Вторая песнь

Зелье змеиное отыскать не сумею я,

Золото глаз на тебя поднять не посмею я.

Чешуёю загар —

Мне в осеннюю гарь

Уходить вслед за змеями.

«Невеста Полоза», Мельница

      Белая ворона заложила последний круг в небе и начала́ снижаться в глухом углу поместья, среди бамбуковых зарослей, с которыми годами безуспешно боролись. На глазах выросла в размерах, мягко приземлилась на три лапы, повернулась волчком, взметнув крылья, разбрасывая светлые перья, а после пернатый покров обернулся шёлком кимоно, вскинутые руки опустились, края длинных рукавов легли на траву, открывая разрумянившееся от ветра лицо Химавари.       — Ну что, далеко эти из Ото? — Боруто накинул ей на плечи карагину с моном Удзумаки.       — Послы твои как в тумане растворились, — Химавари опёрлась на руку брата и аккуратно обула ножки в запачкавшихся таби в окобо. — Или так далеко уехали, что не высмотреть. Ой, ой, нии-сан, мне страшно, а вдруг меня кто видел в небе? Мне ж нельзя!       Боруто вздохнул. Как он мечтал парить на крыльях! Полёт — это разве не окончательная свобода? Но куда там! Не похож он на Хюга, это Химавари в их породу. А он сбивает сестру с пути истинного.       — Наверх мало кто смотрит, мало кто разбирает, какие птицы там летают, — уверил Боруто. — Что-то ещё заметила?       — Дались тебе эти послы, всё равно ты б их не догнал и не поговорил, стали б они тебя слушать! — Химавари поправила перья в волосах. — Видела нянюшку Нацу-сан, прикорнула в сиреневой беседке. Как пробудится, как хватится, а меня нету! Ох, и крику поднимется! И Сарутоби-сана углядела, идёт к твоим покоям, сейчас тебя обкличется, так что ступал бы ты, нии-сан…       — А Каваки где? — осипшим голосом спросил Боруто.       Химавари стала очень серьёзной. Сошёл румянец с полосатых щёк, и улыбка от полёта растворилась без следа.       — Сколько раз этой Химавари-чан просить своего нии-сана… — она тронула его за рукав. — Нии-сан, пожалуйста, не пугай! Не спрашивай о Каваки-сане! Я никому не расскажу, только не спрашивай больше! Забудь о нём!       Боруто насупился:       — И ты туда же? Я всё могу понять, в нашей семье он нежеланный, приблудный. Но он тебе жизнь спас!       — Я помню, — кулачок Химавари комкал шёлк его рукава. — Я ему очень обязана…. Но давай прекратим о нём говорить…       Боруто закусил губу и вырвал рукав из её пальцев.       — Не обижайся! — воскликнула сестра. — Не расстраивайся! Я хочу, как лучше! Я помочь хочу!       — Ты тож считаешь, что мне надо держаться от него подальше?       Химавари мелко закивала.       — Я сам разберусь! Мож, скоро меня отсюда спровадят в чужую семью, всем на радость, и беспокоиться тебе больше не придётся. Только… — Боруто вдруг стало её жаль. — Пообещай, Химавари, если без меня выйдешь замуж, спуску своему Ян не давай! Не позволяй ему решать за тебя.       — Ещё бы! — вздёрнула нос сестра. Зажмурилась, и за её спиной из воздуха соткался призрачный чёрно-бурый лисий хвост. — За кого ты меня держишь? Я дочь управляющего провинцией Хи и лучшего синоби Курамы! Так что пусть муж сам боится! — и полушутливо зарычала.       Спустилась ночь, зажглись каменные фонари-торо в саду, ветер принёс прохладу с далёких гор, и намаявшаяся от жары земля задышала полной грудью. Стрёкот цикад сменился пением сверчков, расцвёл душистый горошек, и его дурман разлился в воздухе.       На востоке вскарабкалась на небо луна, огромная, рыжая, как мандарин, и кажется, такая же сладкая. Ещё чуть-чуть, и зацепится за верхушки деревьев или покатится по крыше кухни. Словно не настоящая, а нарисованная художником, таким как Яманака Сай-сан или отвратный Инодзин.       Боруто остановился у распахнутых сёдзи, облокотившись на опорный столб. Луна завораживала, манила рыжим лисьим хвостом, и непременно в дивные северные земли. На сердце стало тяжко. Он сморгнул, сбрасывая наваждение, прошёл в покои, уселся у дальней стены и негромко позвал:       — Сарутоби-сан!       — Чего ещё? — проворчали из-за стены. — Ты, малец, и так заставил меня полдня побегать по всем закуткам. Вечно куда-то пропадаешь.       — Учусь у тебя, — не остался в долгу Боруто. Сарутоби-сан был ему как старший брат.       — Поговори мне ещё, корэ!       В комнате Сарутоби-сана ярко горел напольный фонарь под прямоугольной бумажной ширмой, и Боруто видел тень своего ёдзимбо на стене: взъерошенные волосы и обезьяний хвост.       — Я и хочу поговорить! Сарутоби-сан, а каково оно — любить?       За стеной закашлялись.       — Ты это к чему, неслух?       — Ну вот ты… любил когда-нибудь? Как ты понял, что любишь? А истинную пару встречал? А если б ты влюбился в кого-то выше по положению?       — Ты мне это брось! Ты на что это намекаешь? И чего это моё положение низкое, я внук прежнего управляющего Хи, так-то! — Сарутоби-сан в раздражении отправился гасить фонарь, шлёпая по полу босыми ногами. Его тень на стене выросла, словно он стал великаном, задрожала, не умещаясь на бумажном полотне, а после свет померк. — Или тебе так здорово по лбу прилетело?       Боруто тронул свежую повязку на голове. Шейный платок, которым перевязал рану Каваки, был брошен в крайний сундук. Перед тем на мгновение Боруто ткнулся в ткань носом, вдыхая всеми лёгкими приятный талый запах, морозный такой…       — Спи, день был долгий. Не дорос ещё меня уму-разуму учить, корэ!       Воцарилась тишина, если не считать хора ночных насекомых. Боруто остался на полу, раздражённо сопя. Он запутался, и в голове кипел такой сумбур, какого там отродясь не водилось. Может, потому и виски заломило, или чересчур насыщенно пахло жженными лепестками сухих хризантем для отпугивания москитов.       Со стороны Сарутоби-сана донеслось мерное сопение. Заснул. Сикадай поделился как-то, что когда встречаешь истинную пару, сразу это распознаешь, как он распознал своего Юки Рёги-сана, но Боруто совсем-совсем ничегошеньки не понимал!       Луна тем временем поднялась выше, облекаясь в благородное серебро. Её свет затягивал в лживые сны, в зеркала, тени и отражения воды. В миры, где всё — обман. Косой луч добрался до угла, где застыл Боруто, которому отчаянно не хотелось двигаться, чтобы даже дойти до футона. Так и сидел бы в одной позе, не зная, что делать, о чём думать, не разбирая, явь вокруг или грёзы. Чуткие уши уловили убаюкивающее шипение, или это померещилось, но странным образом стало спокойнее, сонливее.       — Боруто… — шёпот тихий, словно шелест ветра в тростнике.       — Каваки? — подскочил он. Чужая тень легла ему под ноги: Каваки стоял на лунном луче, точнее, на залитой серебром энгаве.       — Поговорим?       Боруто кивнул и бесшумно выскользнул в ночь, как был босиком, в небелёном ночном юката.       Каваки жил за Верхним Прудом. Когда-то туда прилетели гнездиться чёрные лебеди, и домочадцы, вместо того, чтобы подрезать им крылья, соорудили домики: кособокие деревянные постройки, чтобы пара птиц, каждый год возвращаясь из тёплых краёв, выводила на Верхнем Пруде птенцов. Так и повелось. Пернатых подкармливали на ближних мостках, а за лебединые домики никто не ходил, чтобы не пугать птиц, потому и Каваки оказался на отшибе.       Его энгава, начищенная до зеркального блеска, мерцающая в неверном лунном свете, словно наполненная водой, нависала над прудом, так что можно было свесить вниз ноги и окунуть ступни в студёную волну, особо приятную после жары. Резные тени от нависшей над ротанговой крышей ивы падали на половицы. Ивы эти, в изобилии росшие вокруг, даже в летнее пекло стояли свежие, и весной раньше других деревьев одевались в зелёные облака, и осенью держались дольше, порой и в сезон Больших снегов заиндевелой бирюзой выглядывая из-под сугробов.       А ещё они очень хорошо скрывали от посторонних глаз.       Под ивою клянутся в любви.       Ива — символ стойкости и долготерпения.       Плакучая ива — дерево слёз.       Почему всё так переплетено и запутано?       Скрипнули доски под уверенными шагами. Каваки принёс тайяки, свои любимые. Или он их полюбил, потому что когда-то давно Боруто ими его угостил? Воспоминания путались, терялась ясность мыслей, Каваки словно был рядом всегда… но когда-то ведь его не было…       Боруто откусил кусочек печенья. Пропечённое тесто вкусно хрустело, а начинка из тёртых прошлогодних юдзу горчила.       — Лунный свет тебе к лицу, — шепнул Каваки. — Ты словно серебришься… как божественная лиса.       — Божественная?       — Тэнко. Те, кто достиг возраста в тысячу лет, и с каждым годом у них появлялись серебристые шерстинки в хвостах. Сякко — красные лисы, самые обычные.       Боруто вспомнил госпожу Удзумаки. Назвать её обычной язык не повернулся бы.       — Куко — воздушные, умеют растворяться в воздухе и парить на семи ветрах, Рэйко — лисы-призраки, вселяются в других разумных, Ногицунэ — дикие, несмышлёные, как животные. Есть ещё Бьякко — белые лисицы со снопами в лапах, посланницы богини Инари, и их иноземные родичи — чёрные Гэнко. Такие, как семья Ли. А вы с Удзумаки-данна — явно кицунэ из рода Тэнко.       Боруто фыркнул совершенно по-лисьи. Научился у отца.       — Мы Дзинко. В нашем клане много мужчин и Ян, управляющих лисьими чарами. Хватит меня поучать. О чём поговорить хотел?       Каваки присел рядом, касаясь воды ступнями. Боруто посмотрел вниз, ловя их отражения и неподалёку — дрожащий на глади диск луны. Сейчас поднимется ещё выше, и можно будет коснуться её ногой.       — Ты разве меня не звал, гикёдай?       Боруто отрицательно покачал головой. А может, и звал. А может, истинные и читают мысли друг друга, чувствуют пару на расстоянии. Он прикрыл глаза, пытаясь нащупать эту связь, но не нашёл ничего.       — Но поговорить правда надо, очень надо, даттэбаса! — выпалил он.       — Переживаешь насчёт сегодняшних послов? — нахмурился Каваки. Ива бросала на его лицо тени, полосатые, как хвост тануки. Опять со страшной силой потянуло зарыться в густой мех пальцами, но быть так близко к другому не положено!.. Но… но…       — Не переживаю я, — отмахнулся Боруто. — После обеда отец вызвал меня на беседу. Так и сказал, мол, знаю, что ты подслушивал, и вроде как не боись, эт всё ошибка, ты останешься с нами. Даже за рану не отругал.       — Как самочувствие?       — Лучше всех, — Боруто поправил повязку. — В общем, никуда меня не отдадут. Планов таких даж нет. Да, страшно стало чуть-чуть, но потом я понял, что всё — ошибка, не видал я никаких рю, и печатей на мне нет.       Воцарилось тишина. Боруто в раздражении махнул хвостом, отгоняя москита. Перевернул правую ладонь, вытянул перед собой. Ромб по-прежнему не окружали письмена фуин. Обычная метка истинности.       Обычная?.. Но это ли не самое сокровенное? Метку не показывают, если только она не на видном месте, где уж никак не спрятать.       — А вдруг тебе понравится этот молодой господин рю, ты такого не предполагал? — вполголоса спросил Каваки. — А вдруг тебе будет хорошо в провинции Ото?       Боруто вздрогнул, замирая под серым внимательным взглядом. Каваки видел его насквозь. Что-то покровительственное в нём сквозило, и заботливое, и надёжное, и такое тёпло-мягкое, что Боруто потупился, рассердился на себя за смущение и снова упрямо вскинул голову, ощущая, как краска предательски заливает щёки.       Такое и раньше случалось. Когда посреди их возни возникала странная неловкость. Боруто и пугали эти мгновения, и хотелось задержаться в них подольше. В каждом из них.       Как сейчас. Когда даже воздуха глотнуть страшно.       — Не поеду я туда, — Боруто всё-таки отвёл взгляд. — Хочешь от меня избавиться? Не надейся!       — Ты подумай…       — Тут и думать нечего! И вообще, откуда ты всё-всё пронюхал? Про послов и про Ото?       Каваки криво ухмыльнулся:       — Я со слугами знаюсь лучше, чем с господами. А слугам известно всё.       И Боруто гордо вскинулся, чтобы показать, что он нисколечко не хуже. И громко разгрыз тайяки, промямлив с набитым ртом:       — Я о другом поговорить хотел. Об этом, — и ткнул правой рукой по направлению к Каваки, будто приглашая его на рукопашную схватку. Стойка Белого Ворона Хюга.       Каваки отшатнулся:       — То есть тебя ЭТО тревожит больше, чем то, что тебя сватали чужаки из Ото?       — Да плевать мне на чужаков из Ото, ттэбаса! Отец ж сказал, что не согласится! И ты… ты тож не отдашь, да? И ЭТО, по-твоему, не важно? Покажи мне свою!       — Бестолковый гикёдай, отстань! — Каваки спрятал руки за спину. — Мы всё забудем, ты и я. Потому что ничего путного из этого не выйдет.       — Тогда я не понимаю! — вскочил на ноги Боруто. — Зачем вообще надобны метки и истинность? Если я тебе не нужен, если ты мне не нужен, то смысл во всём этом? Каваки! Не молчи!       Но тот ни слова не проронил, отступая в тень. Отражённый от воды переливающийся свет луны и свет фонаря-торо, горящего в саду, бликами ложились на его высокую сгорбленную фигуру. Будто Каваки становился зыбким, как туман, а Боруто не мог его удержать. Как ему стать таким, чтобы с ним хотели остаться?       — Каваки! Или ты видишь во мне брата? И потому тебе даж сама мысль, что мы… может быть… пара… противна? Да? В этом дело? — они стояли на энгаве над бегущей водой в неверном свете, и оба дрожали. — Прости, я тебя родственником не видел никогда… Гикёдаем — да, но не таким, как Химавари… Ты всего пять лет с нами… Ты для меня мальчик, которого привели однажды, спасли… мальчик, ставший самым близким… с тобой весело… ты знаешь меня, как никто, — голос сорвался. — Каваки… Я тебя… Ты мне нужен. Я без тебя… плохо мне, вот! И когда я сегодня увидел… метку… Всё так сложно, столько открытий за день, но мне оно показалась таким правильным. Будто так и должно быть. Ты ж… с тобой время незаметно летит, и хочется ещё и дольше. Ну как объяснить? И мне в голову пришло, что если эт исчезнет, если ты исчезнешь, я не знаю просто, как мне жить…       — Чушь ты мелешь, — пробормотал Каваки. — Не мучь меня, мне тоже муторно.       — Но ты знал? Знал? Ты чувствовал? Всегда чувствовал во мне истинного? Потому в детстве и пытался... внимание вызвать?       — Я не про то…       — А я про то! Или дело в змеиной печати? Может, мне её правда поставили? В Змеиный день, десять лет назад, как рассказал после обеда тоо-сан… — Боруто повернул ладонь, рассматривая рисунок. — Может, ограждающие письмена не заметны, но они есть? Потому наша связь подавляется магией рю? Потому я не ощущаю тебя, как до́лжно, а ты — меня?       — И пускай так и остаётся, — взгляд Каваки становился всё тяжелее. — Чтоб мы с тобой не были истинными, чтоб ты забыл этот день напрочь. Жить без пары можно… если не знаешь, что это такое. А мне лучше уехать на границу, завтра же соберусь, и лучше погибнуть там. Ты не плачь особо. Лови каждый миг. Присмотрись к новой жизни, вдруг она не такая уж поганая?       Внутри Боруто всё похолодело:       — Ты чего такое несёшь? Да как тебе это в голову взбрело? А ну не смей! Не решай за меня!       — А сам-то всегда за всех решаешь! — не выдержал Каваки. — Мнишь себя разнесчастным, непонятым, а ведь твоей судьбе завидуют! Цепляешься к окружающим со своими идеями и не видишь, что у них другие. Плюёшь на себя, думаешь, что по тебе плакать не будут, и потому творишь всякую дичь. Вот и я поступлю так же и…       — Ты по жизни так поступал! Ничем не лучше меня!       — Вот и забудь меня!       — А вот и не забуду!       Каваки вцепился пятерней в жгут мотодори на макушке.       — За что мне это? Спокойно же жили, чего ты на́чал с этой истинностью… Почему не хочешь сделать вид, что ничего не было?       — Я хочу! — топнул ногой Боруто. — Но может… я уж вырос, а?       — Что, так не терпится стать взрослым? Давай, вперёд, у тебя, оказывается, жених есть!       — А вот и пойду, если ты, тануки, совсем не похотливый тануки!       — Дурак, — беззлобно бросил Каваки.       — Сам дурак!       — Я думал, кицунэ мудрее.       — Ты думал давеча, что я красивый, как лисы Тэнко!       — Ну вот коварный — точно.       Оба выдохнули. Кричать на весь сад, наверное, не стоило — их могли услышать.       — Не уезжай… — попросил Боруто. — Никто ж не гонит. Или ты от меня бежишь?       — Я в край запутался, от кого… — Каваки отвернулся к пруду. — Удзумаки-данна меня спас, ооку-сама привечает… А я в отместку порчу судьбу их сына. Гикёдай, ты главное запомни. Тебе ничего не грозит, ни здесь, ни в Ото, верь мне! Что бы ни случилось… Я тебя оберегу.       — Тогда не уезжай! — Боруто потёр щёки. — Как ж сложно… Каваки, слушай, давай завтра, как обычно, до рассвета возьмём лошадей, поедем в Коноху. Будем помогать ставить палатки к Обону. Или в лес, как раз ягода поспела. Я буду вести себя как прежде, правда-правда! Ты не уедешь? — воскликнул он отчаянно, так как Каваки не отвечал. — Не уедешь же? И не говори никогда, что умрёшь, эт страшно, так нельзя! Не смей меня оставлять!       — Опять всё я да я, — рывком повернулся к нему Каваки.       — Я обещаю, что забуду этот день! — запальчиво выкликнул Боруто.       — Не забудешь уже.       — Забуду! Проклятая метка! Лучше без неё! А если я её срежу, всё исправится?       — Дурья башка… — начал Каваки, но Боруто, всегда очень шустрый, подскочил к нему, срывая с его пояса танто, и полоснул по ладони.       — Ты что творишь! — перепугался Каваки. — Нельзя её повреждать! — выбил танто из рук Боруто, но ладонь уже немела, и тонкий порез поперёк ромба, совсем несерьёзный, превратился в красную ниточку, а после молниеносно напитался кровью. Та выходила точками, собиралась в сложенную лодочкой ладонь, как дождевая влага наполняет полое бамбуковое коромысло содзи, а то опрокидывается, стуча по камню и выливая воду.       — Гикёдай… — Каваки рухнул на колени, держа раненую руку Боруто в своих больших руках. — Ты что наделал… Печать не завершена, яд в ней свернулся, но не исчез, а ты сорвал нарыв.       — Что?.. — не понял Боруто. Могильным холодом веяло от кисти, и онемение ползло вверх от запястья к локтю, плечу, сердцу. Перед глазами заплясали чёрные мушки.       — Боруто! — звал Каваки. — Боруто, смотри на меня. Боруто!!       Мир закачался. Боруто показалось, что из-под окровавленной ладони проступают сияющие письмена фуин. Каваки потянулся к его ладони, слизывая кровь, прижимаясь губами к ране плотно-плотно.       В ушах зазвенело. Вдохнуть полной грудью не получалось. Паника Каваки передалась Боруто. Рука не ощущала касаний брата. Каваки отвернулся, сплёвывая чёрную кровь.       А после Боруто увидел потолочную балку. И больше ничего.       — Боруто… — голос был тихим, мягким. — Боруто…       Всё качалось, кровь колоколом била в ушах.       — Мой Инь, пахнущий солнцем… Прости… Мой яд попал в твою кровь. Я не хотел этого. Теперь уже ничего назад не вернуть…       Ощущение и привкус родниковой воды обволакивали. Боруто чудилось, что он лежит на дне горного ручья. Глаза его оставались закрыты, но перед веками точно волны колыхались. Шёлковый рукав лёг на лицо, прохладная ладонь невесомо прошлась по волосам, по испуганно прижатым ушам.       Очень захотелось открыть глаза. Но так сложно… так лень… вот бы и дальше плыть по течению в безвременье.       Боруто разлепил ресницы, и из тьмы проступили золотые, горящие в ночи глаза. Змеиные, немигающие. Они стали огромными, заполняя собой весь мир, и губ что-то трепетно коснулось…       — Боруто.       Раскачивание прекратилось. Боруто наконец глубоко вздохнул, закашлялся.       — Как ты?       Он пошевелился. Чувства возвращались, словно тело из невесомости опускалось на бренную землю, наливалось тяжестью и сдавливалось оковами плоти.       Боруто обнаружил себя лежащим на энгаве. Головой на коленях Каваки. Тот вытирал ему мокрый от пота лоб рукавом.       Что-то промычав, Боруто скосил глаза на полосатый узор его юката. Линия светлая, линия тёмная, сменяют друг дружку, и не разберёшь уже, где какая, и какой Каваки настоящий.       А поцелуй… Был ли, привиделся ли? Боруто коснулся кончиками пальцев губ.       — Я… — прохрипел он. — Я уснул?       — Потерял сознание от яда рю. Не бойся, я его отсосал. Кажется, успел.       Боруто поднял руку с повязкой на ладони, проворчал:       — Что за день такой, живого места нет…       — А кто в этом виноват? — грустно хмыкнул Каваки. — Что за привычка чуть что, вредить себе? Не бойся, там всё по-прежнему… должно быть. Я не уверен…       — Спать хочется… — пробормотал Боруто.       — Спи, я побуду на страже твоего сна.       — А Сарутоби-сан…       — Он не проснётся до утра, луна будет навевать ему самые сладкие грёзы…       — Откуда ты столько знаешь? — зевнул Боруто, скатываясь в дрёму.       — Я ж на границе с Ото служу, а ты всегда забываешь. Чего я только не повидал… Однажды меня чуть не сосватали с одним Ооцуцуки.       — Брешешь! Они ж… Они ж к микадо приближены!       Каваки тихонько рассмеялся.       — Не покажешь свою метку?       — Нет.       — Назовёшь меня своим солнечным Инь?       — Назову тебя дуралеем, каких свет не видывал. Спи уже, разбужу затемно и провожу в твои покои.       Но Боруто не слышал окончания фразы.       Каваки исчез на следующий день, по своему обыкновению не попрощавшись — не любил расставаний. Боруто обижался ровно до обеда, а после понял, что остаётся только ждать.       Послы Ото больше не являлись. Сарутоби-сан ничего не выпытывал, зато Боруто пуще прежнего клянчил у него уроки искусства синоби и не отлипал ни на шаг. И в додзё под присмотром Хатакэ-сэнсэя изводил себя, потому что глупый Каваки может сколько угодно убеждать, что защитит его, только куда там, если Боруто — вот он, здесь, а Каваки — где-то за тысячи и мириады кэн.       В жизни следует полагаться лишь на себя.       Пролетели лето и яркий Обон, когда демоны, призраки и мёртвые неделю ходили между живыми. Настал сезон Созревания риса, и в токонома поселились букеты из «семи трав осени». Но золотые краски ещё не брызнули на листву, и зима не дышала холодом, и дни стояли тёплые, только небо будто опустилось от тяжести хмарых облаков, и ветра задували сильные, пронизывающие, выстужающие до последней нитки, пригибающие пихты и тонкие сливы к земле.       Днями падали яблоки с ветвей, а вечерами — звёзды с небосклона. Боруто теперь подолгу не засыпал, мучимый разными мыслями, и никак не мог выбросить их из головы, а ведь жил раньше без всего этого, и хорошо жил! Если летом светало рано, и сумерки наполнялись трелями птиц, сейчас солнце долго не показывалось из-за горизонта. Боруто смотрел в темноту и всё представлял, как вернётся Каваки… а что дальше? Просить у родителей дозволения на свадьбу? Они Каваки не привечают, так что не согласятся, а брат заявил, что не хочет ничего менять, его устраивает незамутнённая дружба. Хотя… в той сумбурной беседе они не называли вещи своими именами и не касались главных тем, будто боясь что-то разрушить. Да и смущало это жутко.       Ну и ладно, проживёт Боруто без любви. Да и какая любовь, о ней разговора не шло! Нау́чится видеть в Каваки не чужого мальчика, а родного брата. Так будет правильно.       Забывался Боруто на излёте ночи, странными отрывочными снами, в которых шипели змеи и золотые глаза смотрели неотрывно то с диска луны, то из зеркал, то со дна пруда. Змей Боруто и наяву встречал часто, они его не пугали, но сейчас… они смотрели долго в глаза и уползали, всегда на север, оборачиваясь и словно зовя за собой.       Каваки не присылал писем. И с каждым прожитым днём без него становилось всё тоскливее, и душа рвалась навстречу, да только куда? Быть может, это Боруто следовало написать брату стихотворение на подходящей по цвету бумаге, с символичными строками, но он в поэзии был не силён.       В такие ветреные дни ранней осени у мамушки подошла её пора. Всё случилось тихо, по заведённому распорядку, Боруто и Химавари раньше, будучи детьми, даже не догадывались о происходящем.       Мамушка отправилась в уединение в дальние покои за красильней, где все запахи перебивались. Отец бывал у неё ночами, днями всё-таки являясь перехватить что-нибудь на кухне и изучить бумаги с неотложными прошениями. А для ведения хозяйства из столицы явился дедушка Хияси с челядью — он получил при дворе место, принадлежавшее ранее Хюга Хидзаси-сану, а до смерти своего брата дед жил в клановой усадьбе на вотчине предков, в Конохе. Мамушка из родных краёв, например, и не выезжала вовсе.       Поместье заполонили белые вороны Хюга. И домочадцы ходили по струнке, и Боруто и Химавари вели себя прилично, как вышколенные юные господа.       На третий день пребывания дедушки пришло приглашение на семейный ужин. Под ложечкой неприятно засосало.       Павловниевый павильон, где любил останавливаться Хюга Хияси-данна, по такому случаю задрапировали тяжёлыми лиловыми полотнами, которые не пропускали ни единый звук. Дядюшка Хюга Ко-сан разливал деду и сидящему напротив отцу осакэ в отёко, донышки которых были расписаны цветками клевера-хаги. Здесь же находилась тётушка Ханаби-сан, единственная, прибытию которой Боруто радовался до Небес. Всегда рьяная и непосредственная, с волосами до пят, собранными в хвост-суихацу, как причесывались в годы Хэйан, и одетая в рубашку дзюбан, заправленную в юбку косимаки, сейчас она была сама учтивость. Подала на низкие столики мужчинами нарезанное сасими и уселась в тёмном углу за спиной дедушки. Но и оттуда подмигнула Боруто, и тот, улучив минутку, подмигнул в ответ. И еле удержался, чтобы не почесать защекотавший вдруг локоть.       — Садись, сотомаго, — строго сказал дедушка. Суровый, с волосами, тронутыми седыми перьями. Ему не было нужды кричать. Его тихий голос призывал к порядку хлеще розг.       Боруто присел чуть в стороне, в позе сэйдза. Напротив замершего с осакэ дядюшки Ко-сана. Так что вчетвером они образовали правильный квадрат. Почтительно поклонился и застыл.       — Вижу, подрос с нашей последней встречи, — заметил дед. От него пахло благовониями от моли.       — Дети растут очень уж шустро, помедленней бы, — усмехнулся отец, пряча улыбку за отёко. Его волосы лежали в лёгком беспорядке, будто аккуратно перетягивать низкий хвост ему оказалось недосуг… а может, на самом деле недосуг. Его запах лесного пожара напоминал об осеннем суховее, что не нанесёт увечий, а обережёт от бед. И Боруто оттаял, выпрямляясь. Отец одним только запахом умел подбодрить. А ещё от него тянуло сладковатым мускусом, разбирать который было бы неприлично. Потому что это — только между родителями, и это только мамушкино, и только для отца.       — Соглашусь, Удзумаки-сан, шустро, — дедушка поставил отёко на столик. — Он уже достиг брачного возраста.       Боруто навострил уши. С самого начала ему не хотелось идти сюда, и не зря. Что же, отныне с ним только и будут говорить, что о браке?       Не собирался он замуж!       Фыр!       Разве что насчёт Каваки подумал бы... наверное.       Опять зачесался правый локоть, причём нещадно. Да что такое? Он же не переел недозревших юдзу? Горько-кислых, напоминавших вкус тех тайяки, которые он ел при расставании с Каваки. Надеясь воскресить воспоминания и понять, касался ли Каваки его губ… Это же было? Или нет?       Но от переедания юдзу сыпь на коже — крапивница — выступала лишь в далёком детстве. А сейчас-то чего так чешется?       — Я присматривал ему Ян из Ооцуцуки, — продолжал между тем дедушка, — клан очень, очень высокородный, и у них должок предо мною с тех пор, как молодой господин Тонэри сватался к моим дочерям, а оказался легкомысленным повесой. После того, как Ооцуцуки так осрамились, они уж верно не отказали бы. Но меня опередили.       — Почему ж, никто не опережал, — возразил отец.       — Разве? — дедушка бросил пронзительный взгляд на Боруто. Его глаза видели слабо, но казалось, смотрели прямо в душу, различая любые тайны, всё скрытое, чего даже самым зорким не углядеть. — Мусумэ-сан, зрение у меня уже не то, прочти письмо, кое отправила мне старшая дщерь. Как только её состояние войдёт в рамки приличия, я уверен, она мне лично то же повторит. Удзумаки-сан, ты достаточно облегчаешь её муки?       — Ежели у вашей дочери есть недовольства, она выскажет их вам, ёфу-сама, — холодно ответил отец.       Боруто едва успевал переводить взгляд, стараясь не слишком вертеться, чтобы не портить невоспитанностью позу сэйдза. При нём такие откровенные разговоры раньше не заводили. Признали повзрослевшим или что-то ещё переменилось?       — Мусумэ-сан, — повелел дедушка.       Тётушка Ханаби-сан кивнула, развернув бумагу и принявшись читать вслух. В иносказаниях и витиеватых фразах, в несомненно красочно построенном тексте с вкраплениями стихосложения мамушка просила распустить слухи о якобы намеченной помолвке Боруто с одним из Ооцуцуки, тем самым оградив его от свадьбы с сыном управляющего провинцией Ото.       — Я уже отказал управляющему Ото, так что во вранье нет нужны, — перебил отец. Казался спокойным, но желваки ходили под кожей. Боруто захотелось стать маленьким и незаметным. Но приходилось держать спину прямо, не чесать руку и не ляпать непочтительности.       — Отказал? — покачал головой дедушка. — Кто так ведёт дела? Впрочем, я знаком с управляющим Ото, он тоже личность весьма престранная, вероятно, ему и по душе таковая прямота. Но не верь ему, никогда, в простых словесах он запутает тебя, как в ловчих тенетах. Я встречал его на прошлогодней церемонии назначений на должности. И коли тебе, по всегдашнему обыкновению, не нашлось места в списках назначений, то он от предложенного отказался. Поговаривают, ему больше по нраву якшаться с магией. И ты ведаешь моё отношение ко владениям Рюти, ко всем рю, ведаешь, что постигло Утия.       Клан Утия? Боруто слышал о них краем уха. Не менее могущественные тэнгу, только не белые во́роны, и не простонародные серые воро́ны, а чёрные. Они вроде погибли. Так зачем их вспоминать?..       — Ещё как ведаю, — хвост отца стегал из стороны в сторону, и Боруто видел в воздухе остаточные следы движения, как будущие призрачные хвосты. Девять. Высшая мощь и сила кицунэ. — Этого не повторится.       — Разумеется, ты не допустишь повторения, — лицо дедушки ожесточилось. — Потому как на сей раз под угрозою мой дом. Моя старшая дщерь. Моя внучка. Мои тэнгу, за которых в ответе ты. Вы носите мон Удзумаки, но не забывай, что Удзумаки здесь только ты и Боруто, остальные — Хюга.       Да что происходит? Нет, Боруто знал, что его не слишком ценят из-за лисьей породы, так ярко в нём, дитя двух начал, проявившейся, но о чём сейчас дедушка говорит?       Тётушка Ханаби-сан из-за его плеча кивнула поверх раскрытого письма матери. Мол, держись, племянник!       — Я всё сказал, — отрезал отец.       — А я не буду лебезить пред старым змеем и не буду искать с ним встреч, ежели он в ближайшее время соблаговолит выползти из своих пещер и посетить Киото. Лукавить мне не к лицу. Убеждать его ложью о помолвке юного Удзумаки, скажем, с молодым господином Момосики — я не стану, он раскусит меня. И вывернет всё в свою пользу. Видят Небеса, я желал бы союза с Ооцуцуки, но и моя внучка уже обещана, не так ли? Сыну твоего какого-то негодного сослуживца синоби. И мне остаётся довольствоваться лишь состоявшимся браком Нэдзи с химе Ооцуцуки.       Боруто нахмурился. А Каваки, приёмный сын… не участвовал ли он в таких же… свадебных планах?       И где он пропал?       Но метка молчала… Или её сковывала змеиная печать?       Боруто неловко подвернул руку, чтобы ткань рукава скользнула по локтю и хоть чуть-чуть уняла зуд.       — Отоо-сама, позвольте! — воскликнула вдруг тётушка Ханаби-сан, спохватилась и закрыла лицо злополучным письмом, сложенным правильными складками. — Онее-сан упоминала ещё, что боится превращения Боруто-куна в неразумного полоза! Внемлите просьбам онее-сан! И моим просьбам! И моим страхам! Объясните всё Ямата-но Оротимару-данна, пусть его старший сын снимет печать! Ведь я верно понимаю, сватается старший сын?       — В письме, которое передал посол Ходзуки-сан, значилось, что метку покусился оставить старший сын, — кивнул отец. — Молодой господин Мицки, на гэмпуку получивший имя Лог.       — Старушьи сказки, — отмёл дедушка. — Не наблюдал я в своё время, чтобы змеиный нареченный, он же последний Утия, превращался в змея.       — Его крылья стали чешуйчатыми, как драконьи, — отец потёр затылок и шею. — Так что не сказки. Но Сай, которого тут назвали негодным, ищет средство от этой напасти. И Сикамару тоже. Боруто не о чем тревожиться.       — Но я помню и другую сторону вопроса, — дедушка откашлялся в кулак. — Бедствия. Если змеиного наречённого не выдадут, кара падёт на провинцию Хи. Землетрясения, засуха, неурожай и мор. К таковому ты готов? Этого ты желаешь допустить? Я считаю, медлить нельзя. Надобно отправить посыльного в Ото с нашим согласием. И коли ты не сделаешь, я сделаю. Сегодня же.       — По какому праву, ттэбайо? — зарычал отец.       — По праву того, что он мой внук, разве нет? — каркающе ответил дедушка. — Что скажет сам змеиный наречённый?       И все уставились на Боруто. Отец — подбадривающе, тётушка Ханаби-сан — с испугом, дядюшка Ко-сан — сочувствующе. И очень строго — дедушка.       — Я… — у Боруто пересохло в горле. — Ваш внук не согласен, оодзии-сама.       — Ты, сотомаго, не думаешь о себе. Мне докладывали о твоей склонности к самоуничижению, самоуничтожению. По молодости мы все таковые — не видим ценности собственной жизни. Но жизни окружающих, ради коих ты зачастую жертвовал многим, для тебя не пустой звук. Те замерзающие в пургу рыбари, которым ты воровал одежду из поместья, пока тебя не поймали с поличным. Тот немощный торгаш Охаги, прошение на перестилание крыши чьего матия ты выложил пред отцом, зная, что получишь нагоняй за то, что сбегал в Конохагакурэ но Сато. Дикий пёс, которого вы с моей внучкою выхаживали в дальних покоях тайком от слуг.       Покои те принадлежали Каваки. И это он им с псом помог. Но Боруто не помнил, чтобы делился своими приключениями с дедом. Точнее, догадывался, откуда тот узнал… Все слуги происходили из многочисленного клана Хюга…       За каждым шагом Боруто наблюдали… А он сам не путал ли следы, не прятался ли, переняв необходимые умения у Сарутоби-сана?       Все всё знали. Но вот так получить правдой по лбу?       — Мне продолжать? — хмурился дедушка. — Ради Химавари и её счастия… Как ей выходить замуж, коли в отказе от женитьбы будет замаран и её старший брат, и вся семья?       Боруто скрипнул клыками. Распушил бы хвосты, но кого его несчастные четыре испугают?       — Химавари вы б не заставляли, оодзии-сама! — вырвалось у него. — Химавари вы любите, а меня нет, я не получился! — и с облегчением расчесал руку через слои кимоно.       — Что там у тебя? — осадил дедушка. — Что с рукою, сотомаго? Покажи!       И Боруто непонимающе завернул рукав. И обомлел. В свете напольных фонарей переливалась белая чешуя на локте.