное положение особенным. Да, дозволялось ему бывать на женской половине, приходить к мамушке, сестрице… например, затягивать Химавари оби он никому не разрешал. Но что в том занимательного, поместье везде одинаковое, и пустые комнаты с коробами по углам тоже одинаковые. Может, родной дом и являлся для юной Химавари всем светом, и отсюда эта пташка-судзаку Инь выпорхнет разве что в жилище мужа, если родители не настоят оставить дочь подле себя, а мужу разрешат навещать её, но лично Боруто мечтал увидеть необъятный мир, особенно то, что лежало к северу от провинции Хи: белоснежную вершину Фудзи, столичный парк в лепестках цветущей сакуры, флот, что под крики чаек теснился в холодных каналах Эдо. Но Боруто никуда не отпускали, и довольствовался он байками проезжающих мимо путников и буддийских паломников на постоялом дворе дедули Тэути-сана. Или подслушивал беседы отца и послов из других провинций. Вот и сегодня пополудни ждали представителей приморской Каминари, той самой, управляющий которой имел неосторожность жениться на госпоже Сэндзю Цунадэ, а та, не глядите что Инь, будучи потомственной куноити, зарезала мужа и сама стала хозяйкой. А после ещё и молодую Ян пригрела, по слухам, разделяющую с ней метку истинности, а эту самую Ян отец считал чуть ли не названной сестрой.       В общем, крайне занятно. И Боруто будет не Боруто, если пропустит встречу послов. Негласно.       Гласно ему присутствовать опять же не дозволялось. Положение Инь отрезало его от должности наследника. На чиновника тоже не натаскивали — не по статусу. Да и Иньским премудростям никто не обучал, это в благословенном Киото собратьев по несчастью воспитывали изящным искусствам, оберегали от внешнего мира за сотнями расписных ширм и сохраняли их трепетность и чистоту помыслов как высшую добродетель. А в провинции Хи, славившейся разве что своими синоби, царили простецкие нравы, а юношей-Инь мало нарождалось, и что делать с Боруто, никто не мог взять в толк. Натаскивали на владение оружием, потому что всех мальчишек натаскивали, да и то вполсилы, боясь навредить хрупкому, по их разумению, телосложению. Вот и рос Боруто сам по себе, всем мешающийся. И не знал, какое место под солнцем — его. Оттого никак не мог решить, куда прилагать силы, которые он в себе чувствовал сообразно своей молодости да горячности.       Разве что сегодня немножко клевал носом. Плохо спал из-за жары и духоты, пробуждался каждый час, искал прохладное место на футоне, в довершение под утро прикорнул на полу, так что отпечаток татами до сих пор не сошёл со щеки. И будто виделся ему чей-то золотой взгляд, и становилось неуютно, и пусть никого рядом не было — бдящий за перегородками ёдзимбо Сарутоби-сан и мыши бы не пропустил — а всё равно мерещилось чьё-то присутствие.       И не впервой ему видеть такие сны, ох, не впервой…       — А от Каминари прибудут нингё? — окликнула Химавари.       — Наверно.       — Хоть глазочком бы на них глянуть! Как ж они, без воды-то? Или их в чанах привезут? Нии-сан, нии-сан, а они и с хвостами будут, длинными такими, в кольца скрученными? А правда, что если съешь их плоть, станешь бессмертным? Правда, правда?       Боруто улыбнулся:       — Я всё разведаю и тебе расскажу.       — Всё-всё? По ролям? — заговорщицки прошептала Химавари, пристёгивая к оби парчовый мешочек с заколками, пудрой и румянами. И взгляд её заметался по покоям, и Боруто догадался, что она потеряла.       — Обещаю, — подал ей веер, закинутый в угол, под комом-жомом сгруженный футон. Ох, и влетит сестрице от нянюшки Нацу-сан!       — Молодая госпожа! — донеслось из-за дверей-фусума. Створка отъехала, и стоящая за ней на коленях служанка сложила перед собой руки и коснулась их лбом. — Не заставляйте ооку-сама ждать! Ооку-сама не начнёт без вас утреннее чаепитие с цветками гибискуса.       В середине лета пьют чай с лепестками гибискуса и незабудок. На фейерверки — кориандр. На излёте лета настанет черёд лиловых кимоно и чая со смородиновым листом и листом шелковицы, а в токонома появятся стихи мамушкиного сочинения о неумолимой поступи осени и скоротечности жизни. В доме воцарятся грусть и мечты улететь за птицами вдогонку уходящему теплу. Из года в год одно и то же. Отец, разбирающий бумаги, мамушка, гуляющая избитыми тропами в садах женской половины с разноцветной стайкой служанок, тех самых, что кланялись сейчас идущему по их вотчине молодому господину, закрывая лица рукавами. Все тэнгу, все из дома Хюга, пришедшие с мамушкой. Отец-то был не столь знатен, происходил из рода синоби, вырос в этих местах и по юности своего ремесла не гнушался, даже снискал известность — кто в округе не слышал о ниндзя Кураме? И вот стал управляющим. Может, и Боруто однажды сможет так же, невзирая на своё клеймо Инь и предрассудки?       Ещё бы только перестали следить за каждым его шагом!       Когда стены сделаны из рисовой бумаги, понятие уединения очень зыбкое. Ты обучаешься делать вид, что ничего не слышал: ни сплетен хатамото, как доводилось им бедокурить да честь терять в увеселительном квартале ближайшего городка Коноха, ни урчания в животе Сино-сэнсэя, который вдалбливал в голову Боруто разные науки. Не то чтобы Боруто их плохо усваивал — Сино-сэнсэй жаловался не на ограниченный ум подопечного, а на непоседливость.       Личным охранителем к нему отрядили Сарутоби-сана из рода кодзару, одного из бывших ниндзя — это опасное ремесло оставляли рано. Но Сарутоби-сан, одно слово — синоби — частенько исчезал, а вернее, не видел смысла оберегать молодого господина в родных стенах, и отец на таковое безрассудство и слова поперёк не говорил, а если и присылала мамушка записки с просьбой, отмахивался, что детям нужен воздух.       Тень от колышка солнечных часов, которые Химавари обсадила цветами, зацепилась за отметку Змеи. Боруто настежь распахнул окна-сёдзи своих покоев, не боясь зверья с улицы — они бы испугались лисьего присутствия, наскоро переоделся в синюю плетеную кэндоги и хлопковые хакама и вприпрыжку помчался к додзё. Опять он опаздывал. Хатакэ-сэнсэй будет недоволен, если ученик явится на занятия позже него. На бегу Боруто лисьими клычками затянул чёрную ленту на ладони, он уже и не помнил, когда у него проявилась метка в форме ромба, и не знал, почему её строго-настрого приказали скрывать.       Додзё находилось у ворот поместья, за кузницей. На всю округу гудели удары бамбуковых клинков синай. Занятия начались.       Боруто влетел на три каменных скупеньки, открыл тяжёлые створки дверей, встав на колени, но в вежливости нужды не было — наставник отсутствовал, а в поединке схлестнулись Инодзин и Ли, чья семья прибыла когда-то из Китая, да так и осела в провинции Хи.       Инодзин опять нарвался. И ожидаемо проигрывал, из-за чего его смазливая рожа сморщилась мордой хорька. Хотя к хорькам он никакого отношения не имел, являясь нэкоматой, как и всё братство кланов Яманака, Нара и Акимити. Ли был чернобурым лисом, упрямо величал себя на родной манер хулицзин, вот только и у него ни лисьего могущества, ни лисьего коварства не наблюдалось ни на сун. Как будто в Боруто что-то наблюдалось!       — Опоздал! — без обиняков гаркнул Инодзин. Отвлёкся, получил подсечку по ногам и повалился на стену, в то время как Ли приставил к его горлу бамбуковый клинок.       — Прости! — Ли виновато улыбнулся, но Боруто померещилось, что за его спиной радостно взметнулись чёрные хвосты в придачу к одному имеющемуся.       У Боруто таких было только четыре. Или пять, если считать с настоящим. А отец в его возрасте щеголял уже девятью. Обидно. Тут из шкуры вон лезешь, а оно не получается…       «Просто я — Ян, нам такое легче, — увещевал отец. — Но вы, Инь, сильны по-своему. Так что не неволь себя, не загоняй».       Боруто выкручивался из-под отцовской руки, тявкал по-лисьи и не желал слушать. Нечего его жалеть, сами с мамушкой родили его Инью!       В додзё вот не жалели. Тут царил свой настрой, без расшаркиваний, и неважно, кто кем являлся по происхождению, а обращение по именам лишь подчёркивало равенство. Дети местной знати, если это можно назвать знатью, выросшие бок о бок — чего им делить? Отец вон тоже старых приятелей иначе как по именам не величал.       — Я из-за тебя проиграл! – орал Инодзин. — Ты меня отвлёк!       Ан нет, не всё так замечательно. И в дружной семье не без урода.       — Ну разумеется, Яманака-сан, но я б посоветовал вам ничего тяжелее кисти в руки не брать. Чтоб не покалечить себя и окружающих.       — Юная госпожа поучает мужчин жизни? — Инодзин поднялся на ноги, стряхивая невидимую пыль с коленей.       — А впрочем, к суми-э вас, мужчина, тож подпускать нельзя, — не остался в долгу Боруто. — Намалюешь ещё непотребства... Травмы духовные у зрителей не излечиваются.       — Да ты!..       — А сам-то!       — Я возьму в жёны твою сестру, и ты ещё будешь меня почитать, как главу семьи!       — Попробуй, ттэбаса! — Боруто схватил со стойки катану — настоящую, пусть и не самой хорошей ковки. Чтоб доказать серьёзность намерений.       — Легко! Не заплачь пото́м! И возьми лучше нагинату, юная госпожа. О, неужели я это вслух сказал?       — Нда-а-а… — раздалось от входа. — Ни дня без потасовки, — загораживая солнце, на порог ступил Хатакэ-сэнсэй, вальяжный, растрёпанный и седой, как лунь, или скорее серый, как сяману, смотрящий на окружающих свысока единственным глазом. — Все по местам, — махнул рукой с зажатым в пальцах куском арбуза, и Боруто с остальными расселись вдоль стены. — Удзумаки, ты пошто железку взял, я разве дозволял? Ну раз взял, выходи, с кем сражаться удумал?       Боруто выступил на середину додзё, опустился на вощёный прохладный пол, положил перед собой катану на вытянутых руках. Им, ученикам, такое оружие редко разрешали. Рвано выдохнул:       — Вон с этим.       — Вон у этого имя есть, — и Хатакэ-сэнсэй откусил арбуз, с хрустом разжевав семечки.       — Инодзин… Яманака Инодзин-сан.       — Во-о-от когда научишься уважать противников, тогда и будешь вызывать их на поединок. Так, остолопы, все взяли по боккэну, стиль воробья…       — Отоо-сан, Яманака-сан первый начал! — раздался чуть сипловатый голос. Уже ломающийся. Хоки.       — Потому что Удзумаки-сан опоздал на занятия, он не научился не то что противников уважать, а даже собственного наставника! — прошипел Инодзин.       Боруто смерил недруга хмурым взглядом. Ян, с возможностью женитьбы на дочери управляющего провинцией по давней договорённости отцов, служащих когда-то вместе. Всё хозяйство однажды перейдёт к нему. Или, как сам Инодзин мечтал, поедут в столицу на придворные назначения, и там уж дед Хюга-сама похлопочет, выбьет ему чиновничье место, как до сих пор не смог выбить отцу, потому что отец упёрся. Не зря говорят, что семья матери для хорошего положения в обществе важнее семьи отца. Вся жизнь Инодзина и Химавари расписана, если подумать. И это… ужасно скучно!       — Дозвольте не согласиться с постановкой вопроса! — возразил Хоки. Один его глаз сильно косил, из-за чего он носил повязку, как у отца. Пытался подражать Хатакэ-сэнсэю, но это презабавно получалось, ведь плавными чертами лица, лёгкой упитанностью и круглыми ушами тануки Хоки больше походил на второго родителя, наставника каллиграфии Ируку-сэнсэя, вошедшего в дом Хатакэ наложником при первом законном супруге Тэндзо, с которым детей не получилось, но на которого Боруто всегда смотрел в восхищении, особенно на длинную тяжёлую косу, собираемую под тэнугуи. И Тэндзо, и Ирука были неуловимо схожи меж собою, может, такие Хатакэ-сэнсэю и нравились, и брать наложников и наложниц не воспрещалось, если у мужа имелся достаток, а уж сэнсэй за время службы сколотил состояние. И кто бы ещё выдержал подле себя этого вечно сонного волчару, драного в боях, у которого чуть перемена погоды, так старые раны ныли, а лень обострялась? Но уживались ли два Инь друг с другом или цапались, как такая же кошка и енотовидная собака? Боруто про то не ведал. Хоки, поздний ребёнок, не рассказывал. А Инодзин издевался, что если Боруто станет хорошо себя вести, так и быть, возьмёт его в наложники, чтобы не разлучать с сестрой, ну и из жалости — кто ещё на такого страшилу посмотрит?       Боруто на это фыркал. В благотворительности не нуждался.       — Раз так говоришь, сын, может, сам с ним сразишься? — предложил Хатакэ-сэнсэй, натягивая на нос неизменную маску. Проговаривали, что в бытность свою синоби он с ней сросся.       — Удзумаки-сан, — склонил голову Хоки.       И Боруто кивнул в ответ.       — Окажите мне такую честь.       — И он меня сделал! Представляешь? Дважды! — возмущался Боруто, ёрзая на трескающейся черепице. Под палящим солнцем топтаться над никогда не потухающими жаровнями — недальновидно, но кухня славилась самыми высокими крышами в округе, потому Боруто её и облюбовал. Пар и дым поднимались через треугольные отверстия в карнизе, и приходилось отодвигаться от них подальше, чтобы не прокоптиться заодно с угрями, которых, судя по аромату, подадут к обеду. — Ему просто присудили сверху победу, а всё потому, что Хатакэ-сэнсэй был на стороне сына, понятное дело! А я мог продолжать бой! Мог его вздуть! Не он меня, а я его, понимаешь, да? Эт у меня стра-та-ге-ма такая была! Но никто не понял и не дал мне доказать, на что я способен! Нет, ну чего ты молчишь, Каваки? Я ему тут душу изливаю, а он смеётся!       — Я не смеюсь, — с улыбкой ответил Каваки, а улыбался он редко. Другие, похоже, такого зрелища и не видели. И Боруто гордился, что знал о названном брате чуточку больше. — Хоки молодец, честный, не стал тебе поддаваться. Но ты, дурачина, опять лезешь в пекло. Тебе достаётся, потому что ты никого не слушаешь, считаешь себя правым, чуть что, бросаешься словами. И не думаешь, что слова — тоже оружие, тоже ранят.       — Когда ты так умно говоришь… — надул щёки Боруто, — мне хочется на тебя обидеться…       Каваки потешно прижал круглые уши тануки. В его волосах и мехе хвоста запутались сухие былинки: трава горела под палящими лучами до желтизны и терпкого запаха, зато луга цвели буйно, и редкий, но такой желанный ветер приносил ароматы клевера и шалфея.       — Извини, — Каваки приложил лекарственные травы из котомки к рассечённому катаной лбу Боруто. Крови натекло много, раны на лице всегда обильны, но для жизни не опасны. — Ещё чуть-чуть, и тебе бы по глазу полоснули. Боюсь, шрам останется.       — Хатакэ-сэнсэй отвёл своей палкой, — Боруто замер под аккуратными руками Каваки, оборачивающими вокруг головы платок, стянутый с шеи. Большие у брата были ладони, мозолистые и жёсткие от упражнений с оружием и от натирания половиц и постирушек — Каваки не гнушался никакой работы и сам себя обслуживал, будто жил в поместье на птичьих правах, несмотря на то, что отец давно объявил его названным сыном. Но отец-то объявил, а остальные не спешили признавать Каваки, не приставили ему слуг, поселили в дальнем углу поместья, за лебедиными домиками, где никто не ходил. А он не торопился напоминать о себе, рос как сорная трава в цветнике, и был сильнее и живучее многих. И сквозила в нём такая разухабистая свобода, что Боруто завидовал. И тянулся к нему, за ним, с радостью сбегал вместе с братом помогать селянам в полях или разгружать телеги стареньким торговкам на конохской улочке матий. И жизнь простонародья, с тяготами и весельем гуляний, с нуждами, которые управляющий мог решить и решал с подсказок Боруто, притягивала куда сильнее, чем круговерть бесполезных благородных занятий, призванных разве что время убить.       Нет, что ни говори, а с вникающим во всё Каваки, чужим в поместье, зато своим за его пределами, было интереснее. А ведь Боруто когда-то избегал брата, невзлюбил. Каваки, когда впервые переступил их порог, был ежистый и злобный, и это вам не домашний Инодзин, этот и горло порвать мог, чуть что не по нему. И Боруто он оскорблял, повторял, что отец с ним возиться не должен, мол, только время тратить, лучше пусть передаёт умения и навыки Каваки, как юноше, отмеченным Ян.       Любой разговор за обедом или в додзё заканчивался руганью. А случалось, Каваки заливал что-то о дружбе, о том, что с друзьями положено делиться, и крал его вещи. Пожимал руки и ерошил волосы так сильно, намерено причиняя боль, пытаясь Боруто унизить, растоптать, сделать жизнь невыносимой и отвадить от отца. Отцом, пусть и приёмным, Каваки делиться не желал.       Мамушка хотела заступиться, но против воли мужа не шла. Отец повторял, что им следует набраться терпения, что он к Каваки впервые проявил участие, и теперь малец боится, что этого расположения лишится, вот и отвоёвывает себе его, Наруто, внимание. Химавари была слишком мала, чтобы что-то разобрать… но именно сестра упала в реку на празднование Обона — тому случаю уже лет пять как минуло. Убежала из паланкина от мамушки и служанок, засмотрелась на огненные цветы в небе и сверзилась с обрыва на самую стремнину. А Каваки бросился следом, вынырнул с Химавари, продержался с ней на поверхности, чтоб не захлебнулась, пока их не вытащил отец. И Боруто прыгнул бы за ними, но Сарутоби-сан держал его мёртвой хваткой и кричал, что ещё не хватало молодого господина спасать.       С неделю Боруто размышлял, что это было. С неделю Каваки ходил вежливее обычного, странно присмиревший, будто разом выучивший все наставления Сино-сэнсэя. И Боруто наступил на горло собственной гордости и прокрался в домик под ротанговой крышей, тот самый в дальнем углу поместья, где Каваки обретался, и поблагодарил, вручив кулёк из промасленной бумаги, доверху наполненный свежеиспечёнными на кухне тайяки с начинкой из красных бобов адзуки. И невольные братья стали общаться, всё больше и больше. И это оказалось даже весело, потому что Боруто заново знакомил Каваки с семейным укладом, а брат придумал лазать по крышам и поделился, что за оградой куда любопытнее.       Каваки привыкал жить не в одиночку. Боруто привязывался к нему. И постепенно догадался, что его злоба — это броня. Что Каваки, избиваемый в детстве настоящим отцом, покуда его не спас Удзумаки Наруто, только через ярость и общался с окружающими. Не умел по-другому выказывать чувства, да и испытывать их боялся, никому не доверял, всегда готовый укусить руку, которая его кормит, потому что за лаской, как правило, следовал удар. Ни дать ни взять дикий тануки из леса, с коим главное — свой страх не показать. И потихоньку облезлая шерсть залоснилась, хвост распушился, так что тянуло запустить в него пальцы, а сам Каваки оттаял, хотя, может, и ругал себя за это. И пусть он подтрунивал над Боруто, но теперь с лукавой улыбкой, по-доброму.        «А раньше чего рычал? — спросил как-то Боруто. — Ты ж, получается, умел… ну, почтительным быть, раз после спасания Химавари со мной чуть не кланялся».        «Раньше я хотел эта… — поскрёб в затылке Каваки, щурясь на солнышко, отражаемое слепящим зеркалом Верхнего Пруда. — Чтоб ты внимание обратил…»       Боруто рассмеялся:        «Ты определись: то ли поносишь меня, то ли именуешь молодым господином!»        «Да как-то в голове всё перепуталось после падения в реку. Вся жизнь перед глазами встала. Нахлебался воды».       «К свадьбе будешь как новенький!» — пошутил Боруто.       И Каваки как-то странно посмотрел на него.       Чтобы внимание обратил, значит… К чему бы?..       И если с Боруто у Каваки всё потеплело, остальные сменили милость на гнев. Перестали Каваки замечать, перестали подбирать ему наставников. На совершеннолетие при обряде гэмпуку Каваки не дали новое имя, а ведь могли законно повеличать Удзумаки, и тогда они стали бы братьями уже самыми всамделишными. Волосы стянули в жгут мотодори, выбрили затылок на военный манер, и так забавно у Каваки сменялся цвет волос, от светлых к тёмным, совсем как мех на хвосте, как белые кончики ушей, что Боруто долго хихикал. Было бы чему радоваться: на его гэмпуку вообще не поняли, что делать: так как Инь не воспринимались мужчинами, ему оставили детское имя, не сбрили волосы, так как к службе не годился, только остригли пучки мизура за ушами, и не надели шляпу-канмури, так как при дворе микадо таких не ждали.       А после отец спровадил Каваки на границу, где брат теперь служил, покуда Боруто его ждал, вечерами с тоской глядя на луну и размышляя, видит ли сейчас на привале, во главе своего отряда, приёмыш семьи Удзумаки такое же круглобокое ночное светило? Думают ли они об одном и том же? Видят ли одни сны на двоих?.. Те самые, когда чудится чьё-то присутствие у изголовья.       Оказалось так правильно и нужно быть вместе, обсуждать прошедший день, болтать и самодовольно улыбаться оттого, что вечно хмурый Каваки тоже улыбается. Когда брат возвращался, с его рассказами, проказами и верховыми вылазками в поля Боруто тоже начинал жить.       Но сейчас Каваки не улыбался, сосредоточено накладывая повязку. И Боруто по наитию перехватил его руку и ткнулся носом в запястье, втянув запах чего-то свежего и талого, так что посреди пекла стало прохладнее, словно морозом повеяло с горных вершин, что порою белые, как облака, плыли вдали над лугами.       — Ты чего? — выдернул руку из захвата Каваки.       — Вкусно пахнешь, — пожал плечами Боруто, придвигаясь ближе и вдыхая запах, нисколько не таясь.       — Отвали, лисья твоя морда! Братья так не делают! Ты чего взбудораженный? Течь тебе ещё не скоро.       — Примерно в первые заморозки, — Боруто подтянул ноги, обнимая их руками и умещая подборок на коленях. Ненавидел это состояние. Резь в животе, жар, мокрота… кому такое понравится? А Каваки, как назло, в это время всегда уезжал на свою границу и… и Боруто, если честно, не ведал, что изменилось бы, окажись брат поблизости, но это не мешало звать его в полубреду. И слышать где-то талый запах. — Ты опять сбежишь?       — А что ты от меня хочешь? — покачал головой Каваки. — Дурной гикёдай, — уселся рядом, свесив ноги с крыши и махая ими так, что дзори едва не падали. — Может, и приходить тебе ко мне не надо. Твои этого не одобрят.       — Ты тоже часть нас! — запальчиво возразил Боруто, выпутываясь из своего клубка и поворачиваясь к брату. За спиной Каваки расстилалось бездонное небо, ярко-синее, наполненное стрёкотом цикад. — Ты почему опять в додзё не пришёл? Вдруг я опоздал, потому что тебя ждал, ттэбаса?! Я тебя зову-зову, а ты не идёшь!       — Сам говорил, что тебе там надоело, а теперь хочешь меня затащить? Да и ты бросай, ругать не станут, твоё кэндо всё одно — блажь. А я дикий для общества знатных юнцов.       — Ты уж пять лет как сын управляющего! — Боруто посмотрел вниз, где подметали дорожки к приезду важных гостей. Право слово, раньше в додзё было и сверстников больше, и забав. Но первым ушёл Ивабэ: клан столичных торговцев Каминаримон взял его в семью мужем своему единственному наследнику Инь. Ивабэ заделался предводителем обозов и пропадал в разъездах. Полгода назад ушёл и Сикадай: тоже женился, хотя утверждал, что никогда и ни за что, ни к чему ему такие заботы. Но по просьбе управляющего Сикадая познакомили с Рёги — нингё северных морей из клана Юки, сыном каких-то давних приятелей отца, таких же нингё, один из которых владел заклятиями льда. И Сикадая повело, ни о ком другом он уже и думать не мог, и Боруто смекнул, что потерял друга, а в клане Нара разразилась буря, потому что госпожа Нара из высокородных тануки провинции Кадзэ планировала партию с дочерью своей пустынной родни, а отныне намеченной деве светило разве что место наложницы. Как бы то ни было, Сикадай посадил супруга в повозку и быстренько укатил в столицу, где при содействии Нара Энтю-самы получил хлебное место. И остались в додзё только Боруто, Инодзин, Ли, Хоки и Васаби, девочка-Ян из прислуги. Васаби, впрочем, метила в армию, чтобы заработать денег, и, честное слово, Боруто будет долго смеяться, если она тоже копила на свадьбу с кухонной работницей Намидой. В общем, все взрослели, разбегались, и только он один оставался ребёнком.       — Да что мне этот ваш выпендрёж с палками даст на границе, при бойне со всякими подонками?       — Ну ты не прав… Хатакэ-сэнсэй бывалый синоби, чушни не научит.       Каваки презрительно хмыкнул:       — Меня там всё равно не ждут.       — Я жду! — возмутился Боруто. — Просить не хочу, не люблю быть неудобным, обязанным, но если ты хочешь… я за тебя попрошу! — и посмотрел прямо в глаза, в который раз удивляясь, насколько они у Каваки серые, как сталь. И замер под ответным взглядом, словно его на эту самую сталь накололи бабочкой, так что хвостами, то бишь крыльями не шелохнуть.       Каваки не дышал. Его запах становился ярче, обволакивал, так что хотелось скулить… непонятно, правда, зачем. И… потянуться навстречу?       И как хорошо, что они живут рядом. Что видятся каждый день, когда Каваки на побывке. Что столько бурлящей силы внутри, что бегать можно лишь вприпрыжку, что мир такой большой, и жизнь такая долгая, и солнце золотит кожу так ласково… а окружающие ничего не знают и не радуются этим мелочам… это всё неважно, потому что Боруто их тоже не замечал в такие минуты, видел лишь себя, Каваки… и что-то большое и невидимое между ними.       — Не надо, — Каваки протянул руку, чтобы коснуться чужой щеки, и тут же отвернулся, и ответ его относился вовсе не к додзё, и Боруто это понял.       Но он понял и ещё кое-что. Рванул вперёд, чуть не наваливаясь на побледневшего Каваки, схватил его ладонь, разворачивая к себе. В серединке, под мозолями, между линий жизни, чернел аккуратный ромб.       — Когда? — Боруто поднял неверящие глаза. — Скажи, когда у тебя это проявилось? Ты всегда прятал руки в рукавах и мне не говорил? Это ж метка истинности!       — И что? — Каваки порывался встать, но Боруто держал крепко. Хвост мёл пыль по черепице, предательски выдавая чувства. Хвост Каваки тоже нервно стегнул воздух.       — Да ты сам всё знаешь! — в носу защипало и от радости, и от обиды, что его не принимают. — Ты видел мою много раз! — Боруто отпустил Каваки, разматывая ленту на ладони и показывая её с гордостью. — У меня такая же! У нас одинаковые метки! Мы истинные, Каваки, брат, ты… мы…       — Твои мудрые родители не случайно наказали прятать метку, — завёл старую песню Каваки, посмурнел, поднявшись на ноги и заложив руки за спину. — Её негоже показывать кому попало.       — Но ты… ты знал, что мы с тобой!.. И молчал!       — Теперь и ты знаешь, и толку? Кто ты? Сын управляющего провинцией. Кто я? Сирота с улицы. Я тебе не пара.       — Но истинность… Такое редко бывает… У Ивабэ вон нету… Служанки сплетни разносили, что у него одинаковые метки с Васаби, но двум Ян нельзя быть вместе. Да ну, бред болтают! А Сикадай со своей меткой такой счастливый ходил…       — Не всегда это счастье. И ничего это не значит. Забудь. Твои родители не истинные и живут припеваючи.       — Почему не истинные? — не понял Боруто. Весь его порыв: броситься на шею, обнять, обвить хвосты, чтоб уж ни за что не разъединяться, в общем, то, как он представлял себе встречи истинных — испарялся. Так же, как набегали на солнце тучи, как за поместьем, прилегающей деревней и дальше, за городом-Конохой, клубилась тьма над полями и сизой занавесью шёл косой дождь.       — Метка Удзумаки-данна на шее, видна. А у ооку-сан такой нету.       — За воротником не видно.       — Ты смотрел?       — Пф! Лучше скажи, что презираешь всех богатеньких и счастливых. То бишь меня.       Каваки спрятал ладони в рукавах полосатого юката.       — Я не хочу ломать тебе это счастье.       И ушёл, как всегда не попрощавшись. А Боруто остался сидеть, переваривая произошедшее. И кончиками пальцев касаясь щеки, ещё хранившей тепло ладони Каваки, его запах, что мимолётным воспоминанием плясал в воздухе. Боруто вдруг представил, что этого никогда не будет, и понял, что совсем так не желает.       А желает, чтобы подобные сегодняшнему дни длились вечно.       Забираться под сваи дома было просто в детстве, будучи мелким лисёнком. Сейчас приходилось на брюхе ползти, заранее зная, что нацепленную старую одежду не отстирать, проще выбросить. Одной тряпкой больше, одной меньше, всё равно слуги их не считают.       Или нет. Лучше он выполощет в Верхнем Пруду, как сумеет, и снесёт в деревню — кому-нибудь из селян нужнее. Это полезнее, нежели вещь окажется в чанах, где жгут мусор.       Если честно, всякое настроение глазеть на послов Каминари отпало. Но Боруто обещал Химавари. А если он что-то обещал или видел, что кому-то хуже, чем ему, сразу забывал свои чаяния и мчал на помощь, иногда во вред себе. Так отец воспитывал. И таким старался быть Каваки… точнее, они вдвоём, ещё будучи мальчишками, мечтали такими стать.       Так что никаких соплей и жалости к себе, никчёмному, которого отверг истинный Ян. Тут ещё разобраться нужно, точно ли они истинные, не напутали ли чего, и как с этим жить. В общем, хотелось поныть. Но и поглазеть на нингё тоже хотелось. Сикадай свою рыжую зазнобу не показывал, даже когда они жили первую неделю после свадьбы в доме Нара, а затем и вовсе отбыл в столицу. Друг навещал родные места в одиночестве, а на вопросы Боруто о том, как оно происходит, это самое, тем более с рыбьим-то хвостом, повторял своё обычное: «В жопу, мне лень отвечать». И на перешёптывания женатого Сикадая и незамужнего Боруто смотрели бы косо, если бы те не сидели подле своих отцов.       Нара Сикамару-сан числился правой рукой управляющего Удзумаки. Ленивый, как все нэкомата, любитель полежать на энгаве, воскурить что-нибудь, обмахиваясь двумя хвостами, и подремать в тенёчке при жаре или на солнышке, если дело происходило в прохладную погоду. Но умнее кота Небеса не видывали. Он и сейчас сидел на возвышении за плечом отца, кто распустил все свои хвосты, ей-ей павлиний веер! Может, за дальними ширмами и мамушка пряталась, очень может быть. Боруто не видел подробностей, но чуял по запахам, которые доносились сквозь рассохшиеся половицы и путались с дыханием сырой земли, дождевых червей, паутины и кротовых нор. Почву под домом выкладывали мелкими речными камешками и ракушками, чтобы ветер не поднимал пыль и не наносил её в комнаты, но старую гальку давным-давно замело грязью.       В зале приёмов, огромном и увешанном свитками с высказываниями из трактатов об искусстве управления миром, тлели курильницы с кедровыми маслами, и этот тяжёлый запах, стелящийся понизу, как надеялся Боруто, перебивал его собственный.       Он прильнул к щели между татами. С такого-то неудобного угла обзора попробуй сообрази, что ты видишь! Встречу послов он уже пропустил: промаявшись над словами Каваки, застал у ворот лишь опустевшие паланкины. Гости в нарядных вафуку успели проследовать внутрь. И теперь такой тяжёлой амброй Ян веяло в воздухе, что сердце Боруто застучало часто-часто. Ян были недовольны. Спорили. И только приличия не давали им вцепиться клыками друг в друга, как на рисунках, которые Боруто тайком подглядывал у Хатакэ-сэнсэя. Поди разбери, борьба это или ласки двух мужчин, мускулистых и с напряжёнными спинами и руками, но их захваты отчётливо напоминали болевые, пальцы вжимались в кожу до отметин, готовые вырвать куски мяса из сильных бёдер.       Боруто тогда так и не понял, нравится ему подобное или нет.       Но здесь не пахло совокуплением. Здесь пахло войной.       Но у Хи же были хорошие отношения с провинцией Каминари?       А после Боруто разглядел нингё, сидевшего посреди зала. У дальней стены на коленях застыли ещё двое: дама кицунэ, прячущая лицо за веером, и ещё один то ли тануки, то ли нэкомата, рядом с которым рослый Сикамару-сан казался тощим угрём. Только мех этого отдавал в рыжину.       А где охрана, где местная знать Конохи, хотя бы в лице лучших синоби-нэкомата: остальных Нара, изящных гибких Яманака и толстых Акимити?       Происходило явно что-то не то.       Боруто перевёл взгляд на нингё. Белые волосы, собранные на затылке. Никакого рыбьего хвоста, или его не видно под слоями уходящего в пол кимоно, которое казалось ливнем, убегающей водой. Боруто и не подумал бы, что незнакомец — нингё, если бы не плавники, росшие шипами из предплечий, жабры на шее, судорожно хлопающие на воздухе, и мерцающий блеск кожи, точно перламутр. От посла отчётливо несло водорослями.       Этот нингё хоть сумеет за себя постоять, если на него нападут, ради крови и плоти, ради бессмертия, которым так кичится морской народ?       — Мы ждали послов Каминари, — спокойно сказал Сикамару-сан, хотя в воздухе чуть ли не искры трещали. Но у Нара-сана даже хвосты не дёргались, а нэкомата обычно не удосуживаются скрывать своё презрение.       — Они почивают на постоялом дворе в сутках пути отсюда, — нингё улыбнулся, показывая акульи зубы. — Поспят и приедут. Немножко заслушались родных песен моря, — голос на миг достиг небывалых высот, в ушах Боруто зазвенело. Слышать было тяжело, но… чарующе. — Признаю, я слегка не сдержался при исполнении оных, но пусть Удзумаки-данна не переживает. Он обязательно увидится с послами Каминари. Попозже.       — Какие же у нас могут быть дела с провинцией Ото? — спросил Нара-сан.       Провинция Ото? Далеко в северных горах? Откуда родом змеи рю? Говорят, там самые красивые ущелья и водопады, говорят, там небо встречается с землёю, говорят…       — С вами, Нара-сама, никаких, — нингё бросил взгляд на спутников. — У нас личное дело к Удзумаки-данна. Ваш покорный слуга — всего лишь посол, со мною наш охранитель и уважаемая лисья сваха.       Кицунэ сверкнула глазами из-под веера. Шерсть её хвостов багровела, как кровь.       — Если Удзумаки-данна согласится вас принять в личном порядке, мы известим…       — Нара-сан, я сам поговорю, — отец поднялся на ноги. — Я знаю, зачем они здесь. Зачем использовали свои змеиные чары. И вот мой ответ — нет.       — С вашего позволения, Удзумаки-данна ещё не выслушал слов ничтожного посла, — ухмылка нингё свидетельствовала, что сам он себя ничтожным не считал. Откровенно упивался властью и издевался.       — На всё, что вы мне предложите, ответ будет «нет».       — На молодом господине Удзумаки, насколько мне известно, змеиная печать.       — Я знаю, как выглядит змеиная печать. Имел удовольствие лицезреть. Это круговая цепь фуин, что подавляет знак истинной пары. Уверяю, на молодом господине такого нету.       И Боруто подумал, что где-то видел такое: три запятые томоэ, как у отца на шее, только заключенные в круговые письмена. Но где?       — Возможно, её не успели завершить, молодой господин Пещер Рюти нетерпелив, — раздался голос лисицы. — Первый шаг — и на коже проявляется метка истинной пары, если она ещё не была проявлена в силу возраста. Второй — метка заключается в ограждающую цепь. Инь лишается своей пары, предназначенной судьбой. Не чувствует её, и его тоже не чувствуют. Инь становится наречённым наших правителей. Истинность, дарованная природой, перековывается в истинность змеиную. К тому же дети видели друг друга и потянулись друг к другу, это ли не знак судьбы?       — Сыну не доделали печать до конца, — ухватился за мысль отец. — Потому ни о каком сватовстве речи быть не может.       — Вы готовы это доказать? — семенящими шажочками кицунэ приблизилась к нингё, положила ему на плечо руку с ярко-красными когтями, такими длинными, что даже Боруто из своего укрытия разглядел. — Приведёте сюда молодого господина Удзумаки? Он неподалёку, или мой нос меня подводит? Быть может, вязь фуин вокруг метки есть, но цвета его кожи, вот её и не замечают.       Боруто лежал ни жив ни мёртв, боясь пошевелиться. Казалось, что его колотящееся сердце слышат все в зале. Как слышат и ледяной пот, текущий по спине.       Да когда же он встречался с господином провинции Ото? Он живых рю не видел! Мёртвых, впрочем, тоже. Это ошибка!       — Никому не дозволено смотреть на Инь благородного дома, — отрезал отец. Как будто Боруто когда-то держали в заточении женской половины! В его полусинобской семье юношей, невзирая на их положение, привыкли считать бойцами, а не трепетными фиалками. Тем более фиалка — цветок неискренности.       Кицунэ опустила веер, но за ним оказалось не лицо, а оскаленная лисья морда.       — Не стоит, госпожа Удзумаки, — прищурился нингё, и отец побледнел, услышав эту фамилию. Родня с затонувшего Удзусё? — Посол Ходзуки-сан запомнил сей тёплый приём. И всё доложит. А Удзумаки-данна тоже вспомнит этот разговор, и не раз. Когда молодой господин их дома начнёт меняться. Раз попав в жилы, змеиный яд никуда не денется. И ежели детки вошли в брачный возраст, без своего рю рядом юный Инь будет терять себя. Он станет превращаться в змею, медленно, исподволь, и если не соединить его с наречённым, обернётся в полоза. И разума лишится навек, и это необратимо. И всё одно под действием заклятия уползёт в земли Рюти. Этот зов уже в его крови, верно? Его тянет прочь из дома, за горизонт, и спросите куда, скажет, что на север. Так что думайте, Удзумаки-данна, думайте, не прогадайте.       Последнее слово было произнесено на высочайшей ноте. Нингё по имени Ходзуки-сан взмахнул рукавами, в воздухе соткались густой туман и хлопья морской пены, послышался шум волн, плач чаек и скрип вёсел в уключинах, а после морок рассеялся. Гостей в зале уже не было.