Итог

Удержи меня,

На шелкову постель уложи меня.

Ты ласкай меня,

За водою в ночь не пускай меня,

Не пускай меня, не пускай меня, не отпускай…

...удержи меня…

      

«Невеста Полоза», Мельница

             Путь предстоял неблизкий. В повозке из плетёного тростника, изнутри обитой шёлком и серебряной бумагой, Боруто сопровождал только дядюшка Ко-сан. Отцу опять было некогда — он руководил обозом, приветствовал подведомственных селян, договаривался с послами Ото, но глупо на это обижаться — отец нёс на плечах огромный груз, и сыну надобно бы помочь ему, а не навязываться со своими заботами.       Если для благоденствия Хи нужен брак сына управляющего с молодым господином Ямата-но, кем бы он там ни был — старшим или младшим — Боруто готов.       А через несколько лет можно сбежать. Или через дедушку выйти на самого микадо и подать прошение о разводе.       В первый день пути мимо проплывали места, которые Боруто уже минул не так давно… в сопровождении кого? Живого Каваки? Собственных грёз и заблуждений? Привидения? А после дорога стала забирать в горы, и потянулись незнакомые долины, такие узкие, что отроги едва ли не смыкались над головой, и было свежо и влажно от падающей воды. Встречались распады и обрывы, поросшие берёзами, лиственницами, орешником, ежевикой и кацурой, роняющей золотые листья и распространяющей карамельный запах. Погода стояла переменчивая: то болезненно палило солнце, то набегали тучи, смеркалось, и шёл дождь.       Они оставляли еду в качестве подношения в придорожных святилищах и кланялись дальним храмам. Ели печёный ямс и пили простую дождевую воду, собираемую в широкие листья. Когда не получалось найти приличную гостиницу рёкан на ночь, расставляли палатки, расстилали скатки одежд, под головы клали связки соломы, перетянутые поясами. И тогда Боруто зажигал бумажный тётин и открывал одолженные у сестры листы бумаги, сшитые в тетрадь красными шнурами и исписанные сказками моногатари. Химавари их обожала. И не счесть там было случаев, когда умерший возвращался с того света и пугал родных, или втирался к ним в доверие, а после убивал, или откровенно нападал. И каждая сказка заканчивалась плохо. Наивных героев заманивали в несуществующие миры, удерживали обманом и отпускали только умирающими или ослабленными.       А Боруто что же, стойкий духом, раз не поддался? Или всё-таки поддался? Или…       Или не случайно Каваки погиб на Обон, когда мёртвые приходят к живым, и потому остался на этом, Ближнем берегу, а не на Дальнем?       И как теперь жить… если Каваки нет… не увидеть, не поговорить, ни-че-го?       И что с Боруто вообще происходит? Он с ума сходит? Может, его уже нельзя держать среди окружающих, потому что он им опасен? Мысли, одни и те же, бежали по кругу, одному и тому же, и не мнилось им ни конца ни края.       Каваки казался таким живым… Боруто мог закрыть глаза и вспомнить самый замечательный на свете запах. Услышать голос, перечислить все прикосновения, случайные или жадные, поцелуи… А теперь ему говорят, что он всё это выдумал?       Или его бесы по кругу водили, кружили, морочили?       Но почему он ощущал себя более живым и счастливым тогда, чем сейчас, в сырой действительности, пахнущей землёй и дождём, скучной, донимающей вездесущими насекомыми и скорбным молчанием остальных. На привалах Боруто слышал их разговоры, смех и шутки, но стоило ему выйти к костру, попросить миску риса, как беседы смолкали, а охранители, конюхи и извозчики расходились.       С благородным Инем никто не смел говорить. Про него все забыли, даже те самые накодо, троица из Звука, которые так за него боролись. Лог-сан и вовсе пропадал где-то во главе обоза. Будто Боруто был таким же товаром, как и ворохи кимоно, складные столики для письма, дары будущим родственникам, переносные маленькие печки для рук из меди, бронзы и фарфора, в которые клали угли или благовония. И змеиного нареченного, как и прочую бессловесную утварь в колеснице, запряжённой волами, всего лишь перевозили с места на место.       Но он и сам не особо искал общества. Запутавшийся, подавленный, он видел, как действительность уплывает от него серым рваным полотном. Ему становилось горше и горше, а во снах он всё бежал куда-то, мимо змей, провожающих его золотыми глазами, и звал Каваки, упрямо, отчаянно. И очень надеялся при пробуждении, что не вслух.       Он тосковал по истинному Ян.       Порой доставал из пришитого кармана в рукаве платок Каваки и вдыхал запах, которого уже не осталось. Платок существовал, он не был выдумкой. Значит, он принадлежал Боруто, а Боруто выдумал ему иного хозяина? Он придирчиво осматривал явно недешёвую ткань, выцветшую от стирки вышивку камона, уже не угадывающегося, но вроде бы похожего на рыболовный крючок, но так ничего и не понял.       Собственные жёлтые глаза волновали мало. На зрение это не повлияло, даже добавилось острое ночное. Руки всё так же опутывала чешуя, зудела, слезала и расползалась новая, как при линьке. Но Боруто было неважно, что произойдёт с ним дальше.       Всё потеряло смысл в отрыве от дома.       Всё потеряло смысл в отрыве от Хюга, оказавшихся чужими.       Всё потеряло смысл в отрыве от Каваки.       Без малейшей надежды встретиться с ним.       Потому что никакого Каваки не было.       Мысленно Боруто оплакивал его. А может, и себя. С сухими глазами и невозмутимым лицом. И никто не видел его слёз.       Если любовь причиняет такую боль, то лучше уж никогда не любить.                     Когда они проезжали границу, тучи на миг разошлись, и косыми полосами на извивающуюся змейкой дорогу пролились солнечные лучи. Обочины густо поросли высоченной, достающей до макушки золотой травой, но не масличным рапсом, таким же цыплячье-жёлтым в начале лета, а чем-то диким. Может, это трава обана, так любимая поэтами, воспевающими осень? Или сусуки? Любопытство пересилило, Боруто высунулся из повозки, рассматривая тугие колосья, коснулся рукой. И прищурился от неожиданного, такого редкого сейчас удовольствия.       — Отживел? — спросил сидящий напротив дядюшка Ко-сан.       Боруто плюхнулся на своё место, но норэн не опустил.       — Нет, — по первоначальной задумке именно здесь он должен был сбежать, чтобы найти служащего неподалёку Каваки. А теперь бежать и не к кому. — А в отрядах на границе… среди командования… нет ли кого из благородных Конохи?       — Сродники Тэндзо-самы. Да ты его знаешь. Только их и набирают, это их вотчина, они тут всё знают, пользуются уважением и никого не пускают. И сам Тэндзо-сама частенько навещает с проверками, под предлогом якобы помолиться Канон в местном храме. Он ведь, не смотри, что замужний Инь, он когда-то служил в секретной службе микадо. Под позывным Киноэ.       Боруто представил, как с фуросики на шее разыскивал бы Каваки. Каваки, которого никогда не отряжали сюда служить. И понурился. У него вся жизнь под откос, а окружающим хоть бы хны!       Дядюшка Ко-сан недовольно цыкнул:       — Хватит делать вид, что тебе хужее всех. Свадьба — не конец света. Ты парень не глупый, должен понимать, что такова участь всех Инь. Никто не заставляет любить мужа. И верность блюсти тоже. Живите каждый своею жизнью и не допекайте друг друга по пустякам.       — Вам легко говорить, вас, Ян, не неволят.       — Меня — заневолят, буде возникнет надобность, — возразил дядюшка Ко-сан. — Или запретят взять того, кого я пожелаю. Не так уж мы, представители побочной ветви, свободны, даже коли и Ян.       — Простите, — пошёл на попятную Боруто.       — А лучше бы рассердился и взбодрился. А то я тебя не узнаю́. Эта столичная чёрная тоска тебе не к лицу. Никогда её не понимал. В жизни есть лишь две вещи, на кои мы повлиять не в силах: смерть и болезни. Остальное не сто́ит того, чтобы по нему слёзы лить, остальное решаемо. Вон, возьми селян, по дороге нам попавшихся. Им же опосля землетрясения в разы тягче, чем тебе. Так что не жалуйся, не гневи судьбу.       Боруто встряхнулся, впервые оглядываясь и подмечая детали, проплывающие за окном. Слишком легко для осени одетые селяне, кто-то — явно с чужого плеча, кто-то — в лохмотьях. Жались к обочинам и пропускали обоз с поклонами. Вдали проплывали покосившиеся, а то и обрушенные тростниковые крыши. С поля, засыпанного грязью, которую нанёс сель с гор, веяло гнильцой. И прыгало по неубранному рису перекати-поле из соломы, как кости умершего лета, как вестник приближающейся неприкаянной зимы.       — Тут везде прошли землетрясения? — удивился Боруто.       — Да, спасибо, дороги не порушило, — ветер взлохматил белые перья в собранных в пучок волосах дядюшки Ко-сана. — Не счесть, сколько мы разломов миновали, прямо посередь садов да полей… А сколько рек и каналов перегородило камнями, хорошо, коли до холодов расчистят… Хотя вряд ли своими силами управятся, Ямата-но Логос-сан вон послал гонца с распоряжением о подкреплении из личного отряда Ямата-но Оротимару-данна.       Боруто пристыжено прижал уши. Всё-таки слишком многого он не знал об окружающем мире. И смотрел теперь во все глаза, как учил Каваки, размышляя, что если землетрясения затронули провинцию Ото, то, наверное, пророчества, что это драконий гнев из-за утаённого змеиного наречённого — пустые россказни?       Одна сказка моногатари в его жизни лопнула мыльным пузырём. Зато воплотилась вторая, о которой его не предупреждали — к Боруто являлся умерший Каваки.       А ведь Боруто даже не помнил, как ему сообщили о смерти названного брата, как прошли похороны. Совершенно ничего не помнил… был не в себе? Или на ходу грезил, что гуляет где-то с живым Каваки, который обращается с ним ласково и не обижает, как прежде?       Будто в подтверждение его мыслей за развалившимися домами возникло похоронное шествие. Двухвостые и треххвостые кицунэ несли в деревянном гробу, крытом рыжей тканью, соплеменника, обряженного в кёкатабира. Во время предыдущих ночных бдений у тела священник наверняка пропел сутры и нанёс их же на кожу покойника. Позже, высоко в горах, вдали от живых, родственники собственноручно заколотят гроб, подожгут и потушат осакэ, а кости, треснувшие от жара, соберут палочками в горшочек и закопают на кладбище-полянке, усыпанной дощечками с привязанными к ним молитвенными ленточками.       Погребальный и свадебный обряды схожи. Всё это переход из одной жизни в другую. Во всяком случае у Боруто настроение ничем не отличалось от несчастных кицунэ в белых траурных мофуку.       — Хоронят жертв землетрясения? — спросил он.       — Прикажешь узнать?       — Нет… Одзи-сан, нет… — он снял с пояса маморибукуро, где кроме денег и куная ничего не держал: ни веера, ни белил, ни заколок. — Вот, передайте, пожалуйста, тем безутешным. Им нужнее, чем мне.       Дядюшка Ко-сан покачал головой, принял маморибукуро, развязал тесёмки, отсыпал горсть рё в свёрнутую кулечком бумагу, а остальное вернул Боруто.       — Держи, как знать, может, и тебе пригодится. Всегда имей на уме запасный вариант. А это я сей же час передам, — высунулся из окна и свистнул, подзывая молчаливого Дзюго-сана, верхом сопровождающего их повозку.                     Чем дальше на север, тем становилось прохладнее, и столица провинции Ото, в обиходе зовущаяся Пещерами Рюти, встретила гостей стылым ветром и далями прозрачными из-за облетевших лесов. Зеленели лишь кедры суги и хиноки. Горланили птицы, собирающиеся в стаи и улетающие на юг, так что порой небо окрашивалось в чёрный от грачиных крыльев. В вышине носились клочья паутинок, а листья и тонкие веточки устилали обочины — сами дороги исправно подметали. Воздух стал разряженным, так что с непривычки новоприбывшим запретили бегать и излишне напрягаться, зато такого свежайшего ветра Боруто в жизни не пил. На далёких пиках лежали снежные шапки, иногда только их и было видно, тогда как вся остальная гора скрывалась в тумане, а в долинах каплями крови багровела рябина.       А в целом Ото мало отличалось от Хи. Соседние провинции, а дорога показалась неимоверно долгой. Как же огромен остальной мир? И как разнообразен?       В округе жили не только рю, и не только простонародье-хэби, а знакомые нэкомата, кицунэ, тануки, кодзару — в общем все, к кому Боруто привык. Разве что одевались в стёганную одёжку, подбитую мехом и украшенную вышивками и бусинами. Сама столица раскинулась на нескольких ярусах на склоне горы, так что приходилось петлять, преодолевая подъёмы и спуски, и пересекать по мостам ручьи, срывающиеся вниз струями-водопадами, под которые жители нижних кварталов подставили кувшины, а чуть поодаль прачки стирали бельё. С приусадебного дворика на одном ярусе можно было наблюдать, что происходит у соседей ярусом ниже.       Поместье хозяина здешних мест лежало ещё выше, и в тени многочисленных крыш и беседок, ярко-синих, словно небо в разрывах туч, лежал снег. Так что Боруто живо вообразил, как завывает метель зимой, как стонут вековые сосны, скрипит снег под ногами охотников и воют собаки. Усадьба находилась за окраиной города, через узкую пропасть, по дну которой текла река Гремучая, приходящаяся притоком Нака, на берегах которой Боруто вырос. Добротный красный мост, где могли без труда разминуться две повозки, вёл через пропасть к ториям, за которыми слуги споро отворяли врата якуимон из отесанных бревен самшитового дерева в пять кэн высотой. На открывшихся взору склонах пестрели беседки, длинные крытые переходы между ними, пруды, в общем, красивости, приличествующие любой усадьбе, но хозяева предпочитали жить в помещениях, выдолбленых в скале.       Боруто запомнил лишь сиреневую краску на стенах, напольные фонари в виде змей, что провождали всю дорогу, и подивился, что уже видел такие во снах. Всё вокруг чудилось слишком идеальным, будто не Каваки заманивал его в своё призрачное царство (если поразмыслить, Каваки не заманивал его никогда и никуда), а именно сейчас, у этих рю, Боруто угодил в потусторонний мир.       Врата захлопнулись, навсегда отрезая молодого лиса от привычного живого мира. Но может быть тут, в мире грёз, ему будет проще найти такого же ненастоящего Каваки?                     Но всё опять оказалось совсем не так, как рассчитывал Боруто. Он плохо запомнил путанные переходы под скалой, присыпанные белыми камешками бесконечные дорожки, кланяющихся слуг, счищающих плесень и лишайники со стволов сосен, лишь создавая видимость, что лес вокруг прудов дикий, хотя на самом деле труда в этакую красоту было вложено немало. Боруто в сопровождении дядюшки Ко-сана проводили в отдельно стоящий дом, окружённый цветущими даже в холода винными розами, и так и оставили внутри за расписными ширмами. Упрятали драгоценность в шкатулку до поры до времени, пока не понадобится, и на том успокоились. Боруто не увидел ни Оротимару-данна, ни его многочисленного семейства, ни того самого Утия, который наверняка крутился поблизости, ведь это и его дом. Последнее даже обрадовало. Почему-то казалось, что заранее ненавистный Утия встретит со слащавыми улыбками и лживыми объятиями, и Боруто очень боялся этого мига, но такового не случилось.       Слуги разожгли переносные железные печки, принесли лисий удон на сырном бульоне, расставили столик для письма и вышитые подушки для коленопреклонения рядом, будто дорогие гости прямо сейчас засядут за стихосложение. Служанки разложили привезённые кимоно по постели на возвышении за москитной сеткой. Посетовали, что ничего разнообразного, одни мужские цукисагэ скучных расцветок. Потому откуда-то натащили ещё, перебирая по тонам сообразно временам года: тёмно-зелёные и коричневые для зимы, белые, красные, кремовые для весны, малиновые и васильковые для лета и ржавые и оливковые для осени. На получившейся куче следовало спать. Боруто пожал плечами — ему было всё равно. И когда его спросили, кого из служанок он оставит подле себя, Боруто сказал, что пусть расходятся по тем местам, где они служат, ему достаточно и дядюшки Ко-сана, спящего за ширмой. Новоявленный ёдзимбо Дзюго-сан тоже обитался неподалёку, но так исправно прятался, что Боруто его не замечал, лишь порой вычислял по запаху.       На следующий день явилась девушка-Инь. Невысокая, очень вежливая и тихая, с сиреневыми глазами и волосами такого же отлива, собранными в простые пучки-косы. Боруто сразу заинтересовался запахом, который раньше никогда не обонял, её тигриными ушами, полосками на руках, видимыми благодаря подвязанным рукавам кимоно, и хвостом, оканчивающимся головой спящей змеи.       Он впервые видел нуэ. Редкость из редкостей.       Девушка, преклонив колени, вручила ему вышитый какэоби — положенный подарок от жениха в честь приближающейся свадьбы. С намёком, что наречённый не станет развязывать пояс перед любым Ян, как это делали распутные Инь. В довесок Боруто получил шкатулку, перевязанную бечевой, под которой пламенел кленовый лист в тон его хвосту и ушам.       Сколько ещё будет заведённых обычаем иватаоби подарков в виде родительских оби: на пятый месяц беременности, на рождение наследника, на первое пеленание, первое купание, первый амулет у изголовья колыбели… в чём там ещё отныне состояла жизнь Боруто? На каждый день найдётся обряд.       — Меня прислали в личное услужение вам, Удзумаки-хико, — нуэ как опустилась в низкий поклон догэдза, так и не отрывала лба от пола. Боруто поморщился. Раньше он был «вакаданна», молодой господин, так называли и Ян, и Инь. А милейшие «химэ» и «хико» предназначались исключительно изнеженным Инь. — Умоляю, не гоните эту недостойную, — она наконец подняла голову и приложила руки ко лбу в знаке вежливости. — Я не стану вам докучать, не стану донимать разговорами, буду спать в дальнем углу, вы меня не заметите, ежели не пожелаете. Но нельзя же хико без личной служанки… кто же будет выполнять ваши поручения, доставлять письма остальным обитателям дома, и их послания — вам? Я и жизнь вашу сумею уберечь, кто ж в здравом уме выступит супротив нуэ? Ежели я вас не устраиваю, выберите любого другого Инь, юношу ли девушку.       Боруто всё это понимал. Не пожелав брать с собой Сарутоби-сана, он остался без охранника. А личных слуг у него и не водилось отродясь, что он, не мог сам одеться? Или нуждался, чтобы служанка или служка с душистым кипарисовым ящичком-горшком, устланным листьями для глушения звука, подползал под двенадцать тяжеленных слоёв благородного наряда дзюни-хитоэ, подворачивал подолы и шелка, чтобы хико сделал свои дела?       Фыр!       Нашли дурака и немощного!       Сестрице Химавари в служанки прочили Тётё из благородного дома Акимити, пока родители не присмотрят этой чёрной нэкомата достойного жениха. У мамушки имелась личная помощница, то ли Маю, то ли Мию, но её отрядили хлопотать по дому, тогда как мамушка предпочитала нянюшку Нацу-сан. В их семье даже няни не сидели подле детей дни и ночи напролёт.       — Встань, — попросил Боруто, сидящий за письменным столиком и от скуки рисующий каракули на бумаге самурайского лилового цвета. — Тебя как звать-то?       — Зовите эту недостойную Какэй. Какэй Сумирэ.       — Ладно, Сумирэ. Если так надо, чтоб кто-то около меня крутился при выходе в свет, крутись.       — Благодарю, Удзумаки-хико, — она опять принялась кланяться.       От такого раболепия Боруто был не в восторге.                     В шкатулке обнаружилась ещё одна обрядовая вещица: кайкэн семьи Ямата-но с такими же змеями, кусающими хвост, как и на слюдяной облицовке ворот усадьбы. Если клан захватят враги, замужнему Инь надлежит перевязать лодыжки, чтоб выглядеть и после смерти достойно, и вскрыть вены, лишь бы не покрыть себя позором бесчестия.       Боруто весь вечер крутил в руках ножичек с переплетающими рукоять змеями. Прощаться с жизнью — это распоследнее, что он собирался делать. Пусть ему так гадко, что он теряет себя в безмолвии и однообразии дней, но умирать… и не увидеть больше этих роз, что упрямо распускают новые бутоны на ветру… они, возможно, летом, в благополучии и тепле, пышнее и ярче, но сейчас, среди пожухлой травы и голых кустов, среди бед и лишений наконец видна их истинная красота.       Может, Боруто скоро от тоски и стихи писать начнёт…       Дядюшка Ко-сан чистил на порожке катану, но Боруто была видна лишь его тень, отбрасываемая на бумажную стену. Сумирэ только что закончила утеплять травой щели и прорехи на зиму, а сейчас во дворике, огороженном бамбуковым заборчиком, натягивала на рамы подаренные кимоно, чтобы они проветрились, и разжигала курильницу с гвоздикой и анисовым маслом, чтобы шёлк пропитался благовониями и маскировал запах пота. Оно и понятно — Боруто так и не показали, где здесь мыться. И это при том, что в усадьбе имелись личные горячие купальни, не чета родному дому и кипарисовым бочкам с прокипяченной водой, где они ополаскивались по очереди — от старших представителей семьи к младшим. Кто же станет лишний раз выставлять на всеобщее обозрение драгоценного Инь, если тому, видите ли, взбрело в голову плескаться каждый день?       Дзюго-сан по-прежнему оставался незримым, но теперь ещё и необоняемым, и лишь чутьё синоби твердило Боруто, что ёдзимбо рядом, бдит. Может, так охранники и должны действовать, а не открыто водить дружбу, как Сарутоби-сан?       Ох, братец Сарутоби-сан… Как он там сейчас?       — Не желаете ли поиграть в кэмари? — шёпотом предложила Сумирэ, больше похожая на тень. Она действительно не доставляла хлопот, как и обещала. — Или посоревноваться в исполнении на хитирики? Или в подвижные игры, ранго или таги? Или, быть может, выйдем со двора, поднимемся на кручу и устроим момидзигари? С кручи видно долину, а в долине ещё бушуют осенние листья — алые лаковые деревья уруси, золотистые банановые басё, коралловые буки…       Она его жалела. Боруто одиноко сидел в отведённом ему углу, потому что куда ему было ходить? С кем разговаривать? Он пробовал упражняться, но быстро запыхался так, что аж в глазах потемнело. Не привык к среднегорью. И остро ощущал себя слабаком.       И в итоге назло всем чах в четырёх стенах. Ведь этого хотели взрослые, ведь так они видели его жизнь! Нарядные кимоно пылились кучей на кровати под занавесами китё, Боруто всё равно расстилал на ночь футон. Ранма оставались открытыми, чтобы гулял сквозняк и чтобы змеиный наречённый простудился перед свадьбой, всем всё испортил и заразил жениха.       Но до его старательной грусти-печали никому не было дела.       — А каким оружием ты владеешь? Или только магией? — резко спросил он.       — Удзумаки-хико желает научиться пользовать подаренный кайкэн?       Боруто вскипел от обиды.       За стеной сдавленно засмеялся в кулак дядюшка Ко-сан.       — Нунтаки, сэнбон,сюрикэны, яри, — презрительно бросил Боруто. — Этому меня обучали. А вот на хитирики играть не умею. И веера расписывать. И птичек в клетках разводить. И бонсай постригать, и клеить кинцуги, — и поймал себя на мысли, что кинцуги его учил Каваки, а ещё этим очень увлекалась мамушка. Она всю их семью из кусочков склеила. — А этот ваш Мицки меня совсем не знает, а всё туда ж — решил, что я составлю ему удачную пару, — Боруто крайне невежливо, зато от души почесал затылок. — Отведёшь меня в купальню, ттэбаса?       — Вас проводят завтра.       — Я и один справлюсь! И почему завтра?       — Послезавтра назначена ваша свадьба.                     Горячая купальня в пещере, по случаю такого дела для всех закрытой, с чаном, выбитом прямо в скальной породе, с каменными сосульками, свивающими со свода-потолка, с вкраплениями мерцающих самоцветов была, наверное, внушительнее, чем даже оная в распоряжении микадо. Но главное её достижение — распаренный Боруто почувствовал себя обновлённым и посвежевшим и решил наведываться сюда так часто, как возможно, лучше всего каждодневно. Ещё бы не крутился рядом служка — не Сумирэ, ещё какой-то незнакомый мальчишка-Инь. Боруто старался не замечать его, оттирался самостоятельно тканью-мочалкой тэнугуи, разве что позволил накинуть себе на плечи полотенце при выходе из воды.       По извилистым переходам провожала его, конечно же, Сумирэ.       А дома ждал новый гость, если не считать Дзюго-сана, на сей раз открыто сидящего на пороге. Безоружного, каким Боруто видел его всегда, но что-то подсказывало, что Дзюго-сану оружие и не к чему, он голыми руками справится.       — Госпожа Мурасаки, — поклонилась Сумирэ из-за спины Боруто. — Дзюго-сан.       — Приветствую, — хмуро ответил тот.       Дядюшка Ко-сан, распахнувший перед ними фусума, тоже слегка поклонился, но не раболепно, как Сумирэ, а с чувством собственного превосходства. Вроде и приличия соблюл, и презрением наградил. Боруто хотел бы выучиться так же.       Все вместе прошли в покои. Сумирэ устроилась в уголочке. Боруто и Карин-сан — напротив друг друга. Дзюго-сан принёс сэнбонкооси и устроился за ним вместе с дядюшкой Ко-саном. И все делали вид, будто их и нет. Хотя безусловно присутствовали и ловили каждое слово.       — Удзумаки-вакаданна, — улыбнулась Карин-сан, смотря прямо, не таясь за рукавом, и её красные хвосты покачивались за спиной одурманивающе-плавно. — Я подготовлю вас к завтрашнему торжеству.       — Благодарю, госпожа Мурасаки. Извините, веера с собой не взял.       — Вам и ни к чему, всё одно не обмахиваетесь, а словно мух отгоняете. И, сдаётся этой госпоже Мурасаки, вы лишь играете в безграмотность, на деле же великолепно воспитаны домом Хюга. Впрочем, не будем об этом. Примите, пожалуйста, — она развязала отрез шёлка на своей маленькой корзинке, достала катакути, тяван и с лёгким кивком протянула Боруто напиток, от которого шёл едва заметный пар.       — Что это? — Боруто принюхался, принимая тяван журавлиного фарфора. Пахло чем-то, что он не смог разобрать.       — Не спешите выплёскивать, — пурпурные глаза Карин-сан сверкнули. — Это снадобье необходимо принять сегодня на ночь. Через час повторить, и через два часа — вот этот отвар, — она достала из корзинки ещё один сосуд. — Я прослежу.       — Что это? — с нажимом повторил Боруто. Хотя уже догадался.       На миг ему почудилось, что это нелепый сон. Очень захотелось проснуться в минувшем лете, жарком и наполненном ароматами лесных ягод, в ту пору, когда после солнцеворота сады и пашни начали приносить первые плоды. Когда Каваки был рядом.       Но сон продолжался. Осень продолжалась. А Боруто не понимал, за что ему бороться и против кого. Он готов был отстаивать у всего мира их с Каваки. Но отныне никаких «мы» не стало…       — Это вызовет ваше особое состояние, Удзумаки-вакаданна.       Течка. Всё понятно. Его течка начнётся не раньше, чем пойдут снега, но ждать никто не собирался. Луна на небе уже стала круглой. Завтра наступал праздник осеннего полнолуния оцукими, когда восхваляют дары урожая, любуются ночным светилом, слагают ему оды и расписывают стихами чашки. День, когда рю, помешанные на луне, наметили сыграть свадьбу.       Боруто, может, ещё и надлежит благодарить Небеса за то, что в Ото не следовали обычаям стольного Киото, когда наречённым устраивали встречи до свадьбы, даже следили, чтобы те провели течку вместе, и если союз двух сердец давал плоды, значит, брак не будет пустым, и тогда родители объявляли помолвку.       В провинциальном Хи на таковое не обращали внимания. Если пора Инь не совпадала с оговорённой датой, то и ладно, на это закрывали глаза.       В Ото же следовали древнейшему правилу — Ян и Инь не видят друг друга до свадьбы, но Инь берут в минуту его или её течки. Именно так заключали браки между молодёжью разных деревень на заре времён, когда закатывали большие праздники на природе, а ночью все, кто желал, разбивались на пары, чтобы при свете дня быть благословлёнными родителями и священнослужителями. А если кто-то не тёк, ему помогали. Наверное, здесь, в этом Ото, ко всему прочему заставят проводить первую ночь за ширмами, а по сути на глазах домочадцев, слуг и высоких гостей. Как и после рожать детей, в общем помещении, слыша, как тут же, за парой экранов сэнбонкооси, хозяин дома и его приглашённые играют в азартные го или сёги. Заклиная тем самым удачу для новорожденного. А после семь дней исправно носить всё белое и...       — Я не буду рожать! — вдруг дошло до Боруто. — О детях уговора не было!       — Ну уж это ваше с супругом дело. Хотя, мнилось мне, раз вы такой бойкий крепкий егоза, а не страдаете всем букетом болезней, в том числе и мнимых, то и детишек родите здоровых. А пока выпейте. Не упрямьтесь… Поверьте, в вас вольют это силою.       Боруто сглотнул. Он ненавидел течки. Жар, боль внизу живота. Собственное варёное состояние. А если на глазах у гостей… они все услышат его насыщенный противный запах… Заметят постыдные мокрые пятна сзади на кимоно…       Но был ли у него выбор?       Он тряхнул ушами и залпом проглотил пойло.       — Всё будет хорошо, — прошептала Карин-сан. — Молодой господин Ямата-но просил передать, чтобы в час близости вы не волновались, а доверились и всё ему позволили. Тогда оное пройдёт складно. Он, видите ли, почему-то вбил себе в голову, что дома вас не просветили на сей счёт. Но он всё умеет и знает, он спокоен и терпелив. К тому же первый молодой господин Касин Кодзи водил младших братьев на улочки ив и цветов. Ещё бы не водил, распутник эдакий, весь в отца!       Глупость какая! Боруто не собирался позволять супругу сверх того, что положено по обычаям. Тем более во время течек он мечтал умереть от боли, а не отдаваться Ян. Да вообще никаких Ян рядом видеть не хотел!       Он и Мицки собирался избегать, ссылаясь на уединение, размышление, на то, что он не чист, на молитвы и посты.       Карин-сан же продолжала:       — Ваше особое состояние к лучшему. Волноваться завтра не станете, всё пролетит как во сне, ничего не запомните. А дальше… Молодой господин Ямата-но вас не обидит. Он только о вас и говорит. А мы всё гадаем, что же он в вас нашёл? А Оротимару-данна рукой махнул, мол, если так решил, разбирайся сам.       Боруто фыркнул:       — Обойдусь без вашей жалости.       — Это не жалость. Скорее даже зависть. Вам правда повезло.       — Эт в чём же? — Боруто дёрнул хвостом. — В том, что сижу здесь? Там, вдали, бурлит жизнь, там принимаются решения, в том числе когда мне потечь. А моя судьба — эти стены и вечное ожидание. Непонятно кого и непонятно чего. Даж общаться ни с кем нельзя, за меня это приставили делать Какэй-сан.       Карин-сан окинула взглядом покои.       — А знаете, Удзумаки-вакаданна, мы сами выбираем, кем нам стать.       — Да неужели? У Инь нет выбора.       — У безродных тоже, а я была безродной сиротой. Но всё же я здесь, а не на улице. Мы сами строим свою судьбу. Если вы хотите жить взаперти, кто ж воспротивится? А с другой стороны, разве вам запрещали покидать эти покои? Разве вам запрещали гулять? Разве запрещали просить встречи с Логом-сан, раз уж с Мицки-сан нельзя? Вы сами выбрали себя здесь заточить. Подумайте над этим хорошенько.       Боруто отвёл взор. Он выбрал? Нет, это дед выбрал ему обеспеченную жизнь благородного Инь, счастье в своём представлении и ухватился за выгодную пару для недостойного кукушонка Боруто. Но, верно, дед не стал бы возражать, если внук явился бы к нему требовать расторжения брака, потому что, видите ли, землетрясения оказались совпадением, а никакой не чёрной магией. Может, и после расставания Боруто не превратится в змея? Может, и в этом ему наболтали?       А ещё он имел право потребовать после свадьбы жить в родительском доме, в родной Хи, а муж пусть навещает его, если захочет. Так многие жили. Родители были бы рады и видели бы в этом счастье для Боруто.       Если, конечно, он, чужой подкидыш, был им близок и нужен. Совсем недавно, при прощании, в их узы верилось, а в разлуке Боруто начал сомневаться.       А чего же хотел он сам? Кем хотел стать? И что он для этого делал или не делал?                     Ещё ночью Боруто почувствовал себя плохо, так что выспаться толком не получилось. Живот крутило, словно в нём разразилась самая настоящая война, а во рту стояла противная горечь. Затемно пришлось бегать до отхожего места. Дважды. Кишечник очистился, но боли это не уняло. Тело вовсю готовилось к течке.       Рано утром кусок в горло не лез, Боруто на силе воле затолкал в себя завтрак, и его тут же вырвало. А после заколотило в ознобе. И дрожал он вовсе не от приятного волнения перед свадьбой. Боруто провёл ладонью по лбу. У него поднялся жар. И волосы оказались влажными от испарины.       — Началось? — участливо спросила Сумирэ, вытирая ему влажным полотенцем лицо.       Боруто вяло отмахнулся. Обхватил себя за плечи в попытке согреться. Дома ему уже принесли бы грелку.       — Потерпите. Скоро ваши мучения завершатся.       — Разберусь, — по-лисьи фыркнул Боруто. Запахи становились всё насыщеннее. От Сумирэ веяло нежной фиалковой Инь, и это раздражало, хотелось, чтобы она ушла, чтобы её запах не оседал в его покоях.       И в то же время что-то разумное внутри твердило, что никакая Сумирэ не соперница.       Через полчаса Боруто стало бросать то в жар, то в холод, а кожа зачесалась так, что хотелось кататься по земле, срывая колкую одежду. Мысли туманились, голова тяжелела. Лечь бы, свернуться в клубок, и чтобы его никто не трогал.       Но вместо нужного сейчас покоя влетели похожие друг на дружку служанки, одетые в морковное и персиковое, будто стайка карпов кои. Принялись щебетать, раздевать его, натирать тело маслами, подпиливать и чистить ногти, расчёсывать волосы. И если в купальне Боруто отбрыкивался и всех гнал, сегодня был таким полусонным, что разрешил за ширмами разоблачить себя догола и после одеть в новое, свежее. Он ещё не тёк, хотя низ живота сводило так, что хотелось согнуться, и Боруто терпел из последних сил, лишь бы стоять на ногах ровно. И пусть он старался смотреть в потолок и убеждать себя, что всё происходит не с ним, а его самого тут нет, всё равно искоса заметил, сколько валиков мягкой ткани положили ему в фундоси. И щёки залила краска, а гордость растопталась очередным унижением. Течка — состояние очень личное, и выставлять её на всеобщее обозрение…       — Готовы? — осведомилась пришедшая Карин-сан, когда Боруто сидел на подушке посреди покоев в нательном хитоэ из тончайшего, точно паутинка, шёлка, прозрачного и ничего не скрывающего. Чешуя, наручами покрывающая его предплечья, просвечивала сквозь мерцающие белые рукава.       — Выбираем ироутикакэ, — залепетали служанки. — Смотрите, госпожа Мурасаки, какое доставили из столицы, какой богатый осенний орнамент, так подходит его золотым волосам и глазам! И медальоны на рукавах в виде лисьих лилий камисори…       — Подкрасьте юного господина, он слишком бледен. И губы потрескались.       — Будет сделано, госпожа Мурасаки.       Боруто вскинул на неё глаза. Карин-сан была настоящая красавица в кимоно с хризантемами, золотой накидке утикакэ, а волосы, обычно собранные в высокий хвост, сегодня были уложены в замысловатую така-симада. Не таю ли она? Может, и ко двору микадо вхожа, может, даже лично знает служащую там при наследной химэ тётушку Ханаби-сан? Может, они соревновались в стихосложении?       Карин-сан подала ему пилюлю.       — Разжуйте. Снизит жар, а то вас трясёт.       — Предпочёл бы, чтоб в башке прояснилось, — буркнул Боруто, забирая из протянутой шкатулки травяной шарик. Ему было уже всё равно, чем травиться.       И мысли вроде прояснились, но голоса по-прежнему сливались в гул, одежда натирала кожу, живот сводило от колик и хотелось… отчаянно хотелось… непонятно, чего…       — Уберите призрачные хвосты.       А Боруто и не понял, когда их выпустил. Подчинился, а после стиснул клычки, потому что щёткой стали приводить в порядок мех на его настоящем хвосте. Неприятное ощущение от чужих рук царапало иголками, так что Боруто ёрзал на пятках, не зная, как и куда уползти от всех этих ощущений.       — Ай, кто же его так коротко стриг?       — Куда же вплести когай? На чём он будет держаться?       — Залей воском на затылке, и вся недолга.       — В длинных волосах прячется злая сила, а у нашего Удзумаки-хико демонов за душою точно нету!       — Зубы надобно почернить, а лицо забелить, а то шрам у глаза всё портит!       — А наши молодые господа будто и не замечают шрама!       — Цунокакуси закрепить на голове?       — А ты хочешь цунокакуси? Цунокакуси выбирает новобрачный, стремящийся скрыть истинный характер! Удзумаки-хико, вы что-то скрываете?       — Для цунокакуси требуется красивая причёска, а где её взять?       — Зато будет сочетаться с ироутикакэ!       — А я предлагаю ватабоси!       — Белоснежный ватабоси подходит только к сиромуку!       — А мы возьмём померанцевый ватабоси.       Боруто уже ничего не понимал.       Не понимал, что он тут делает.       Не понимал, чего добивается.       Барахтался в шторме жизни, потеряв всякую опору и цель.       Карин-сан хлопнула в ладоши:       — Так, хватит колготиться! Обряжайте его в утики, лучше три — охристое, каштановое и карее — а то холодно, а у него состояние уязвимое. Не забудьте про накладной воротничок. Сверху вот это сиромуку. Дальше распашное ироутикакэ, а под него юбку-шлейф мо. И подайте накидку карагину вон того китайского кроя, да, да, с кленовыми листьями и хозуки. И как раз к такому наряду подойдёт узорчатый померанцевый ватабоси.       — И чудесные волосы спрячем… Пшеничные, такие бы отращивать до пят, какая красота была бы!       — Ну теперь отрастит на радость Ямата-но-вакаданна.       — Они такая прелестная пара! Светленькие.       — Боги благословят их такими же светлыми детками!       — Говорят, Удзумаки очень плодовиты.       — Ой, как замечательно! Ямата-но-вакаданна знал, кого выбирать в пару!       — Ямата-но-вакаданна такой добрый!       — Заботливый!       — Вам с ним так повезло!       — Уж берегите его.       — Удзумаки-вакаданна, прошу, поднимайтесь.       Он вяло подчинился. Его обряжали в слои кимоно. Перед глазами мелькнул дядюшка Ко-сан, затянувший тугой пояс со шлейфом мо. Знакомый с детства запах родного Ян чуточку успокоил. А ещё от дядюшки почему-то веяло осенним пожаром.       Опираясь на чужие руки, Боруто обулся в санбонъяси на очень высоких каблуках. Пошатнулся, теряя равновесие во всех этих шелках, гнетущих к земле, но упасть ему не дали. А после внутренности связались в комок, Боруто даже пискнул от боли, и мышцы расслабились. На миг стало легче. И тело вытолкнуло первый горячий склизкий комок. И Боруто порадовался, памятуя, сколько ткани в исподнее ему подложили.       И испуганно прижал уши, поймав собственный, до сладости отвратный мускусный запах. Такой же склизкий и постыдный.       Все всё поняли. Они видели, обоняли состояние Боруто как на ладони. Он стоял перед ними, словно голый.       Он зарычал, не подпуская в себе служанок с кисточками и белилами из порошка риса. Только позволил сомкнуть губы на полоске бумаги с алой базиликовой краской, придавая им цвет.       — И достаточно, — отмахнулась Карин-сан, удерживая Боруто за плечо.       — Ах, но как же хикимаю?       — Всё равно под ватабоси не видно лица. Удзумаки-вакаданна, пора, ваш отец ждёт.       А Боруто уж решил, что ему померещился знакомый запах. Скинув руку Карин-сан, он выскочил за фусума, падая в объятия отца. Уткнулся носом в плотное монцуки с атласным блеском и замер.       — Какой ж ты у меня красивый, мусуко! Видела б тебя мамушка! — выдохнул отец дрогнувшим голосом. Сердце его билось сильно, уверенно, но могучую грудь сдавливали сдерживаемые рыдания. Боруто в поисках спасения прижался ещё крепче. Как же хорошо, что отец пришёл за ним! Что не жених принёс в дом огонь, чтобы зажечь лампы, и не жениха проводили до комнат суженого, как было положено по древним обычаям. Но с другой стороны, это не Ямата-но Мицки явился за Боруто в родительское жильё, это над Боруто провели Обряд Отсечения и Уз, тем самым вырвав его из лона семьи и приведя в новый дом.       — Тоо-сан… — «забери меня отсюда», — не смог договорить он. Слова не слушались, разбегались пауками. В голове складывались красиво и чётко, а в голос не облекались почему-то.       — Пойдём, — отец мягко перехватил его руку и повёл по сооружённой за утро галерее из подвешенных красных и золотых узких полотен, словно шатрами указывающих путь к святилищу поместья, откуда плотным цунами накатывали запахи гостей. Очень и очень многих гостей. Боруто опять замутило, он сглотнул желчь на корне языка.       Колени тряслись, но он покорно шёл рядом с отцом по дорожке, присыпанной зёрнами и монетами. Ноги подкашивались в непривычно высоких санбонъяси, тяжёлая одежда пригвождала к земле, длинный шлейф цеплялся и путался. Прижатые уши ныли под ватабоси. И было очень больно идти прямо — живот так и скручивало коликами.       — Боруто, мусуко, — шептал отец, — на здешней голубятне десяток голубей с сизыми хвостами, сразу их узнаешь. Это почтовые, мы привезли с собой. Ежли что, пошли весточку, я мигом тебя заберу.       — Понял, — кивнул Боруто, хотя уверенности в нём не было ни на грош. Он всё больше терял связь с действительностью.       — Ты эта... не выкинь чё-нить.       — Сам не выкинь.       Отец тихонько рассмеялся.       — Да, мы, лисы, могём. Но хитро притворяться мы тож обучены.       А после случилось то, чего Боруто никак не ожидал. Сначала он уловил запах. Поднял глаза, мало что видя из-под накрахмаленного головного убора.       К ним приближались два рю. Один невысокий, с чёрными волосами, собранными в хвост по заветам Хэйан, в фиолетовом хо, расшитом журавлями, улетающими на юг — символами долголетия. Фиолетовый цвет могли позволить себе лишь вельможи первого ранга. Длинный шлейф был перекинут через меч и, похоже, не доставлял хозяину таких неудобств, как мо доставлял Боруто. Жёлтые глаза, оттененные пурпуром, смотрели надменно и скользко, так что захотелось съёжиться за спиной отца. А рядом шёл парень, очень похожий на Лога-сан, только моложе, ровесник Боруто. Самую малость выше ростом и вряд ли крупнее телосложением. С белыми волосами, собранными в куцый хвост на затылке, такими же золотыми внимательными глазами, что и у родителя, только с круглым зрачком, что Боруто всегда наблюдал во снах, но отныне видел наяву. В полосатых хакама и угольном урокомон, по которому серебряной нитью шёл узор чешуи. Серебро — луна. Золото — солнце. Полы аспидно-чёрного хаори стягивал белый шнур хаори-химо со сложным узлом, напоминающим пушистый помпон, что в детстве Боруто часто смешило, но теперь было не до смеха.       И запах…       Боруто облизал кончиком языка губы, стирая помаду и пробуя новый аромат на вкус.       Так мог пахнуть ручей, берущий начало в заоблачных ледниках, что плыли в недосягаемой выси над головами гостей. Морозная талая вода, от которой зубы сводит: настолько она свежа и сладка. Чистый запах без железистого привкуса Лога-сан.       Так пах Каваки.       Нет.       Не точь-в-точь.       Запах Каваки был приземлённее, не такой яркий и чистый, приглушённый.       А этот дурман бил без промаха в самое сердце. Обволакивал, в него хотелось закутаться, скулить, урчать… Всех прогнать…       А кого всех?       Все вдруг прекратили существовать, растворились в осеннем тумане, что по утрам накрывал Ото. Остался только… Мицки?       Это он — Мицки?       «Ибо среди похожих запахов очень легко спутать истинность с влечением, тем более если не ведаешь, что это такое», — вспомнились слова Лога-сан.       Боруто спутал похожий запах с истинным?       Но метка… А как же метка на ладони? Ведь это не могло врать?       «Каваки, забери меня отсюда! Я тебя не забуду, не забуду, не забуду, даже если все остальные забыли!»       — Что ж-ш-ш, — донёсся сиплый голос старшего рю, и Боруто помотал головой, пытаясь вспомнить, где он. — Аромат сего Инь чист и невинен. По душе ли тебе, второе дитя, как он благоухает для тебя?       — Вполне, — речь Мицки оказалась тихой, певучей. Голос успокаивал. Запах прогонял резь в животе, заменяя её тянущими ощущениями.       Родители соединили их руки, и от прикосновения кожи к коже Боруто затрясло. Но Мицки держал его крепко и не торопил. Подошедшая Карин-сан стянула запястья новобрачных белой тканью. Связь, скреплённая лисьей свахой, хранительницей любви, сулила стать особенно счастливой. Тем более отмечаемая в самые плодоносные изобильные дни года, отведённые для отдыха от пахотных трудов.       И Боруто последовал к часовне, куда его вели, пытаясь разобраться в сомнениях и вдыхая снова и снова колдовской аромат. Искоса смотрел на лицо жениха, сосредоточенное, с бьющейся синей жилкой на виске. Ему тоже приходилось непросто.       Захотелось злорадно расхохотаться. Чувства метались из крайности в крайность. И только общая слабость мешала творить глупости, Боруто и сам не понимал, какие.       Он чуть не запутался в своих многослойных шелках, когда поднимался по ступеням часовни. Но его поддержали, а одежды подвернула Карин-сан. Он не помнил, какие сутры читал каннуси-сан и как долго отпугивал злых духов метёлкой оонуса. Перед глазами расплывались разноцветные круги. Между ног было горячо и влажно.       Последовали клятвы верности сан-сан-кудо: трижды три — девять раз. Каннуси-сан подал жениху самую маленькую нефритовую чашечку сакадзуки, и присутствующая мико-сан дважды сделала вид, что наливает осакэ, но налила лишь в третий раз. Мицки дважды коснулся сакадзуки губами, но выпил на третий раз.       Чашка перекочевала в руки Боруто. Горький напиток обжёг внутренности. Легче не стало. Но стало всё равно.       Далее всё повторилось с сакадзуки среднего размера, причём на этот раз начали с Боруто.       И в последний раз — с самой большой чашкой.       А после говорилось что-то ещё, в святилище возлагали ветви священного сакаки в знак вечности, и наконец ткань с лица Боруто убрали веером, и на миг он увидел Мицки близко-близко. И его запах снова вскружил голову. Слюны во рту скопилось так много, что Боруто едва успевал её сглатывать. И было жарко, очень жарко, и сандал душил, хотелось прижаться к прохладно-белой шее Мицки, дышать его ароматом, остужающим, таким нужным…       Нет, нельзя прикасаться! Не позволено!       Никогда, ведь Кава...       Н-ха-а-а!..       Острая боль пронзила шею Боруто. Мицки поставил ему метку. Скрепляя тем самым их связь. Но прикосновение губ было таким тёплым, мягким… таким недопустимо-близким… Перед глазами потемнело, из горла вырвался стон, но Боруто вовремя взяли за руку, по-прежнему связанную с запястьем жениха, и вывели на свежий воздух.       — Всё хорошо? — шепнул ему на ухо Мицки, поправляя ватабоси. Отстранился, с грустью произнёс: — Где же летняя лазурь твоих глаз… — Боруто часто заморгал, мечтая снова испробовать это горячее дыхание. — Пойдём же, нас ждут. Потерпи ещё немного, и эта пытка завершится. Всё будет хорошо. Я тебя поддержу.       «Всё будет хорошо», — обещал Каваки. И врал. Потому что Каваки не существовало.       И Боруто вспомнил своего единственного Ян, оставленного в прошлой жизни. Простого резковатого Каваки. С такой тяжёлой судьбой. Умершего или нет, но их встречи, их побеги в Коноху, их тренировки за лебедиными домиками, поцелуи в пещере, такие взрослые… зря Оротимару-данна решил, что Боруто так уж невинен.       И воспоминания отрезвили. Змеиный морок Мицки развеялся. И пока они сидели за столом, принимая поздравления и почти не притрагиваясь к еде, Боруто украдкой бросал взгляды не на жениха — теперь уже на мужа, и видел не грубое лицо Каваки, вечно недовольное, а утонченного знатного господина с правильными чертами, красивым изгибом переносицы, белоснежной кожей.       Такой хрупкий по сравнению с Каваки. Но его прикосновения были надёжны, так что вряд ли он уступал в силе. У жилистых вся выносливость внутри.       И его запах укутывал в кокон. Из противоречия не хотелось дышать этим наваждением, но в то же время аромат утихомиривал тело, выкручиваемое жаркими волнами течки. Непристойным мускусом Боруто, наверное, пропитался весь подземный пиршественный зал, непонятно где заканчивающийся и где начинающийся. Но мало кто осмеливался облизывать новобрачного Инь сальными глазёнками, хотя наверняка многие уже представляли его раздетым, стонущим и извивающимся под ними. Как на картинках в книжках Хатакэ-сэнсэя. Которые Боруто так и не долистал до конца: Хатакэ-сэнсэй неизменно возвращался раньше и замечал пропажу.       Но мысли о Каваки и грызущая совесть отваживали от желания жаться к Мицки, тереться об него и урчать, выпрашивая ещё этого прогоняющего боль запаха.       Живот сладко ныл. Боруто сжимал ягодицы, отчаянно надеясь, что со стороны, под объёмными одеждами, это незаметно, но смазка всё равно сочилась. Он вспотел так, что хитоэ прилипло к телу, и может, уже и белоснежный ворот пожелтел. И щипало при каждом движении свежий укус.       Дурацкие обычаи! Те самые, которые сейчас выставляли Боруто опозоренным!       Он не мог дождаться, когда же это наконец завершится. Голова кружилась. Кусок в горло не лез, несмотря на богато убранный стол: фарфоровая посуда, варибаси из серебра и слоновой кости, тамаго-яки и гёдза. Он заставил проглотить себя один шарик оданго, напоминающий маленькую луну, и запить опять же осакэ.       А неприятные ощущения стеклись в определённую точку, в подхвостье, и там так заныло, что подмывало здесь и сейчас встать на колени, прогибаясь в спине и подаваясь назад и вверх, чтобы вся кровь отлила от того места, где она скопилась и тяжко стучала. Чтобы стало хоть немножко легче.       Раньше в течку его мучили лишь жар и боль. Сейчас всё протекало иначе. Чем его опоили?       Член болезненно дёрнулся. Стало очень тесно во всех тряпках, намотанных вокруг бёдер. Ещё не хватало!       — Прошу меня простить, — выдохнул Боруто, спасаясь бегством из пиршественной залы, благо путы с рук уже сняли. Огибая артисток, танцующих для гостей госети-но-май. За ним семенила Сумирэ, но это было уже неважно.       Он остановился в боковой галерее, прислонившись горячим лбом к колонне природного происхождения, потому щербатой и шершавой. Холод успокаивал. Боруто глубоко вдыхал и выдыхал, пытаясь выстудить предательское тело. Возбуждение спа́ло.       И чихать на оставленных гостей, эту разодетую толпу, которая перед затуманенным взором Боруто всё равно мешалась в пёстрое месиво, зато запахами своими бесила так, что хотелось выть, рычать и царапать эту самую колонну.       Сумирэ почтительно замерла в стороне.       Вот и не подходи!       Никто не подходите!       Оставьте Боруто в покое, пока он через неделю не выкарабкается из своей течки!       Он судорожно сглотнул. Облизал пересохшие до корочки губы. И услышал голоса вдали.       Он не услышал бы их никогда в спокойном своём состоянии, но сейчас все раздражители мира стали слишком громкими. Они кричали в уши и лезли в глаза, перебивая друг друга. Беседующие находились так далеко, что звуки едва доносились, значит, скорее всего, яркого запаха Боруто они не чуяли.       Один голос принадлежал отцу. Второй Боруто узнал. Дядюшка Нэдзи-сан, живущий в столице. Редко наведывающийся в Коноху, но Боруто радовался каждому его появлению, ведь он привозил столько подарков! А остальные взрослые подарками не баловали.       И только собственное униженное состояние не пустило Боруто к дяде со всех ног.       — …мудрое решение и весьма пользительное, — говорил дядюшка Нэдзи-сан, — Искренне надеюсь, что отныне мы не узрим его в благородном доме Хюга, особливо моя нижайшая сестрица Хината.       Значит, вот как к нему относился дядюшка Нэдзи-сан... Мечтал, как бы от него избавиться, как прогнать из клана... Как гнал дедушка...       — Она любит Боруто как родного, — твёрдо возразил отец.       — А каковую роль ей ещё играть? Она вынуждена терпеть твоего ублюдка. Зато отныне моя дражайшая Химавари-химэ, без тени неродного брата на чести, начнёт блестящую жизнь в столице.       — Не решай за мою дочь! И не решай за Хинату!       — Нижайшая сестрица сама загубила свою судьбу. Что ж, это её выбор. Изнывая в течи, как сей час изнывает твой ублюдок, или вынося твой гон, терпеть, как ты зовёшь её именем проклятого Саскэ…       — А тебя, Нэдзи-сёсёигэ, так волнует, кто что стонет в алькове? — раздался третий голос, уверенный и жёсткий. Боруто тут же прижал уши, готовясь слушаться беспрекословно.       И в то же время сквозила в чужом тембре некая бархатистость, что-то затаёно-нежное. И Боруто показалось, что где-то он такое уже слышал…       — Ужели же? — издевательски протянул дядюшка Нэдзи-сан. — Сам последний Утия… или уже предпоследний?       — Не тебе Утия считать.       Тот самый?       Боруто испуганно сжался в комок. Он не хотел его видеть! Он не хотел, чтобы его самого видели!       И мечтал провалиться сквозь землю, лишь бы избежать этой встречи!       Вычеркнуть бы из памяти правду о своём происхождении, раз и навсегда! Некоторым тайнам лучше оставаться тайнами…       — Я так и думал, что вы оба кру́тите роман вдали от чахнущей дома нижайшей сестрицы Хинаты. Как знать, не вы ли сочинили эту историю со сватовством ради своих свиданий?       — Никогда не видел, чтобы Ян был таким треплом, — отрезал Утия. — Не в том ли дело, что ты привык вести себя как Инь?       — Ты забываешься, потаскун! — процедил дядюшка Нэдзи-сан.       — Это ты забываешься в постели другой Ян, когда не ночуешь в доме супруги Ооцуцуки. Некто Гуаньтэн, больше известная как акробатка на ножах Тэнтэн, мне продолжать?       — Ты…       — Я.       — Ты не посмеешь!..       — Я всегда смел класть тебя на лопатки на тренировках. Сгинь. Надеюсь, мне не надо объяснять, почему?       Послышался звук плевка и быстрые удаляющиеся шаги.       — Ты… — раздался тихий возглас отца. Боруто никогда не слышал в нём таких чувств. Такого…       — Я. У вас это семейное?       — Тэмэ…       — Я тоже рад тебя видеть. Это правда? То, что белый петух плёл насчёт твоей жены?       — Я не такая бестолочь, чтоб звать других твоим именем…       — Даже в особые минуты?       — Хината… с ней ровно, правильно. Она не туманит мысли, как ты.       Хмыканье. Непонятно, чьё. Голоса журчали негромко, сливаясь в единый поток, как воркование голубей. Боруто трясло от раздражения, но не было никаких сил отлипнуть от холодной колонны.       — Как ты все эти годы… Саскэ?       — В порядке, как видишь. После родов течки стали тихим, если ты об этом. Не беспокоят, как раньше. А ты теперь знатный хозяин провинции, зять самих Хюга…       — Ревнуешь?       — Я ревновал, когда той весной поддался дури посмотреть хоть со стороны, как вы там, и узнал, что ты женился. И в строящейся усадьбе увидел, как вы гуляете под руку с Хинатой. Которая держала моего ребёнка. Впрочем, если мне и винить кого, то себя.       — Хюга дали ему ту жизнь которую не дал бы я.       — То есть ты женился ради него? И дочь заделал, чтобы ему было не скучно?       — Всё-таки ревнуешь.       — Усуратонкати, послушай. Всё выгорело пеплом и быльём поросло. И ничего не вернуть, даже если ты предложишь, я по глазам твоим вижу, что предложишь. И отойди подальше. Ты не взял наложниц, которые родили бы тебе наследника. Я не слышал о твоих любовницах на стороне, поверь, у Оротимару на каждого собрана подноготная, именно так действуют клинки микадо в ночи. Ты примерный семьянин, так что давай ты таким и останешься. Ради счастья твоего и твоих близких.       — Саскэ, — горько рассмеялся отец, — ты думаешь, я искал встреч, как только приехал, расспрашивал, где ты, как полоумный, потому что мечтал вернуть былое? Нет. Тэмэ, всё стало слишком сложно, и мир стал слишком большим и сложным, и ответственность давит. Мы уж не просто Ян и Инь, которым на всех плевать. Я не за тем… я хотел попросить тебя приглядеть за сыном. Ты ж не бросишь его, ттэбайо? Присмотришь? Понятия не имею, как живётся вам, Инь, в Ото, но ты ведь научишь, подскажешь?       — Мог и не говорить.       — Ты сразу смекнул, кто он такой? — едва слышно шепнул отец. — Ещё когда ваши заслали первых накодо?       — Я его всегда узна́ю по полоскам на щеках. Он похож на тебя.       — Нет… Мы с ним совсем разные… Я б сказал, что он похож на тебя.       Шуршание ткани, возможно, и касание кончиками пальцев щеки…       — Саскэ, не надо…       — Я и не буду. Я не умею чувствовать.       — Зачем тогда бегал от меня, тэмэ?       — Слишком много спрашиваешь. Кому попало запрещено видеть змеиных наречённых. Тебе пора к гостям.       — Знал б ты, как не хочется… Тэмэ, это сильнее меня…       — Истинность — проклятие, если двоим не суждено быть вместе. Не только в вопросе расстояний, но и в вопросе единения душ. У нас одинаковые метки, но мы уже разные. Наши миры разные. Нам не пересечься. И не нужно. Только больнее станет.       — Я и не буду. Я не предам свою жену. Я дал ей клятвы перед Небесами. Трижды по три раза. Она ни разу не нарушила свои. И мне нарушать свои…       — Славно, что ты это понимаешь. Иди, забери своего сына, судя по запаху, он где-то слева, и приведи его в зал. Чтобы все решили, что он был с тобой, и не болтали лишнего. Мицки слишком мягкий, позволяет ему всё, что вздумается, но забывает о злых языках.       — Мне больно смотреть на сына…       — Все Инь через это проходят. Никто ещё не умер.       — И ты во время своей свадьбы… С тобой тож было так?       — Неважно, что было со мной, важно, что теперь лишь мне дозволено носить клинок Кусанаги. Ступай, помоги своему ребёнку.       — Не забудь, пожалуйста, что он и твой.       Дальше кусок жизни словно выпал из воспоминаний Боруто, а может, он всё-таки отрубился на миг, потому что осознал себя, когда его, спотыкающегося на каждом шагу, под руку вёл отец. Его снова усадили рядом с Мицки. Но болезненное возбуждение не накатывало, потому что в сердце клокотало презрение к ненавистному Саскэ. Он не ворон, он кукушка! Боруто даже пытался найти его среди гостей и испепелить взглядом, но сосредоточиться никак не получалось.       Мицки осторожно вывел его из-за стола. Краем глаза Боруто заметил, каким мокрым стал дзабутон, на котором он сидел, но подушку тут же убрала Сумирэ. Фундоси были не в лучшем состоянии, и теперь, потеряв тепло дзабутона и почувствовав холодок, Боруто сам себе казался описавшимся. Они шли куда-то, несмотря на то, что пир продолжался. Луна заглядывала в отверстия в куполе и отражалась в масу с масудзакэ, ей сочиняли стихи вака, пытаясь обскакать друг друга в одарённости. Звучали тайко, сямисэны, кокю, бивы, кото, ва-гон, на-гон и со, но изящная музыка сливалась для Боруто в шум прибоя.       Он запоздало понял, что для него этот праздник наконец завершился.       Но возносить халу Небесам рано. Осталась ещё одна обязанность.       Может, лучше было бы, не заканчивайся этот пир никогда?                     Боруто передали на руки Сумирэ. Он не запомнил, какими путями его вели. Не в его покои — и здесь Ото отходило от заветов всего мира. Сначала через каменные галереи под скалой и вереницу залов, затем сквозь вечер и сад, по мосткам над каналами для орошения растений, под арками, увитыми облетевшей глицинией. Мимо пруда, посреди которого горела лампа в виде цапли, и непонятно было, как и кто её разжёг: то ли слуги вплавь, то ли лисы принесли лисий огонь с болот, что раскинулись в нижнем течении реки Гремучей.       Остановились у дома, затерянного за соснами и освещённого факелами и всё теми же каменными лампами в виде змей. Сумирэ проводила Боруто в чужие покои, пустынные и странным образом необжитые. Объяснила, что за правыми фусума располагается офуро, а дальше ведёт садовая дорожка до огороженного отхожего места над ручьём. Это уже больше напоминало отчий дом в отличие от роскошных ванн над горячими ключами.       Сумирэ напоминала, что он должен приветствовать мужа, раздеть его и аккуратно сложить одежду рядом со своей. Боруто пропускал наставления мимо ушей. Дышалось тяжело. Здесь всё насквозь пропиталось талой водой, свежим запахом, что должен был дарить покой в его растрёпанном состоянии, но на деле сводил с ума. Низ живота тяжелел и ныл до зубовного скрежета, что хотелось коснуться себя, лишь бы унять эту муку. А ещё примешивались посторонние запахи из-за стен. Они мутили, злили, пугали до бешено колотящегося сердца. За тонкими бумажными васи никогда не будешь один, но лишь сейчас Боруто осознал это так остро и с такой паникой. За ширмами находились наблюдатели за всем, что будет здесь происходить. Другие. Слуги, родственники, приближенные, и даже Сумирэ останется за фусума. После того, как всё будет кончено, и Боруто оставят лежать, положив ноги на скатанный футон, чтобы семя прижилось и дало всходы, она явится, чтобы обтереть его, поправить причёску, одеть в кимоно и отвести к себе, чтобы он наконец-то спокойно перенёс течку.       Он вздрогнул от шороха и сбежал бы, но ноги не держали. Но это оказался не муж. Явились двое слуг-Инь. Медленно раздели его, и с каждым снятым слоем одежды становилось легче, кожа снова дышала, а зуд уже не так донимал. Боруто встряхнул помятыми ушами, освобождёнными из плена ватабоси, расправил ноющие плечи. Но как только он остался в нижнем хитоэ, прозрачном, как крылья цикад, его прошиб ледяной пот. Прилипшая к смуглому вспотевшему телу ткань ничего не скрывала. Боруто видел собственные налитые соски на ноющей в каждую течку груди. И опять между ног всё поджималось, и тянуло, и донимало.       Его попросили встать. Извиняясь, опустились на колени и стянули с его ног пропитавшиеся влагой фундоси. И усадили на расстеленный футон, спиной к сёдзи, выходящим на энгаву. Да, тут не было огромной кровати, как в выделенных для Боруто покоях. Но от половиц приятно пахло свежей стружкой, и снова пришлось сглатывать слюну и сжимать сложенные на коленях пальцы. Полы короткого, слишком короткого хитоэ хотелось потянуть вниз, одёрнуть, но это всё равно не помогло бы. Боруто приготовили, как хорошо прожаренный кусок якинику, и разложили перед молодым мужем: пользуйся! Осталось надеяться, что на такого мокрого, потного, неприятно пахнущего Боруто, ещё и со шрамом у глаза, никто в здравом уме не позарится.       Слуги с поклоном оставили его. Боруто не смотрел в их сторону. Достаточно и того, что их запахи не удалились далеко. Трепетали и трещали огоньки в фонарях, что давали мало света, но новое зрение отмечало каждую деталь, хотя Боруто предпочёл бы крепко зажмуриться. Пиршественный зал, казалось, был оставлен позади, но оттуда доносились звуки плачущего кото.       Боруто опустил голову и так и сидел на футоне, подобрав под себя ноги и сгорбившись. С каждым утекающим мгновением приближалось что-то неиспытанное. Но неизбежное. Живот выкручивало от томных спазмов, член дёргало, Боруто видел его, натянувшего ткань хитоэ, заляпавшего её первыми соками. Попытался прикрыться сдвинутыми предплечьями, а ладони, сложенные лодочкой, зажал между коленями. Ещё не хватало предстать похотливым, несдержанным, откровенно теряющим голову от чужого запаха! Нет, нет и нет! В его мыслях лишь Каваки… Как хорошо было в его объятиях, грубоватых, но надёжных…       За спиной раздался тихий шелест отодвигаемых сёдзи. Полная луна осветила Боруто со спины, озарив перед ним на полу светлый прямоугольник и собственную тень. А следом послышался шелест чешуи. Громкий, тяжёлый. Боруто побоялся обернуться, сердце подпрыгнуло и застучало в горле, хвост лихорадочно замёл по полу. И жаркая краска бросилась в лицо, разрумянив от скул до ключиц: слишком живо он представил, как коротенькие полы хитоэ из-за беспокойного хвоста то и дело задираются, обнажая ягодицы. Он чувствовал, как кожи касается холодок. И он снова тёк, обильно и сильно.       Собственный мускус бесил, хотелось шумно дышать с высунутым языком.       Свет затрепетал и погас.       Чужой запах прозрачного родника поманил морозным привкусом, а после ударил резкой пряной амброй — признаком возбуждённого Ян. Амбра эта, словно плетью хлестнув, напугала до ужаса.       Мицки пришёл.       Ещё на обеде он не показался опасным, желающим зла. Даже наоборот, обходительным и безобидным.       Сейчас Боруто осознал, как беззащитен перед ним.       Одного его запаха хватило бы, чтобы причинить боль. Заставить сидеть смирно. Заставить отдаться… как оно у взрослых бывает?       Если все так любят предаваться постельным утехам, что даже срываются в бездну жертвами любви, значит, это не больно?       «Все Инь через это проходят. Никто ещё не умер».       Он заскулил, потому что не хотел вспоминать проклятого Утия!       Видел перед собой свою тень с испуганно прижатыми ушами, а позади — вырастающую, поднимающую голову огромную змею.       — Ч-чем они тебя опоили? — от змеиного шипения волоски на теле встали дыбом. — Какой концентрации был настой? Ты с-сам не выйдеш-шь из этого состояния.       Боруто стиснул зубы, чтобы не сорваться в новый скулёж.       — Прос-сти. Я знаю, что тебе нужно.       Боруто ждал, когда его оплетут змеиные кольца и задушат на манер удава.       — Все вон! — раздался вдруг рык. Рык Ян, властный, требовательный. — Он мой! Если я хоть одну живую душ-шу почую в округе, разорву, ясно?! Это всех касается! Вы не нуж-шны!       Боруто втянул голову в плечи, ощущая себя виноватым, но его коснулся нежный свежий запах, и сведённые плечи расслабились. Запахи ненужных свидетелей уходили, растворяясь в лунном свете, пока не исчезли совсем. И лишь звук колодца содзу, мерный и приятный, нарушал тишину. Боруто слушал его и считал.       Один... два... три...       Он почти поверил, что сейчас его оставят в покое, но тело скрутило новой судорогой.       — Как же ты пахнеш-шь… Я думал, свихнусь на этом празднике… Задушу всех, кто глазеет на тебя.       Плавная красивая речь стала вдруг грубоватой, отрывочной… знакомой.       Змеиная тень сгустилась, приняв очертания человека. Взметнулся пушистый хвост, и навострились круглые уши на макушке.       Что…       Как???       Раскалённой амброй стало трудно дышать. Кожу обжигало жаждой… прикосновений?       Боруто выгнулся, хрипло дыша, едва удерживаясь, чтобы не начать кататься по полу, лишь бы стряхнуть в себя всё, что ему докучало, гнало куда-то, звало…       Со спины к нему прижалось крепкое тело. Узнаваемое во властном захвате, талом запахе, развороте плеч, мозолистой ладони, закрывшей глаза. Другая рука легла на живот, и боль тотчас ушла, рассасываясь и выплёскиваясь со смазкой.       — Не своди меня с ума… держи себя в руках, умоляю, родной…       Что?       Как бы он мог?       И...       Этот голос Боруто не спутал бы ни с каким другим!..       — Каваки?!       Чужие губы прошлись по укусу на шее, снимая пекущее ощущение с травмированной кожи. Целовали так трепетно. Почти невесомо, словно пёрышком касаясь.       — Каваки? Откуда ты? — Боруто завозился в объятиях, пытаясь обернуться.       — Не надо. Не смотри.       — Но как?       — Я же обещал, что не оставлю тебя. Что тебе нечего бояться, — голос Каваки отдавал хрипотцой, был неожиданно низким, но чуткие уши ловили каждую нотку. Боруто откинулся спиной на его грудь, растекаясь, отдавая себя в плен этих рук, этого жара. Обвил хвостом его хвост. И с облегчением позволил себе простонать во весь голос. Наверное так, как изнемогающие Инь испокон веку звали Ян. Не любых, как твердила злая молва. Своих единственных. Истинных.       — Ты весь горишь просто… Сейчас станет легче, у нас мало времени, не сопротивляйся.       — Х-хах… Как тебя пропустили? Ты что, убил Мицки?       Вместо ответа его укусили за мягкое пушистое ухо. Боруто дёрнулся, чтобы после затрястись от чужого горячего дыхания. И пусть он по-прежнему ничего не видел, но уверенно цеплялся за руку Каваки, закрывающую ему глаза, скользил ладонями, считая знакомые шрамы, набухшие вены, тонкие волоски. Пытаясь убедиться, что Каваки здесь, что он настоящий. С ограничением зрения остальные чувства обострились многократно, в том числе и прикосновения левой руки Каваки, что медленно развязывала хитоэ, отбрасывала пояс в сторону, а после гладила уже обнажённый живот. Боруто накрыл свой пах ладонью, протестующе затряс головой и замычал, когда Каваки скользнул рукой на лобок.       Его Ян шумно вздохнул, положил ладонь на бедро Боруто, на самую вершину, так что большой палец удобно лёг в складку между животом и ногой, а после скользнул ниже, почти в промежность, где было так горячо.       — Не сопротивляйся, ну, — повторил Каваки и потёрся носом об ухо, снова легонько куснул. — Тогда я смогу помочь.       — Й-я-я… — Боруто замер. Ещё никогда ему не было так страшно. Каваки нежно выцеловывал его затылок, пытаясь расслабить, но Боруто всё равно напрягался натянутой струной кото. — Я согласен… согласен обниматься, целоваться, лежать рядом. Но там… пожалуйста, не трогай… Это грязно, мерзко…       И почти закричал от того, как заломило набухший член. В ушах зашумело.       Рука Каваки легла поверх ладони Боруто, смыкая его пальцы, заставив бестолково потирать возбуждённое естество. Пары движений хватило для разрядки. Боруто со слезами кончил, ощущая, как становится невесомо-лёгким, как его отпускает.       Объятия разжали, но глаз Боруто не раскрыл, боясь, что морок рассеется. Услышал мокрое движение языка, облизывающего пальцы. Шуршание одежды. А после его подхватили, не снимая — сдирая с него хитоэ, так что оно само соскользнуло ошмётками с рук. И подтянули на колени Каваки. Тот устроился на футоне, сидя на пятках. Боруто оказался плотно прижат вспотевшей спиной к его груди… Обнажённой груди, но распахнутое льняное юката он тоже чувствовал лопатками. Как и приспущенные грубые хакама, о которые тёрся нежной кожей бёдер. Самым настоящим образом тёрся, пытаясь стать как можно ближе, выпрашивая сам не зная чего. И при каждом движении о его задницу шлёпал чужой член. Колом стоящий, освобождённый от одежды.       Боруто вздрогнул, осознавая наконец, что происходит.       — Зачем ты…       — Ш-ш-ш… — ему снова закрыли веки, привлекли затылком на своё плечо, целуя щёки, слизывая дорожки слёз.       Он что, плакал? Когда он успел расплакаться, как девчонка?       — Полегчало тебе?       — Н-не знаю… — Боруто повёл плечами и прикрылся уже двумя ладонями, запоздало понимая, что всё-то Каваки уже видел. — Не смотри на меня, я там некрасивый…       — Кто тебе такую чушь наболтал? Не глупи. Ты везде лучший. Где ты хочешь, чтобы тебя приласкали? Скажи, родной… — язык обвёл кромку уха Боруто, и тот застонал. — Такой звонкий… Такой сладкий… Моё летнее разнотравье…       И горный ручей вплетался в это разнотравье, и Боруто утонул в желанном запахе, что и успокаивал, и будоражил неизведанной раньше амброй. От которой снова… нет… не крутило живот. Заныло под хвостом, и так насыщенно, что Боруто охнул.       Каваки прикусывал его плечи, слюна подсыхала на коже, и хотелось больше этих губ и острых клыков.       — М-н-х-ха…       Его хвост мягко отвели в сторону, пропуская шерсть через пальцы, ласково перебирая, и Боруто осоловело стёк с плеча Каваки на его грудь, дыша открытым ртом. Так хорошо, так правильно...       Не позволил коснуться своего соска, отгородившись рукой. Потому что тот неприятно сморщился.       И тогда Каваки ущипнул его за тазовую косточку. Боруто захныкал.       — Не закрывайся от меня.       — Н-нет…       — Можешь и меня потрогать       — М-мне эт не нужно….       — Упрямый. Ты же хочешь.       Основание его хвоста взяли в кулак, с нажимом провели несколько раз, подражая движениям на члене. Слипшаяся от смазки шерсть цеплялась за ладонь и болезненно дёргала, томление стало невыносимым, Боруто облизал сухие губы, не замечая собственную стекающую слюну. Его ноги безвольно разъехались по сторонам от коленей Каваки в жёстких хакама… Которые Боруто уже все запачкал выделениями своего тела.       — Каваки…       Мелко дрожащий хвост стоял трубой. И спрятанный под ладонями член тоже стоял, хотя Боруто только-только кончил. И чужой, слишком большой, упирался ему пониже спины… Каваки хочет, чтобы Боруто сжал его бёдрами?       Каваки хотел чего-то другого, судя по дурманящему запаху. И по ладони, что оставила в покое хвост и оказалась прямо между ног.       Боруто почувствовал, как из него опять вышла смазка. Прямо на пальцы Каваки.       — А-а-а! Не надо! Убери! Ты!.. Ттэба... — он забарахтался.       — Почему? — его цепко удержали поперёк живота.       — Щекотно!       — Врёшь.       — А-хах… Кава… Ты… Зачем… Не надо… Я неправильный! Эт неправильно! Что я весь там такой мокрый… Не смотри! Прости, не смотри, не смотри…       — Тише, милый мой, тише… Это же замечательно…       — Это противно.       — Вот уж нет.       — Это на болезнь похоже…       — Ты не болен. Это я от тебя болен на всю голову, — поцелуи, облизывание метки. — Ты самый правильный Инь. И я счастлив, что ты так возбуждён. Для меня. Потеки для меня ещё…       — Я не…       Боруто так и не договорил, что именно он «не». Палец Каваки огладил вход в его тело и надавил на мышцы, что в мокрые дни толком и не смыкались.       Боруто задохнулся в собственном крике. Не из-за боли — боли не было. Из-за удивления. И своего отклика на это вторжение.       До пляшущих мушек перед плотно сомкнутыми веками. До желания сжаться вокруг пальца, чтобы продлить и усилить эту то ли муку, то ли негу.       — Ты… с ума сошёл! Пихать руки туда!.. А-ах!..       — Угу. Я ж говорил.       — Что ты делаешь?! Вытащи! Убери, даттэбаса!!       — Больно? — в голосе Каваки проклюнулось беспокойство.       — Нет. Немножко. Неудобно. И… Н-ха! Эт ж кошмар, я не жук, которым туда травинки вставляют, я не… Каваки, извращенец, зачем ты…       — Потому что это и есть близость. Это то, что тебе сейчас нужно.       — ЭТО??? — ужаснулся Боруто. — Нет, я не понимаю, не надо так. Не там! Не туда!!! Эт ж… чтоб испражняться… тебе не противно? М-м-м… Убери, Каваки, вытащи, пожалуйста… Ты уверен, что всё делаешь верно? Я не смогу-у… мне… так странно… Нет же… ну нет… А-а…       — Успокойся, — Каваки вывел пальцы из его тела. Давление крови стало невыносимым, Боруто зажмурился. — Так не пойдёт.       — Отпусти меня. Беги, пока тебя не заметили.       — Какой же Ян убежит от истинного Инь в течке, когда он так зовёт колдовским ароматом? Боруто, послушай…       — Не хочу никаких грязностей слушать, — он затряс ушами.       — Просто доверься мне, — Каваки положил ладони на сомкнутые руки Боруто, попытался развести. Боруто дёрнулся. Тогда его запястье перехватили, наверняка оставляя синяки, и с силой завели назад, на естество самого Каваки, которое тоже истекало и не давало спине Боруто покоя, до крупных мурашек.       Боруто ошеломлённо застыл. Он не шевелился, ощущая кончиками пальцев гладкую кожицу… точно спину дельфина… Он не видел живых дельфинов, но Сикадай привёз ему однажды фигурку из полированного камня с родины своего супруга, Юки Рёги-сана.       Боруто с придыханием втянул воздух, вздрагивая в такт толчкам крови в тяжёлом достоинстве Ян.       Воспользовавшись его замешательством, Каваки лёгким шлепком откинул вторую безвольную ладонь от паха и охватил вялый от испуга член.       Новое прикосновение простелило от макушки до кончика хвоста. И осталось гулять под кожей с токами крови. Боруто неосознанно подался бёдрами навстречу. Ещё. И ещё раз. И довольно заурчал.       Каваки некоторое время всего лишь гладил его двумя руками, то потирая ствол, то дразня подушечками пальцев, Боруто попробовал поласкать в ответ, но лапка-культяпка скатилась вниз, на футон. Неумеха... Он никак не мог прийти в себя, найти себя в этой раскачивающейся комнате.       А после чужая рука осталась одна, она обхватила плотно, но не причиняя боли, зато прибавились сильные пальцы в подхвостье. Растягивающие податливые, наверняка блестящие, будто масляные, мышцы. И Боруто что-то бессвязно зашептал, уже не зная, куда податься — вперёд или назад. Наслаждение нарастало, но никак не могло выплеснуться. Основание его члена пережали, умоляя пока не спускать, и Боруто выбрал насаживаться на пальцы, бесстыдно задрав хвост и вздёргивая бёдра.       — Умница… Вот так, да. И стоило так трепыхаться? Тебе ведь лучше, да?       Да. Да, да, да, лучше, глупый Каваки, когда ты вот так бьёшь пальцами, сомкнутыми копьём, куда-то глубоко внутрь, отчего искр в крови становится всё больше, а из горла рвутся стоны.       — Ещё!       — Чуть раскройся. Расслабься ещё немного…       — Ещё!! — потребовал Боруто, уже ничего не соображая.       И ахнул от боли, получив нечто большее, вовсю распирающее казавшуюся всегда маленькой, плотно сомкнутой, дырочку.       И Боруто, широко распахнув глаза, догадался, что это.       — А-а!!! Извращенец… — прошипел сквозь зубы, но его перехватили за бедро и насадили на член.       Его заполняло изнутри так, что внутренности, казалось, сдвигаются. А боль нарастала, тянула, долбила, пока не оказалось, что никакая она не боль, а напряжение… нет, томление… нет, что-то из области наслаждения, которого Боруто раньше не испытывал.       Ему бы в голову не взбрело запускать себе в задницу пальцы!       И тем более не представлялось, что там окажется чужой писюн!       П-фе!       Это ж отвратно, из него мочатся, он мокрый от похоти и соков…       Но…       — Ещё! Ах!..       Новое огромное ощущение прогоняло всё, что донимало в течку. И переплавляло в удовольствие. И поэтому, даже если туго, странно, неожиданно и непонятно, зачем они делают ТАКОЕ…       — Ещё… ещё-ещё-ещё…       Внутри так бешено подёргивалось с толчками крови, так хлюпало от густой смазки, так шлёпало кожей о кожу…       От невыносимого стыда он заплакал.       Так ему и надо!       Он не хотел, чтобы его видели таким… Чтоб касались там, где он сам не касался, рассматривали, нюхали. Он так запутался! Он…       Он не обернётся к Каваки! Чтобы тот не заметил его разрумянившуюся довольную моську дорвавшегося до сладкого Инь. Ни за что!       Его бёдра приподняли, и Каваки принялся вколачиваться внутрь, приподнимаясь на пятках, настолько часто и резко, что перед чуть разомкнутыми ресницами всё тряслось и подпрыгивало.       И Боруто с воплем кончил. Не удержавшись, упал, пропахав носом футон перед собой, оставляя высоко поднятым зад, хоть опора на дрожащие колени была так себе.       И ему положили на поясницу крупный член и с рыком обильно кончили следом.                     Боруто пытался восстановить дыхание, скребя когтями о футон. Каваки уложил его на бок, растянулся за его спиной и принялся перебирать волосы, чтобы выпутать из них когай и отбросить в сторону. Потому что так лучше. Стало лениво и сонно… хотя нет, внизу ещё стучала кровь. Наверное, случившегося для течного Инь мало. Боруто сжал ягодицы, пытаясь поймать ускользающее ощущение заполненности, но получил лишь пустоту. Жгло метку-укус. Жгло растянутый вход. И стягивала кожу подсыхающая слизь смазки.       Он слышал краем уха про узел. Что в течку Инь положено брать с узлом. Но никогда не понимал, что стои́т за этими словами. И если сейчас кликнут Сумирэ, чтобы она привела Боруто в порядок и отвела к себе, он будет чувствовать, что что-то прошло не так.       И ему-то прекрасно, так прекрасно, что он улетает, а как же Каваки?       — Тебе, может, тож сделать так же? — шепнул Боруто. Звук вышел каркающим.       Ему рассмеялись в затылок:       — Не надо. Нам обоим понравилось, верно? Значит, так и будем продолжать.       — Но я ж не пробовал, ттэбаса! Думаешь, не сумею? — задумался Боруто, сопоставляя всё, что пережил, и наконец понимая, кажется, все сальные шутки и то, откуда в утробах берутся дети. Неужели… вот так нелепо?.. — Все так делают? Или мы одни развратники?       — Вс-се так делают, — тон Каваки, неожиданно для него мягкий, пустил шипение по коже, такое приятное, что Боруто потёрся спиной, изгвазданной чужим семенем, о порядком бесящую одежду Каваки и заурчал. Это шипение он готов был слушать вечно. Сам не зная, почему.       И подвывать, что требует узел. Что ему горько оттого, что Ян брезгует извергаться в его утробу. Ян не хочет щенков от бешеного лиса?       — Каваки… Я так рад, что ты здесь… Что ты со мной, что ты мой первый. Даж если я тебя опять выдумал, а со мной сейчас этот Мицки…       Каваки напрягся. Боруто не увидел это — почувствовал. Связью истинных уловил, что Каваки захотел отстраниться. Но сил отлепиться от Боруто у него не нашлось, видимо, как и у Боруто не было возможности оторваться от Каваки. Они словно срастались в единое целое, и возбуждение одного перетекало в возбуждение другого. Как две реки сливаются в одну. Как Гремучая смешивает бурливые воды со спокойной Нака, чтобы сорваться водопадом в Долине Завершения…       Каваки трепетно погладил руку Боруто по белым чешуйкам, загадочно блестящим в ночи.       — Прости меня за это.       — За что? — не понял Боруто, переворачивая его ладонь и рассматривая такой же ромб, как и у себя. Осторожно-осторожно касаясь рисунка пальцем. И их обоих прошило дрожью. А затем ладонь Каваки будто волнами подёрнулась и показалась изящной, светлой, хотя и такой же мозолистой от оружия, но наверняка не менее искусной в каллиграфии…       — Каваки… — Боруто, прикрыв глаза, обернулся, ловя родные губы и растворяясь в долгожданном поцелуе. После того, что Каваки с ним вытворил, позволить ему вылизывать рот и играться языками было совсем не страшно, даже забавно. И это так пьянило…       — Люблю… — выдохнул Каваки. Голосом столь вкрадчивым…       Боруто распахнул глаза. Он успел увидеть полосатые уши… и застарелый рубец крест-накрест на щеке… пока это не сошло, как шкура со змеи. Являя белые до отлива в синь волосы, правильные, завораживающие неземной прелестью черты лица и распахнутые настороженные глаза, окрашивающиеся из серого в золотое.       Те самые золотые глаза…       Боруто отшатнулся, насколько мог, едва не скатываясь с футона. Сердце забыло, как стучать, воздух резко закончился. Боруто распахнул рот, словно выброшенная на берег рыба, пока перед глазами стремительно темнело.       — Боруто! — его подхватили, усаживая обратно на футон, потянулись за токкури с разбавленным осакэ, оставленным предусмотрительно у изголовья, чтобы молодые смогли расслабиться. Боруто услышал незнакомое заклинание, а затем к его рту прикоснулись губы, не твёрдые, как у Каваки, а порочно-припухлые, и из чужого рта в горло пролилось не обжигающее осакэ, а сладкая родниковая вода.       Боруто отмахнулся, облизываясь, пытаясь совладать с приступом, шумно выдыхая мгновенно ставший умиротворяющим запах. Отобрал отёко с водой и допил.       — Медленнее, — посоветовали ему, — иначе будет тошнить.       Боруто отшвырнул отёко в сторону. Вытер запястьем губы, ловя на своей коже запах Каваки… или Мицки. Да проклятье, здесь всё им пропиталось! И самим Боруто! И солоновато-горьким семенем, которое не просто напоминало, чем они тут занимались, прямо-таки кричало. И опаляло толком не остуженную кровь.       Мицки смотрел серьёзно, сидя неподвижно, и всё бы хорошо, но так нелепо смотрелось его распахнутое юката и развязанные хакама, не скрывающие вздыбленного члена. Готового хоть сейчас в бой.       И Боруто сообразил, что и сам раздет и сверкает тут на всю комнату. Прикрылся руками и свалился спиной к… кому? Своему истинному? Подтянул к груди ноги, прижал хвост, скрывая ложбинку между ягодиц.       — Солнце…       Какое он ему солнце?       В раздражении он распушил и иллюзорные хвосты. В глазу защипало. Еще сярингана не хватало! Боруто зарычал угрожающе, по-лисьи, сквозь пелену слёз и сомнений осознавая, что хвостов у него уже целых пять, шесть, если с родным считать.       — Боруто… — горько прошептал Ян, — если хочешь, я уйду. Вот так будет лучше, — его закутали в юката с чужих плеч. И запах истинного спасал, да. Но гнев подстегнул вожделение. Боруто снова был влажный и изнывающий. Это состояние развивалось стремительно, безжалостно ломая его тело и душу. Только в этот раз Боруто уже знал, что ему необходимо.       — Кто ты… — процедил он сквозь стиснутые клычки, которыми хотелось вцепиться и рвать чужую плоть.       — Я уже и сам не отвечу, — в искреннюю вину в этом голосе Боруто не верил. Не верил — не верил — не верил! — Ямата-но Мицки.       — А Каваки? Говори! — зуб на зуб не попадал. Боруто закутался в юката, хранившее тепло тела. Настоящее тепло. Не выдуманное. Впился когтями в кожу под тканью, оставляя алеющие следы.       — Я всегда им был.       — Тварь! Змей! Гад ползучий!! — закусать, исполосовать когтями, забить своим запахом, пометить собой, показать всем, чей это Ян, подчинить. Боруто в жизни не испытывал такого дикого влечения. Метка на шее горела, на ладони — зудела, и он порывисто обернулся, ловя Мицки за шею и резко притягивая к себе. Не целуя — кусая лживые блядские губы до крови, слизывая её языком и окончательно дурея. — Кто б ты там ни был… Пахнешь ты правильно. И ты мне нужен, — и застонал, когда Мицки переместился с поцелуями на его шею, кусая до боли. Одновременно с нажимом гладя рукой по боку, стряхивая юката. Подхватывая ногу и отводя в сторону. Раскрывая на пределе гибкости Боруто.       — Хочешь меня, значит? — оскалился длинными, по-змеиному тонкими и острыми клыками Мицки, глядя в упор, облизываясь чёрным раздвоенным языком.       У Боруто от этого зрелища голова пошла кругом. Они дышали одним раскалённым воздухом на двоих. Они оба обезумели.       Он смог только с вызовом рассмеяться и довольно улыбнуться, когда его разложили на грязном футоне, широко расставив согнутые в коленях ноги.       — Течная ты лисица, — постановил Мицки. — С-соблазнитель, как он есть. Дзинко кицунэ.       — Ну так выеби.       И Боруто охнул, когда его руки вытянули над головой, крепко удерживая своими. Пальцы переплелись в замок, стискивая до хруста, впиваясь когтями до крови.       Но Боруто всё равно хотел, хотел и хотел. И не мог больше ждать!       Чихнул от перьев, упавших с чёлки. Смотрел, смаргивая кровавую пелену перед глазами. Смотрел на Мицки, на его белоснежную безупречную кожу, под которой перекатывались мышцы и жилы. На Мицки, возвышающегося над ним. На аккуратную ямку пупка, от которого вниз бежала дорожка светлых волосков. На белый змеиный хвост, что теперь заменял ноги, вился кольцами, и эти кольца оказались под спиной Боруто и подняли его вверх, сухим движением чешуи гладя загорелую кожу. Мицки касался его везде. И Боруто лежал на веере собственных хвостов пойманной бабочкой перед хищником, но это он заводил хищника своим запахом, и кто тут ещё держал бразды правления…       С его положения лёжа не было видно, как Мицки вошёл в него. На этот раз без спешки, но с полным пониманием, что никуда Боруто не денется. Это было больновато. Но это и унимало огонь, и рождало такое ощущение внутри, которое просто не умещалось. Боруто выкрикивал его, выстанывал, выпрашивал, одновременно желая продолжения и моля о пощаде. Глаза закатывались. Сознание уплывало. Но он сжимал внутренние мышцы, выдавливая до последней капли это чувство, всхлипывал, двигался навстречу, когда Мицки входил, и пытался догнать его, когда он подавался назад.       Может, он всё делал неверно. Его руки уже не удерживали, но он старательно вытягивал их над головой, скребя белые чешуйки чужого хвоста. Своих ног он уже не чувствовал. Зато чувствовал, как печёт между ними. И млел от размеренных глубоких толчков.       Мицки приподнял его, огладил ладонями лопатки, а большие пальцы опустил на соски, медленно надавливая и одновременно проникая ещё глубже, раздвигая стенки ещё шире, и Боруто ощутил, как и без того крупный член утолщается. Прямо внутри.       — М-н-н-н… — замычал он, мотая головой. Терпеть было невозможно…       Мицки поцеловал его в губы. Неожиданно чувственно. Совсем не торопясь, почти целомудренно. И его пальцы, перекатывающие набухшие горошинами твёрдые соски, творили какие-то чудеса, и Боруто снова было почти хорошо, и не хватало совсем чуть-чуть…       И хотелось замереть на этой грани…       И не имелось никаких сил на грани этой находиться…       Кончик хвоста Мицки, уже совсем тонкий, кольцами оплёл член Боруто. И Боруто излился в который раз за эту ночь. Опять теряя себя. Но довольно крича, потому что Ян тоже спустил глубоко внутри него. Ощущение было чересчур жгучим, узел натирал ноющие стенки, головка касалась чего-то сокровенного глубоко внутри, раскрывая это что-то, и Боруто прошивало новыми волнами удовольствия, так что он снова выплёскивал очередную, совсем малую порцию семени, а Мицки опять изливался внутри, и Боруто ловил их связью, что Ян тоже забылся, отрубил свою слишком умную голову и вонзился клыками в свою же метку на шее Инь, но теперь завершая её, делая правильной, скреплённой общими жидкостями и терпкими нотками вкуса, осевшими в их поту.       Но как же Боруто его ненавидел! Ненавидел его потрясающий аромат, с Янской амброй или без: так пах бы Каваки, если бы не глушил свой запах. Захлёбывался от ненависти к самому себе за податливость… и за то, что тело билось в чужих руках от восторга.                     Как он пришёл в себя, Боруто не помнил. Течка по-прежнему не отпускала, по-прежнему толкала в объятия своего Ян. Завернуться бы в пропитавшийся футон, как в кокон, и никуда Ян не отпускать. Боруто сыто сощурился, поняв, что Мицки рядом, обтирает его рыхлой тканью, выкрашенной в игривый розовый цвет — именно такая предназначалась для впитывания любовной влаги.       — Так кто ж ты? — заплетающимся языком спросил Боруто.       Скрепленная связь истинных творила чудеса — он ощутил волнение Мицки. Его неуверенность.       — А есть ли разница?       — Ты мой морок? Растаешь поутру?       — До утра ещё долго. Осенние ночи длинные.       — Я хочу тебя. Так это называется?       — Солнце… — растерялся Мицки.       Боруто не дал договорить, повернулся к нему на футоне, теперь засыпанном ещё и перьями.       — А ты меня хочешь? Тебе нравится, как я тебя ублажаю?       — Ты злишься сейчас.       — Надо же! — фыркнул Боруто. — Ты почувствовал, ттэбаса! И теперь ты не отнекиваешься, что мы истинные! Бесова судьба… — он отвернулся, вытерев нос, потом лёг расслабленно, делая вид, что не стесняется своей наготы, хотя щёки отчаянно краснели. И он надеялся, рука не дрогнула, когда он закинул её за голову. — Мне мало. Меня опять сводит, мне нужно!       Мицки тут же наклонился, ведя носом по его шее, не таясь собирая самый насыщенный запах Боруто с его плеч, груди, открытой подмышки.       — Как я мечтал когда-то это услышать… Но не с такой злобой…       — Вот и услышал бы, останься ты Каваки!       — Мне превратиться в него? — хвост Мицки замерцал, сменяясь ногами. Одежды на нём не осталось — разорвалась при обращении.       Боруто зарделся и всё-таки отвёл глаза.       — Тупо сделай это.       — Тебе на сегодня хватит, — Мицки опустился рядом с ним на бок. — Ты не видишь сам, но ты здесь, — Боруто сглотнул, когда ладонь Мицки с наглой привычностью огладила его меж ягодиц, — совсем красный и припухший. Отдыхай, ты хорошо потрудился…       — Не надо со мной, как с маленьким!       — Ладно, только угомонись, — Мицки вынул руку, внимательно глядя на смазку, нитями натянувшуюся между пальцев. И слизал, улыбнувшись загадочно. Уголками губ, как он похоже, только и умел. — Вкусный.       Боруто поморщился. Пусть делает, что хочет, они и так уже извратились, как могли.       Но глупый Инь внутри ликовал.       Мицки тщательно вылизал пальцы, пока они не заблестели от слюны, и второй рукой подложил такамакуру под бёдра Боруто, и в таком положении тот увидел себя. Перепачканную внутреннюю поверхность бёдер и покачивающийся член. И ещё больше вспыхнул. И всё же не мог оторваться, наблюдая, как Мицки погружает в его нутро три пальца, и медленно вытягивает, и снова погружает, ударяя туда и с такой силой, что Боруто парил на волнах блаженства. Смазка опять хлюпала, хоть её было и немного. Мышцы Боруто, оказывается, действительно покраснели и напоминали валики, и тянулись каждый раз за выскальзывающими тонкими пальцами, будто пытаясь их удержать. Запястьем Мицки мягко надавливал на мошонку.       Это было слишком развратно. Боруто тяжело задышал. Его член свело спазмом.       — Тебе нечем кончать, — выдохнул ему на ухо склонившийся Мицки. — Ты уже не мог под конец сцепки.       Боруто откинул голову, умоляюще заскулив. К пальцам прибавилось дыхание на члене. Боруто скосил глаза, глядя, как Мицки обвивает его змеиным чёрным тонким языком. Снова спазм. И удовольствие потаённо внутри тела, быть может, где-то там в утробе, которую Боруто никогда в себе не осознавал и осознавать не хотел. Раздвоенный кончик языка щекочущее заплясал над головкой, и Боруто излился последними прозрачными каплями.       — Теперь спи, — его чмокнули в лоб.       — А ты? — сонно спросил Боруто. И смотрел, как Мицки вполоборота садится рядом, обтирая свои руки, а после вытирая Боруто в беззастенчиво-глубоких местах. — У тебя ж встал, вот ты и загораживаешься коленкой.       — Я справлюсь с этим, — Мицки распрямил ногу и повернулся к нему. — Ян сложно угомониться, когда Инь течёт. Но это временные трудности.       Боруто впервые в упор увидел его достоинство. И стыдливо скрестил ноги. Пряча собственный мягкий член.       — Нечестно… У тебя больше…       — Так и должно быть, я же Ян, — голос спокойный, но лёгкое самодовольство Боруто уловил. — У тебя это всё равно рудимент.       — Сам ты это слово!       Мицки не обиделся.       Боруто стыдливо скосился, да, вот эту венку он ощущал, когда она билась внутри него. А вот как он утолщается у основания, сейчас тоже красный и натуженный… это узел, значит, который даже у новорожденных прощупывается, так и определяют, собственно говоря, что за мальчишка родился: Ян или Инь.       Боруто смутился, отводя глаза.       — Любуешься?       — Тц!       — Смелее, где твоё любопытство? — Мицки поймал его руку, укладывая её прямо туда.       Ну хватит Боруто потрясений на сегодня! Он тявкнул, вывернулся, оттолкнул ногой такамакуру и, показушно повернувшись спиной и зажав между ног слипшийся хвост, приготовился спать.       Сморило его мгновенно.                     Утро встретило тишиной и тянущим ощущением в подхвостье. Боруто высунул нос из-под кем-то наброшенного одеяла. Он был совсем один.       Мысли копошились вяло. Подумалось, что Каваки сбежал или его поймали. Боруто с силой потёр лицо. Ресницы слиплись от пота и слёз, глаза щипало, и потому срочно требовалось умыться… и всё остальное. И неплохо бы ополоснуть и распушить волосы и хвост.       Он заставил себя выбраться из-под тёплого одеяла и замер посреди комнаты, обнимая плечи и сжимаясь в комочек то ли от холода, то ли от собственной наготы. Мускус плыл в воздухе, напоминая Боруто о его уязвимости и беззащитности. А ещё требуя запах своего Ян рядом, живой, а не напоминание о нём.       Нюх безошибочно привёл к сундукам, где нашлось синее кимоно без вышивки. Повседневное и наверное часто носимое, потому что пахло от него особенно густо. Боруто закутался в плотный шёлк и постоял так немного, вдохами собирая ускользающую талую свежесть и неловко переступая с ноги на ногу, чтобы унять неприятные ощущения пониже спины. Медленно, по крупицам вспомнил события вчерашнего дня и застеснялся донельзя. Нашмыгнул найденные тут же носочки-таби и выскользнул за фусума.       Он ожидал увидеть в офура того, кто был ему так необходим, но там нашлась лишь пустая бочка. На дорожке, ведущей к отхожему месту, тоже никого не наблюдалось. Боруто промчался туда на цыпочках, так как ступни холодило, и ещё долго подпрыгивал на пружинистых бамбуковых перекрытиях над ледянющим ручьём, пока справлял нужду и костерил мир за то, что у него не покрытые мехом лисьи лапы.       Тем временем тянущее ощущение в промежности и выше, вдоль копчика и поясницы, будто обрадовавшись его пробуждению, крепло и набирало обороты, пока не превратилось в самую настоящую тупую боль. Она накатывала волнами, и каждая последующая была сильнее предыдущей. Так что в офура всё, на что хватило сил Боруто — это умыться из ковшика и прополоскать рот каким-то душистым отваром. От боли дыхание стало поверхностным, а в ушах тонко зазвенело. Он трясущимися руками поставил ковш на место и прислонился к стене, выравнивая дыхание.       Это так тяжко теряют девственность, да?       Мелкими шажочками он вернулся в оставленную комнату, ногой перевернул мятый футон с прилипшими чёрными перьями и рыжей шерстью, и свалился без сил, кутаясь в синее кимоно. Почему-то казалось, что он непременно упадёт в обморок, но в положении лёжа стало спокойнее. Так как падать уже и некуда.       Вокруг по-прежнему не было никого. Стучало бамбуковое коромысло содзу во внутреннем дворике, огороженном плетеной кипарисовой изгородью, отсчитывая мгновения. Один... Два... Три... С высокого комода смотрел незамеченный вчера рисунок тушью. Когда-то на спор Инодзин намалевал его портрет, нарочито страшненький, а Боруто после голову ломал, куда его деть, рассказал об этом Каваки, и тот попросил портрет себе. Боруто не расспрашивал о судьбе рисунка, а тот, похоже, обретался здесь…       На дальней стене над столиком с письменными принадлежностями синел мон с магатамой. И только сейчас до Боруто дошло, что на оставленном ему платке Каваки когда-то была вышита именно магатама.       Рядом на полках громоздились непонятного вида пузатые баночки, пучок лекарственных трав… а в целом всё выглядело очень по-походному, совсем как в комнатах Каваки. Хоть через час собирайся в путь.       Только хозяина не было.       Хорошо хоть, учитывая его течное состояние, Боруто вряд ли заставят сегодня присутствовать при родителе мужа и готовить ему чай. Но это слабо утешало.       В животе свернулась знакомая тяжесть, и Боруто снова ощутил, как влажно становится внизу. Стиснул зубы, пытаясь перетерпеть. Мысли путались. Он был совсем один, беззащитный и в незнакомом месте, всеми брошенный и забытый после того, как Ян наигрался и получил, что хотел. Кому теперь Боруто нужен?       Он зарылся в синий шёлк, вдыхая запах хозяина, но того было слишком мало. Подтянул одеяло, так как мёрз, но одеяло пахло им одним, и не было Ян… Ян ушёл, Ян не вернётся, всё кончено, и Боруто оставили медленно умирать от внутреннего жара. Он шмыгнул носом, свернулся клубком и заскулил тихонько, потому что большего позволить себе не мог.       Талый запах возник где-то далёко, после стремительно приблизился, зашелестели фусума, донёсся порыв ветра, не пропахшего их слияниями, и Боруто разрыдался, потому что опять всё себе придумал.       Он никчёмный, жалкий!       Он…       Он…       — Солнце, что с тобой? Ты плачешь?       Боруто застонал, глотая горькие слёзы.       — Солнце! — его прижали к себе, что-то шепча на ухо.       — Я один!.. — изливал душу Боруто. — Я тебе надоел! Ты опять ушёл! Ты всегда уходишь, даттэбаса-а!       — Не рыдай, я здесь, я с тобой, я ходил за едой, — рядом опустилась корзинка обэнто, но от запаха съестного Боруто замутило. — Всё, успокаивайся, никто тебя не бросал, как же я от тебя уйду? Мой солнечный Инь, тихо, тихо.       Боруто приходил в себя, пока его укачивали, как ребёнка, и гладили по ушам. Зарылся носом в вырез на груди Мицки. Потому что это был Мицки. И Инь тянулся к истинному Ян.       — Не бросал я тебя, я подобного и помыслить не смел. Обещаю отныне не уходить на длительное время, если тебе так плохо одному. Я рядом, всё хорошо, ну? Как ты у меня?       Боруто возмущённо засопел. Его ухо поцеловали, прихватывая губами. И ласково погладили другое.       — Оставь в покое мои ухи, — фыркнул Боруто.       — Люблю их, у меня таких нет, — Мицки чмокнул его между ушек, подхватил на руки и усадил на ближайший дзабутон. Открыл обэнто, выудил флягу из бамбука и миску, перевязанную тканью. — Держи.       Боруто обхватил тёплую пиалу.       — У меня руки трясутся…       — Это мисо. Можно пить, — но сам Мицки вылавливал комочки риса из своей чашки палочками. С пугающим остервенением. Голод у него явно стал зверский. — Пей, тебе необходимы питательные вещества.       Боруто прихлебнул мисо. Горло засаднило, похоже, сорвал вчера. У него и голос осип. Сейчас бы помолчать, но молчать Боруто не умел по определению.       — Рассказывай.       — Что именно? — Мицки запил завтрак простой водой.       — Всё. Кто ты. Что происходит. Откуда ты знаешь про Каваки. Почему в него превращаешься.       Мицки вздохнул. Говорить он явно не хотел, Боруто чувствовал это. Как чувствовал и то, что он едва сдерживается от ярого желания подмять Инь под себя и снова подчинить, заявить права. Потому что давно учуял нутряной Иньский мускус.       — Не было никакого Каваки. Это всегда был я, — Мицки прошёлся по комнате бодрым пружинистым шагом, тогда как Боруто мог только полусидеть на дзабутоне, ёрзая, чтобы унять раздражение внутренних мышц, натёртых вчера.       — То есть? — огрызнулся он.       — То есть Каваки существовал, пока не погиб, — Мицки достал с полки с мазями одну и присел за спиной Боруто. Приспустил ворот своего же синего кимоно, и Боруто захлестнуло чужое удовлетворение оттого, что Инь выбрал его одежду. Круговыми движениями Мицки принялся осторожно наносить мазь на изгрызенную холку. — Это началось давно… — Боруто замер под его руками и словами. — У меня тогда ещё и гона не случалось, но родитель провёл со мной беседу обо всех сторонах взаимоотношений Ян и Инь. И невзначай упомянул, что брат уже присмотрел себе наречённого и поставил на него змеиную печать. Нас родитель так воспитывал: брать всё, что хочется, не считаться с чужими жизнями. Уж не знаю, что он в своё время пережил и какой путь прошёл... Ты, твои рассказы о семье помогли мне узнать иную сторону морали. А я тогда чувствовал себя взрослым, и весь мир передо мной раскрывался, и так хотелось всё повидать и разведать, везде побывать. Я мнил себя самым умным, думал, мне всё по плечу. И впервые мне поручили задание за пределами Ото, и я оправдал доверие, а на обратном пути оставил Ходзуки-доно в придорожной гостинице и завернул в Коноху. Посмотреть, какого же Инь выбрал старший брат. И если бы ты оказался вертихвостом, я об этом тотчас доложил бы, чтобы спасти брата. В округе только и было разговоров о некоем Каваки, которого искали… я тогда не понял, что он утонул, и искали его тело, — Боруто понурился, и пальцы нанесли прохладную мазь на синяк на плече. — Описание оказалось весьма подробным, я принял этот облик и явился в вашу усадьбу. Встретился с тобой на пруду, где ты кормил чёрных лебедей. Ты был потерянный, ни с кем не разговаривал, но мне сразу улыбнулся… и… отживел. Помнишь?       — Нет.       — Я недолго пробыл в Конохе… До тех пор, пока не нашли тело Каваки.       Боруто вспомнил моногатари о змеях, которые падают с неба горящей звездой, превращаются в умерших родственников и соблазняют безутешных домочадцев. Или как попавшие в плен к змеям во время брачной ночи наблюдают, как аспиды сбрасывают кожу за кожей, пока не предстают прекрасным юношами или девами.       — После у меня проявилась метка истинности. Такая же, как у тебя. Впрочем, я уже понял, кто мы друг другу, по одному твоему аромату, единственному на свете. Но не желал признавать, ведь это животные порывы, а я выше всего животного. На всякий случай поговорил со старшим братом, и тот признал, что, вполне вероятно, слегка ошибся с выбором пары. И я навещал тебя. Быстро осознал, что неправильно исполнял роль Каваки, что ему свойственно иное поведение. Пытался разобраться, что меня так влечёт в твоём аромате, действительно ли мы истинные… Глушил свой запах, чтобы ты не распознал во мне пару, чтобы не наделал глупостей, с твоей-то рьяностью. А затем… Я заигрался, признаю. Я увяз. И сам не понял, как оно случилось. Это не Каваки утонул, а я. И уже не мог прекратить. Не знал, как тебе поведать, чтобы ты меня не возненавидел. И чем дольше откладывал с признанием, тем больше не мог решится. И отменить свадьбу не мог, хотя видят Небеса... но тогда ты стал бы полозом. Растерялся, когда ты предложил побег, запутался, плыл по течению. Боялся потерять тебя... и нас. Потому что я… — Мицки хотел смазать укус в уголке губ, но Боруто оттолкнул его ладонь, делая вид, что мисо ему сейчас важнее. — Потому что я уже полюбил тебя.       — Пустые слова, — Боруто поставил плошку на пол. Это не любовь. Это одержимость какая-то.       — Но это правда. Позволь тебя осмотреть, вероятно, я был несдержан, — Мицки показал ему баночку с мазью. — Способствует заживлению повреждений покровов внешних и внутренних.       — Я сам.       — Ты не везде увидишь и дотянешься.       Боруто побагровел до корней волос. Неуклюже поменял положение на дзабутоне, смазка хлюпнула, и пусть звук был тихий, Боруто он показался оглушительнее грома. Опять его состояние, его зависимость как на ладони.       Мицки забрал пиалу, поставил мазь обратно на полку.       — Это здесь, пользуйся, когда возникнет необходимость. А это, — он вернулся к корзинке и достал ещё один пузырёк с плотно пригнанной крышкой, — только тебе решать, принимать или нет.       Опять?       Боруто дёрнул крышку. И узнал запах — можжевельник, мята, женьшень. Мамушке Хинате готовили такой суп каждый раз, когда она выходила из своей поры. После рождения Химавари, очень долгого и тяжёлого, лекари сказали, что следующих родов слабая здоровьем мамушка не переживёт. И тогда родители решили, что никаких детей у них больше не будет.       История эта содержалась в тайне, но Боруто подслушал её на кухне. Как знал и то, что женьшеневый суп готовили по старинным спискам, привезённым семьёй Ли из Поднебесной. Интересно, кто завёз этот суп в Ото?       — Я знаю, что это, — сказал Боруто. — Противозачаточное.       — Я считаю, что это только тебе решать, — повторил Мицки и улыбнулся своей грустной улыбкой.       — Мне, — кивнул Боруто и выпил весь отвар.       — Не ожидал подобного безоговорочного доверия.       — А эт и не доверие. Я не могу тебе верить, — Боруто взглянул на Мицки из-под слипшейся от воска чёлки, с досадой отмечая, что кудрявые волосы супруга кажутся опрятными, тогда как у самого Боруто на макушке засаленное воронье гнездо. — Уже не могу. Ты, верно, не понимаешь, что ты сделал… Ты умер для меня. Дважды. Ты заставил меня пройти этот ужас. Дважды. Ты убил моего Каваки. Ты убил меня. И ничего не говорил, потому что только о себе думал. Чтоб я тебя не возненавидел. А на мои чувства плевать.       — Есть ли вероятность, что однажды ты меня простишь? Солнце? — Мицки пытливо заглянул ему в лицо.       Боруто сражался с желанием выплеснуть на него остатки противозачаточного, но вместо этого медленно поставил пузырёк на пол.       — Я уже ничего не знаю…       Мицки убрал обэнто, расстелил свежий футон, покрыл чистой простынёй, в чём Боруто не видел никакого смысла. Желание падало крупными каплями в низ живота, не давая путей к отступлению. Он понимал, чем всё закончится. И пусть ему будет больновато снова… он забудет об этом, оказавшись под своим Ян. Как забывают все Инь. Его тело привыкнет. Перестанет быть таким узким и неподатливым. Смазка всё сгладит. И связь истинных многократно вернёт от одного к другому обоюдное удовольствие.       Природой всё предрешено.       Но то хрустальное, что хрупким бутоном расцветало между ними предыдущие пять лет, разбилось вдребезги и вряд ли когда-либо воссоздастся заново или склеится, как в искусстве кинцуги. Доверие разрушить легче всего. Вернуть почти невозможно.       — Я ожидал, что у тебя, как у Хюга, перья будут белыми, — Мицки присел напротив, снимая с виска Боруто перо. Как и всех Ян, его наверняка тянуло к принадлежащему ему Инь, мечталось вновь оказаться между точеных ножек, вжаться в вожделенные чресла, что там ещё врут поэты, потому что никакой в этом действе красоты, одна пошлость.       — Я тож много где обманывался. Я всю свою жизнь обманывался. И обманываюсь насчёт тебя.       — Солнце… — и Мицки охнул, так как Боруто рывком распахнул на нём кимоно и прильнул к груди, языком собирая бисеринки пота со светлой, неожиданно обжигающей кожи.       — Но я не могу без тебя, — мурлыкнул Боруто ему в шею. — Поэтому давай. А?                     Минула неделя. За которую небо не обрушилось на землю, Фудзи не взорвалось извержением, а цунами высотой с гору не смыло державу Ямато с неприветливых скальных островов. Жизнь продолжалась, и никому не было дела до страданий Боруто. А почему, собственно говоря, кому-то должно было быть до него дело?       Течка прекратилась, и он смог привести себя в порядок. И вернуться в собственные покои, которые давно пора было перестроить под себя, а не под благородного Инь, для коего они предназначались. Начал Боруто с распределения подаренных кимоно: какие оставить, а какие раздать нуждающимся — наверняка их в Ото так же много, как и везде. Вот они обрадуются, получив шелка вместо хлопка, льна и конопляных волокон! И вторая куча получилась куда больше первой. Сумирэ на это украдкой вздыхала, но вида не показывала.       В дом, отведённый Боруто, окончательно перебрался Дзюго-сан, что указывало на то, что дядюшка Ко-сан уехал. Как и отец, оставивший длинное безграмотное письмо, которое было Боруто дороже всего на свете.       Вокруг кипела работа, ранее не замечаемая. Лапы сосен связывали и укутывали, чтобы зимой они не сломались от снега. У кухни звучали разговоры, когда лучше начать посевную риса, чтобы успеть до дождей. Боруто внимательно наблюдал и запоминал. Пронизывающий ветер срывал последние листья с деревьев. Теперь ничто не напоминало о лете.       За конюшней, безошибочно угадываемой по запаху, располагалось стрельбище для кюдо. В Конохе никому бы в голову не пришло упражняться в такой сильный ветрище, но девушку с распущенными чёрными волосами это мало волновало. На ней были простые вишнёвые косодэ и хакама, мунэатэ и кожаная перчатка юкагэ на правой руке. Сам Боруто, левша, надел бы такую же на левую.       Можно было заглядеться на её лук из согнутого рога, колчан из полированной древесины, натёртой пчелиным воском, и вышитый чехол для оружия, покоящийся поодаль. Но не получалось любоваться ни выверенной позой, ни изящным натяжением и ожиданием единственного мига, в общем, самой сутью кюдо. Незнакомка стреляла мгновенно, с такой силой, что лук в руке переворачивался после каждого выстрела, а тетива звенела и пела по-ястребиному, а никак не по-журавлиному, зато стрелы, несмотря на ветер, точно ложились в цель.       Она выудила из колчана ещё три стрелы. Одну положила на тетиву, вторую зажала в левой руке, третью — в зубах.       Один! Два! Три!       — Твоя стойка неправильная, — заметил Боруто.       Девушка порывисто обернулась, ветер разметал чёрные пряди и чёрные же вороновы перья. Она казалась младше Боруто, но старше Химавари.       — Кюдо мне нужно для боя, а не для красы.        Боруто посмеялся бы. Некоторые благородные госпожи развлекались стрельбой, правда, из коротких луков… но, судя по комато, ощетинившемуся стрелами, для незнакомки это явно не праздное времяпрепровождение.       — Можно мне? — осведомился Боруто.       — Ох, только не надо спускать кимоно с плеча, кланяться и всё такое. Тэнгу делают так, — она подхватила очередную стрелу с орлиным оперением и запустила в небо. И в тот же миг обернулась птицей, взмыла под облака, и Боруто моргнуть не успел, как она вернулась, сжимая стрелу в когтях. Ещё миг — и перед ним стояла прежняя девушка, держащая снаряд на втянутой ладони. — Повторишь, супруг Мицки?       — Ты знаешь, кто я?       — Даже если бы не знала, им от тебя несёт. И что он в тебе нашёл? Ты не думай, я тебя не оскорбляю, пытаюсь разобраться, что ты за зверь такой.       Боруто рассердился. Он сосредоточился, обращая руки в крылья. Не так быстро, как она, он только учился. Оттолкнулся, взмывая вверх… и упал посреди стрельбища.       — Курица, — хмыкнула девушка.       — Все мы с этого начинали, — донёсся властный, но вместе с тем ровный голос, обладателю которого не нужно было повышать тон, чтобы его приказов слушались. Он явно привык командовать.       Боруто не хотел его видеть. Не хотел с ним встречаться. Не хотел оборачиваться, но высокий тэнгу с длинными волосами, в тёмно-синем камисимо и катагину с монами бело-красных вееров, уже стоял над ним, рассматривая с ленцой.       — Что ты здесь делаешь?       Он же, этот Утия Саскэ, знал, кто такой Боруто. Знал! Но вёл себя так, будто ему всё равно.       — Осматривался, где бы потренироваться.       — Зачем?       — Затем, что мне это, очевидно, надо, — огрызнулся Боруто.       Девушка прыснула.       — Тогда нападай, — спокойно сказал Утия.       Боруто прянул с земли, одновременно делая подсечку, на которую не обратили внимания, и пытаясь заехать кулаком по каменной роже.       Его кулак перехватили раскрытой ладонью. Боруто даже не уловил движения.       — Как звать? — спросил Утия, выкручивая ему руку.       Как?       Он Удзумаки-хико, сын управляющего провинцией Хи. Он супруг третьего или второго, он ещё не до конца разобрался в местных путанных связях, молодого господина Ямата-но. Он…       — Боруто, — выдохнул он, стараясь вывернуться и ударить ногой.       Но ногой ударили ему в живот. Прямо с места, не разбегаясь и не размахиваясь.       Боруто оказался спиной на земле. Закашлялся от боли и пыли.       — Боруто, значит. Запомни, Боруто, важно не то, откуда ты и кем был когда-то. Важно, что ты представляешь собой сейчас на основе имеющегося исходного. Понимаешь?       — Нет.       — Тогда нападай. Покажи, что умеешь. Кунай?       Боруто поймал летящий в него клинок. С холодным оружием в руке сразу почувствовал себя увереннее.       И через пять минут опять валялся в пыли, сплёвывая кровь с разбитой губы.       — Во всяком случае не изнеженный мальчик, уже неплохо, — Утия даже не сбился с ровного дыхания. — Кто тебе кэндзюцу ставил? Какаси?       — Да. Хатакэ-сэнсэй.       — Узнаю́ его руку. А тайдзюцу явно из наработок Хюга. Годный материал. Не растеряй.       — Это дядюшка Ко-сан. А ниндзюцу — Сарутоби-сан.       — Знакомые всё имена. Как в детство вернулся, — Утия присел рядом, прожигая острым взором. — Итак, Боруто. Кто ты?       — Я — это я. И я проиграл, потому что был не в форме! И вообще среднегорье и...       — Враг не будет спрашивать, в форме ты или нет.       Боруто уселся на мёрзлой земле. Ветер задувал волосы и остужал боль в глазу, в котором минуту назад горел сяринган. Надо научиться им управлять, чтоб не сверкать почём зря.       — Кем ты хочешь быть?       Боруто долго думал над этим вопросом. Это оказалось самым сложным. Одно дело — плыть по жизни, другое — знать цель, к которой ты плывёшь и корить себя, если достичь её не получается. И третье — не просто знать, куда, а чётко понимать, как.       — Я хочу помогать тем, кому можно помочь.       Утия удовлетворённо кивнул.       — Тогда посмотрим, что ты сумеешь из себя вылепить. Пока отправлю тебя в додзё к Касину Кодзи, он любит возиться с такими мальками, как ты. Сарада! Поставишь ему глаза… и крылья.       — Но, оя! — возмутилась девушка.       — Не обсуждается. Заодно сама закрепишь азы.       Оя? Родитель?       Боруто перевёл взгляд на названную Сарадой. Этот Утия — её родитель?       Но внутри было стыло, как носящийся над поместьем ветер. Родитель — и родитель. Не его это, Боруто, заботы. Потому что он на этом отрезке жизни покамест просто Боруто. И у него уже есть мамушка и сестрица, единственные и самые правильные. Которые ждут в месте, навсегда ставшим домом. В усадьбе среди благодатных долин провинции Хи, неподалёку от шумного городка Конохагакурэ но Сато, на берегу широкой реки Нака.               Десять лет спустя нашей любви…                     Когда впереди показались западные ворота Пещер Рюти, метель наконец прекратилась, оставив лишь кружащие в воздухе снежинки. Тучи нависли так низко, что можно было привстать в стременах и коснуться ладонью их клубящегося подбрюшья. Боруто скинул капюшон кадзуки и встряхнулся, пытаясь избавиться от снега в складках одежды, пока тот не начал таять.       Тодзи — не лучшее время для странствий.       Ворота открылись.       — Сарада, — скомандовал Саскэ-сисё, передавая поводья подскочившему Кидомару-доно, — в лечебную комнату, пусть сменят повязку.       — Принято, — выдохнула она, в последние дни непривычно бледная.       Боруто соскочил с седла и помог ей спешиться.       — Проводить?       — Дойду, — она щёлкнула его по лбу, — дорогу знаю.       — Боруто, — распорядился Саскэ-сисё, — через час со мной на доклад к Оротимару.       — Принято, — ответил он.       Усадьба встретила кипучей деятельностью. У порога красовались кадомацу, под потолками вешали симэкадзари и яркие ленточки, на которых позже будут закреплены травяные шары. Готовили корзины с бобами и рисовыми зернами, чтобы разбрасывать в новогоднюю ночь, отпугивая злые силы и неудачу. А у главных пещер налепили целый отряд снеговиков: наверняка близнецы Лога-сан опять припрягли Суйгецу-доно, Дзюго-сана или Карин-сан.       В покоях встрепенулась Сумирэ, приняла для чистки верхнюю одежду, из которой пришлось вытряхивать разнообразное холодное оружие — у Боруто везде было припрятано, жизнь научила. Порой он сам себе казался ощетинившимся ежом. И пока он устраивал верную катану в стойке у стены, раздумывая, когда заняться её чисткой, Сумирэ успела принести воды, чтобы умыться с дороги.       — Как задание? — спросила она, пока Боруто намыливал шею, цепляясь пальцами за шнурок сестриной кусудамы.       — Непросто было, но справились. Подробностей рассказать не могу, сама понимаешь, — Боруто принял полотенце, вытираясь и с наслаждением вдыхая не запах гостиничных благовоний из сельдереевой воды, а иной, ставший своим, домашним. Совсем недавно Боруто коротко постригся и не уставал радоваться. С длинными волосами было больше мороки. — А у вас какие новости?       — Вам письмо из дома. От сестры.       Наверняка Хивамари и её мужёнек сообщали о грядущем очередном прибавлении в семействе. У Боруто в Конохе имелись свои источники сведений.       — Навещу их, — решил он. — Давно не видел малыша Иною-чан, скучаю. Хотя он, наверно, так вымахал, не узнать! Мож, и на крыло его поставлю, маленькому Ян пора.       — Вы для него любимый дядюшка.       — А Иноя-чан мой любимый племянник.       — Из столицы доходят скабрезные сплетни. Якобы управляющий провинцией Хи, Сарутоби Конохамару-данна, в придачу к высокородной супруге Рэмон-химэ и наложнице Каэдэ-сан берёт вторую наложницу из Конохи, а то и третью!       Боруто хохотнул:       — Клык даю, речь о близняшках Казамацури. Ну тут ничего удивительного. Пошёл вразнос. Представляю, в каком негодовании тётушка Ханаби-сан.       — Киото только об этом и гудит. Следят за их препираниями, как за представлением кабуки или но.       — Ещё бы! А как дела здесь?       — Всё хорошо. Дзюго-сан окончательно излечился и сразу сорвался в странствия. Хоть вы призовите его к порядку, Удзумаки-хико! Он же вас охранять должен, а сам!..       — Меня? Охранять? Брось! Пусть живёт ради своего призвания. Его трактатами о природе вся держава Ямато зачитывается. Да и тебя я отпущу в любой миг, как попросишь. Вот только твоя самурайка Куроганэ-сан замуж позовёт...       — Не бывать этому! Нет и нет! — возмутилась Сумирэ.       — Ладно, как знаешь. Мой муж у себя?       Спрашивать было излишне. Боруто чувствовал по связи, что навеки сковала их. Мицки у себя, совсем рядом, спокойный как... Мицки. Как удав.       — Предупредить, что вы желаете его навестить?       — Сам дойду, — Боруто накинул кимоно из домашних запасов, завязал широкий пояс и стал выглядеть почти прилично. И не догадаешься, что под изысканным шёлком дорожные хакама и несвежее дзюбан. — Ты, я вижу, занималась любимыми переводами? Я тебе не мешаю.       — Вы как всегда...       — Спасибо, что принимаешь меня таким.                     Он уверенно лавировал по переходам, и половицы пружинили под быстрыми шагами. Ему кланялись, искренне приветствуя. Боруто знал слуг поимённо и сам рад был видеть их, спросить, как дела, осведомиться, что кого беспокоило. Гурэн-сан, Юкимару-сан, семейства Фуума и Ибури. Покои Мицки располагались в дальнем углу поместья, на самом верхнем его ярусе, где всегда было особенно тихо, пустынно, и даже сосны, а не лиственные деревья, не шумели на ветру.       Лишь знакомо стучало коромысло содзи. Один... Два... Три...       Бороту отодвинул фусума. Кланяться и спрашивать дозволения в доме Оротимару-данна было необязательно.       Мицки сидел у приоткрытых на две ладони сёдзи, ведущих на энгаву. А перед ним стоял небольшой кальцинатор на трёх кованых ножках, и пар из отверстий в верхнем отсеке медленно поднимался в хмурое небо.       — Выпариваешь ядовитый осадок из синей глины? — вместо приветствия шепнул Боруто. В кромешной тиши громкие разговоры казались неуместными.       Интересно, кого потребовалось убить?       — Именно, — Мицки соизволил обернуться. Его обычно собранные волосы сейчас свободно лежали на плечах. Кимоно оказалось синим, с голубой строчкой, а поверх него был небрежно наброшен хантэн. Мицки плохо переносил холод. — Этот процесс отличается крайней взрывоопасностью, его нежелательно оставлять без контроля, потому встретить ваш отряд никак не представлялось возможным.       Боруто разулся и прошёл внутрь, ступая неслышно по въевшейся привычке. Опустился на колени у створки сёдзи.       — Мог бы сказать, что рад меня видеть, даттэбаса.       — Не вижу смысла, ты всё чувствуешь по связи. Я, в свою очередь, также чувствовал, что ты в порядке.       Боруто хмыкнул, скользнул по мужу расслабленным взглядом. Казалось, тот застыл в одной поре и не менялся со временем, как и Лог-сан, как и их родитель. Вечно молодые и прекрасные рю, каждый год сбрасывающие старую кожу.       Тогда как Боруто закалился от бесконечных тренировок, заданий, погонь и битв на теневой изнанке мира. Ради того, чтобы власть микадо оставалась неизменной. Чтобы при устойчивости и равновесии относительно неплохо жилось обычному народу.       — Я рад тебя видеть, — удосужился озвучить Мицки. Как одолжение сделал.       — Я тож счастлив вернуться, — Боруто потянулся.       Во дворе плясали редкие снежинки, а в комнате горела печка и пахло жасминовым чаем, и потому лёгкий морозец, раскрасивший бледные щёки Мицки, причудливо смешивался с уютом и теплом. За время отсутствия Боруто расцвела камелия цубаки у ограды, и хотелось вечно любоваться её красными цветами, припорошенными снегом.       — Ты надолго? — и Мицки убавил пламя спиртовой горелки.       — Пока не поправится Сарада. У неё трещина в ребре.       — Я её навещу.       — Ей будет приятно. Иногда завидую, как вы с ней близки, — Боруто оплёл хвостом ступни, чтобы согреться. Мицки же, весь сотканный из светлых красок, казался воплощением самой зимы. Даже снежинки на нём не таяли.       А вот Боруто знал, как можно беспомощно таять в его обманчиво-холодных руках. Да, у самого Боруто было много Ян, иногда приходилось соблазнять ради заданий и просто так. Кагура, Икада, Синки, Тэнтоо, Цудзуру, Яцумэ. Некоторых позже пришлось устранить.       Когда он лет восемь назад спросил у Сарады, не снятся ли ей те, кого она лишила жизни, та не поняла. Ответила лишь: «Я никого не убивала. Я просто устраняла цель».       Но ни с одним Ян не было так восхитительно, как с истинным Мицки. Ни с кем Боруто не совпадал настолько. Но то была лишь постель, дальше которой они с мужем так и не продвинулись. Не из-за обид, нет, старые обиды испарились, как в кальцинаторе. Но так вышло, что сваи, на которых предполагалось строить общий дом, оказались гнилыми.       Оба по молодости и глупости наделали кучу ошибок. Оба ненароком разрушили мечты друг друга, пусть и с благими намерениями. Теперь уже ничего не изменить, да никто и не собирался. Боруто сначала обижался, а после привык. Мицки сначала винился, а после устранился, не мешая жить и не подчиняя своим запахом, как мог бы на правах Ян. Может, он и желал ходить на задания вместе с супругом, и чтобы этот супруг смотрел и видел лишь его одного, но не срослось.       У Мицки тоже были Инь на стороне. Ада, Самидарэ, Сэкиэй, Хибики... последняя преподнесла ему чёрно-белого кота, которого в комнате не наблюдалось, но Боруто скучал и уже представлял, как затормошит нахала Микадзуки. О коте они могли говорить вечно, в отличие от всего остального.       И это только те Инь, чьи имена Боруто случайно узнал, а ведь были и другие. Он чувствовал связью каждую измену. Но сцен, как тётушка Ханаби-сан, не закатывал. Он и не помнил уже, кто и при каких обстоятельствах изменил первым. Да и не важно, если каждый гон или течку они возвращались провести друг с другом.       — Я навещу своих, — произнёс Боруто, разрезая морозную тишину. — Пробуду у них до Сэцубуна.       И снова тишина.       — Поедешь со мной? — бросил Боруто на пробу.       — Мы с Ходзуки-доно выдвигаемся в провинцию Мидзу. Будем улаживать дела с тамошними пиратами, те перестали чувствовать границы дозволенного.       — Наслышан, — кивнул Боруто. — А я надеялся, я договорился с Икадой три года назад.       — Мы все надеялись, — Мицки улыбнулся, но Боруто хлестнул его раздражённый запах. — Видимо, ты недостаточно удовлетворительно с ним договаривался.       — Видимо, пираты на море очень досаждают гайдзинам из Нидерландов, в частности мефрау Аде.       — Они подрывают доверие к флоту микадо, — не стал развивать ссору Мицки.       Впрочем, Боруто и сам не горел желанием собачиться:       — Я отправлю ястреба к Ли и Хэбиитиго, чтоб они вас встретили, — и поймал себя на мысли, что те тоже лис и змея, такие разные, а живут душа в душу.       — Было бы очень кстати.       — Жаль, что не сможешь поехать в Коноху. Мои б точно хотели с тобой повидаться.       — Если мы быстро обернёмся... — прошелестел Мицки, склонившийся над кальцинатором, — до Сэцубуна... и если я почувствую связью, что ты ещё в Конохагакурэ, я могу отослать Ходзуки-доно с докладом родителю и завернуть к вам.       — Договорились, ттэбаса, — вздохнул Боруто, зная наперёд, что это лишь слова вежливости, а на деле такого не будет.       Серое небо всё так же сыпало ажурные снежинки, не скупясь и каждую из них превращая в произведение искусства. Щёлкали раскалывающиеся угли в печи. Бесшумно горела спиртовка. И Мицки был всё такой же безмятежный. И Боруто всё такой же говорливый, но внутри закрытый ото всех и разучившийся верить. Что-то в этом мире неизменно, как восход солнца по утрам или смена сезонов.       «Истинность — проклятие, если двоим не суждено быть вместе. Не только в вопросе расстояний, но и в вопросе единения душ», — сказал как-то Саскэ-сисё.       — Я могу остаться сегодня у тебя? — спросил Боруто.       — Это и твой дом.       — Мог б сказать, что тебе не всё равно.       — Мне не всё равно… Солнце.