Четвёртая песнь

Пылью под пологом голос мне Полоза слышится…

      Полные голода очи-золото в пол-лица…

Он зовёт меня вниз:

«Скорее спустись,

Обниму в тридцать три кольца!»

             

«Невеста Полоза», Мельница

       Ныне…                     Кровавая пелена плескалась перед глазами. Боруто никак не мог разобрать, где он, что происходит, падает он или взмывает ввысь. Он не чувствовал рук, но ощущал что-то совершенно иное. Крылья?..       После его подхватил кто-то… в глазах отчаянно защипало, на миг алый туман рассеялся, и Боруто увидел белые перья… услышал знакомый запах… дядюшка Ко-сан… держал его тремя лапами, и светлые крылья застилали небо… а после в них запутались тёмные перья… словно короста грязи…       «Каваки!» — хотел крикнуть Боруто, но из горла вырвался лишь каркающий хрип.       Его дёрнуло навстречу небу. Дядюшка Ко-сан взмыл вместе с ним?       Облака, едва видимые в сумерках, расступились и приняли их.       И обрушились крышкой гроба.       На губах заскрипел пепел. Боруто осторожно разлепил режущие глаза. Мир по-прежнему тонул в красном тумане. Тело парило в невесомости, где-то вдали плескались волны.       «Сандзу, — понял он откуда-то. — Река, отделяющая берег живых от берегов мёртвых…»       Он упал, разбился и умер?       Небо сгорало закатным огнём, больше похожим на зарево пожара. Остовы голых ветвей прибрежных ив колыхались, но не под ветром. А под словами, что выговаривали в вышине недвижимые звёзды. И могильный холод коснулся его живой души.       Он умер…       На ветвях сидели во́роны. Много во́ронов. Но в то же время Боруто видел сквозь них людей: черноволосых тэнгу, суровых, в одеждах с высоким воротом, с веерами из семи перьев, окроплённых кровью.       В панике он хотел отступить, но ног не чувствовал. Раскачивался на месте, как вкопанный, а во́роны с грустными лицами, с руками-крыльями, волочащимися по земле, сложенной из чужого пепла и осколков костей, окружали его, тянулись к нему.       У берега Сандзу предки разжигают костёр и ждут родича, чтобы переправить его на Дальний берег, не дать заплутать, привести в Чистый Мир, а не в преисподнюю Дзигоку. Так почему же Боруто не видит трёхлапых белых Ятагарасу Хюга? Дзинко кицунэ с утонувшего Удзусё? Если он умер, почему они его не встречают?..       — Око сярингана… — донеслось до него.       — Но перья в ржавчине.       — Запах горящих под солнцем трав. Запах огня, наш запах.       Что?       Под ногами действительно лежали опавшие перья. Не совсем угольно-чёрные. Будто рыжие, ржавые.       — Боруто! — прорвался в царство смерти живой голос отца. — Боруто, ты меня слышишь? Очнись! Мусуко!       Запахи настоящего мира развеяли морок смерти. Боруто закашлялся. Щёки были мокрые, словно от слёз, но затёкшая в уголок губ капля оказалась железистой на вкус.       — Я пытался дозваться его… — взволнованный голос дядюшки Ко-сана. — Но сяринган — не бякуган. Сяринган проклят, и я не знаю, как это работает. Возможно, малец сейчас среди предков. Тех, чья кровь течёт в его жилах. И они не отпускают его. И как его вытащить из этого вневремения?..       — Я видел пробуждение сярингана, по молодости, на задании в провинции Нами. Знатно нас тогда льдом посекло, — ответил отец. Боруто ощущал его тяжёлую руку в своих волосах, но чувствовал и прикосновения крыльев мёртвых птиц, что тянули его обратно. — Какаси-сэнсэй вызволил Саскэ. И нынче поможет. Ко, братец, лети-ка домой, пускай сэнсэй будет наготове.       — Хорошо. Боруто-ои, — белый свет глаз омыл холодной водой, на миг развеяв багровое зарево, — не поддавайся предкам, держись этого Ближнего берега. Они даруют тебе силу, если ты покажешь свою. Слышишь, иди к нам, к свету!       Боруто снова зашёлся в кашле. Снова пепел на губах, тьма и плеск реки Сандзу. Снова во́роны стояли вокруг него. Снова Боруто не знал, что они от него ждут. И снова не мог двигаться и говорить.       Правый глаз как в огне горел. Вспомнилось, как в детстве Боруто испытал похожую боль. Тогда утром он долго смотрел в начищенное бронзовое зеркало, и ему казалось, что правый зрачок заплывает красным… или светится. А мир становился предельно чётким и застывшим, как в патоке.       — Бякуган! — закричал он и помчался по поместью, распугивая встречных, прямо к покоям отца. Того на месте не оказалось, и Боруто метнулся на женскую половину, где его изловила и безо всякого почтения оттаскала за ухо нянюшка Нацу-сан, пока не явилась мамушка.       — Что такое, юный Удзумаки-сан?       — Бякуган! — Боруто указал на правый глаз. — У меня открылся бякуган, как у всех Хюга! Значит, я скоро буду летать! Каа-чан, каа-чан, у меня бякуган!       Мамушка заместо похвалы побледнела до синевы.       Спустя полчаса родители сидели в комнатах Боруто, и тот судорожно смотрел в зеркало, пытаясь вызвать то ускользающее чувство, что зажгло правый глаз. Ничего не получалось.       — Это не бякуган, — прошептала мамушка.       — Но я видел! — возмутился Боруто до глубины души. — Ваш мусуко его пробудил, даттэбаса!       — Невозможно, — отрезал отец. — Чтоб пробудить бякуган, обратиться в белоглазую птицу, надобно много тренироваться.       — Неправда! — Боруто вскочил и притопнул ногой. — Химавари пробудила просто так, на пустом месте! И ей сразу поверили! И так радовались! Почему вы мне не верите?! Почему? Мой глаз тож сменял цвет, я видел! Правда, один, вот этот, но…       — Прекрати, Боруто, — отец тоже поднялся на ноги. — Тебе приснилось иль почудилось. Не неволь себя. Не было никакого бякугана, и не пытайся.       — Но почему? Он ж был! Я не вру!       — Пообещай своей окаа-сан больше так не делать, — мамушка спрятала лицо за рукавом. — И будем жить как прежде.       Это происшествие намертво врезалось в память. С тех пор не случалось жжения в правом глазу, окружающее не выцветало в иные оттенки, не становилось удивительно медленным и резким. Было обидно до слёз. И из-за этой обиды назло всем Боруто отказался от своей силы, что наверняка текла в нём по праву Хюга.       Сарутоби-сан вместо сокрушений за неполучившийся бякуган позвал метать кунаи и прыгать с ветки на ветку. И пускай Боруто всё равно не сумел так ловко, как это делают кодзару, зато отвлёкся.       — Сарутоби-сан…       — Я здесь, — раздался знакомый голос. — Шельмец, никак очнулся?       Боруто увидел полог повозки, ощутил тряские движения, цокот копыт. Успокаивающий запах отца накрыл точно одеялом прошлогодних листьев, и Боруто в изнеможении смежил веки. Было приятно так раскачиваться, плыть куда-то… Глаз болел.       — Нет, опять без сознания, ттэбайо. Ты там правь, не отвлекайся.       — Лошади умные, сами дорогу знают, корэ. Ну так что, нии-чан?       — Кровь пошла, — щеки коснулась мягкая ткань. — Какаси-сэнсэй подсобит. Он рассказывал, как сам угодил к кострам на берегу Сандзу, где ждал его померший отец. И вернулся обратно. А ежли не подсобит… Я тогда Саскэ из-под земли достану.       Саскэ? Кто это?       — Я обезьяна, мне этого не понять… Но обращаться впервые и летать — это всегда так тяжко?       — Спроси у своей зазнобы Ханаби.       — Просто, нии-чан, он всю жизнь старался качать силу Ян, хвосты пушить. Так может… эта… я его не тому учил?       — А ты предлагаешь, чтоб все увидали его красные глаза? Слишком болезные воспоминания у местных. Заговор супротив микадо так быстро не прощают… Ему житья не дадут. Пусть остаётся в неведении, счастливее будет, — Боруто погладили по голове, как в детстве, но сердце не успокаивалось, а билось в груди перепуганной птицей. — И о том, как он обратился, помалкивай, лады, Конохамару?       — Да лады, чё уж там… А то этот плешивый ворон Хюга с нас три шкуры спустит. А как думаешь, нии-чан, малец один сбежал или всё-таки с кем-то?       — Вот об этом тем более ни гу-гу, не хватало пятна на его добром имени! И так не блестящее, не хранителя очага воспитали, не распорядителя дома, но уж что выросло. Мы с Хинатой всё думали, что есть время. Всё думали, он ещё маленький. А оно вона как...       — П-ха, зато постоять за себя сможет! Эти гады ползучие из Ото, если заполучат наше сокровище, ещё взвоют и пришлют его обратно! И всё-таки в толк я не возьму, нии-чан… Ни одна лошадь из конюшен не пропала, а он вон как далеко забрался, и конским потом от него разит. У костра чьи-то дзори сушились, явно не его размера! Может, это тех селян, которые в нижних пещерах пристанище себе соорудили? Ну на которых я напоролся. Правда, темно было, ещё и туман откуда-то наполз, и змеи вроде шипели, терпеть не могу змей! И я как тени впереди заметил, так не разбирая и погнал оружием махать, а оказалось, это простонародье с мотыгами да вилами. Тоже небось думали, что на них разбойник несётся. Да, согласен, их это обувка. Они ж там жили после землетрясения в Ю.       В провинции Ю было землетрясение? Недалеко совсем… Прибрежный регион. Странно, Боруто родился и вырос в сутках пути от моря, а так ни разу большой воды и не видел.       Вспомнились слова дедушки: «Если змеиного наречённого не выдадут, кара падёт на провинцию Хи. Землетрясения, засуха, неурожай и мор».       И стало страшно. И совестно.       А уши вяло ловили каждое слово Сарутоби-сана, словно к нему, Боруто, это и отношения не имело.       — Они мне сами поведали, что, как трясти начало́, так и сбежали в здешние горы, на время, как испокон веку их пращуры завещали. А малец, получается, в верхние пещеры на ночлег забрёл, от дождя. Каким путём он только попал сюда, ведь мы всех встречных-поперечных по дороге опросили, никто его не вспомнил! Сторонился, поди, оживлённых мест. Вырастили истинного синоби на свои головы, корэ! Если б ты, нии-чан, не догадался искать его на севере…       — Предупреждали меня, что его север манит. Хюга Хияси будем врать, что Боруто нездоровится. А ежли он чё пронюхает, набрешем, что мало́й к селянам прибился. Как всегда, помогал обездоленным жертвам землетрясения.       — Дело твоё, но в той пещере похотью несло…       — Мало ль кто из беженцев. Что там, Ян и Инь не было?       — Так-то оно так, — вздохнул Сарутоби-сан. — Пацан-то наш нетронутый. И всё одно странно это…       И снова Боруто провалился внутрь себя. И снова недвижимые звёзды смотрели на него из-под век. И снова пахло железом, и Сандзу катила красную жижу по перекатам, или то были потоки крови в его жилах. Крови такой же, как у его предков. Предков-птиц. Обступающих его и безмолвно глядящих рубиновыми глазами, в которых заворачивались в водовороты три томоэ, как в метке истинности отца.       Что им надо?       Почему они не отпускали?       Идти к свету, как сказал дядюшка Ко-сан?       Но света вокруг не было. Ведь внутри самого себя темно. Ты, твоё Я, глубоко, в клетке из кожи и костей, без света, звука, прикосновений. Но что ярче: это несчастное запертое одинокое Я или весь многогранный мир вовне?       Он взмахнул руками, услышал хлопанье крыльев, пепел ушёл из-под ног, но его потянули вниз.       — Боруто, смотри на меня. Иди на мой голос.       Кто это?       Небеса, не бывшие небесами, раскололись. И хлынул свет, и свежий воздух.       — Давай ко мне, бедолага.       Хатакэ-сэнсэй?       Боруто снова ринулся вверх. Взлетел в потоках ветра внешнего мира, застонал, откинулся на футон.       — Вот так, теперь крылья свои убирай, возвращайся, ты ж лисёнок.       Боруто часто задышал, глядя в лицо Хатакэ-сэнсэя, который снял повязку с глаза. Боруто считал, что сэнсэй лишился глаза, мало ли в каком бою, но оказалось, глаз у него имелся, в окружении странной метки, похожей на шрам. И горел этот глаз знакомым узором — три пляшущих томоэ на красном.       — Вот так, — держал на плаву голос Хатакэ-сэнсэя. И его руки на плечах казались надёжными якорями. — Вот так, дыши медленней. Дыши глубже. Успокаивайся. Ты с нами, всё хорошо. Запомнил путь назад? Ладно, не отвечай, знаю, что запомнил, это у вашего брата в крови. Теперь отдыхай.       Под простынями взбитым облаком лежали сено и сухая лаванда, и утопать в них было мягко и приятно. И Боруто окончательно осознал себя в привычном мире. Пахло его комнатой. Пахло лавандой. И отцом рядом. И глаз больше не болел.       Он прикрыл ресницы, погружаясь в здоровый сон.       — С ним всё будет в порядке? — теперь голос отца.       — Эм, должно́. Он просто спит. Поправится. Тяжело побывать там, на изнанке, мне так Обито рассказывал. И не надо тут этих кукол надэмоно, нечего на них переносить болезнь, не поможет. И жечь на теле душистые свечи из сухих листьев иомоги тоже прекратите, а то и так опалили мальцу кожу до волдырей. Всё равно это не хворь, это древняя кровь играет.       Отец облегчённо выдохнул. Судя по шуму, упал на татами. Легко представить, как он раскинулся рядом с ним, Боруто, и уставился в потолок.       — Эх, Какаси-сэнсэй, как нам свезло, что твоя метка истинности оказалась на глазу… И в итоге твой глаз приобрёл те ж свойства, что у истинного.       — А я вот не рад, — проворчал Хатакэ-сэнсэй. — Не представляешь, какая очередь за этим глазом да по мою душеньку выстраивалась… Ты, рыжий ты плут, поведай лучше, что это ещё за новости?       — Может, позже поговорим?       — Не-ет уж, дашь ответ здесь и сейчас. А то поднимаете меня посреди ночи, тащите сюда. Какого ёкая у мальца сяринган? Я тогда с Тэндзо в Киото жил, а как вернулся, ты уж женился на химэ дома Хюга. Как сейчас помню, она меня встречала с пузом, а за плечом нянька её стояла с Боруто на руках. Ну я и решил: ты ей ребятёнков заделал. Вот это я обманулся, выходит…       Боруто насторожился. Хотел приподняться на футоне, но тело не подчинилось. Так и остался лежать недвижимо. Протяжный голос Хатакэ-сэнсэя, его растянутые гласные нагоняли сон, но Боруто отчаянно боролся. И жадно слушал, слушал.       — Кто его родитель? — спросил Хатакэ-сэнсэй. — Второй, окромя тебя. От кого ты его прижил?       — А надо отвечать? — хмыкнул отец.       — Можно и не отвечать. Утия в этом мире остался лишь один. Э-эх… В чём-то я тебя понимаю. Их, Утия, любить — это как в небо нырять, прекраснее того чувства нет. Вот только заплатишь сполна. Всю душу из тебя вытрясет.       — Саскэ отказался от него.       — А Хината, значит, приняла? Святая женщина. Н-да, распространяться, конечно, не стану, не моё дело. Если будут заботы с сяринганом, чем смогу, помогу. Сам Боруто хоть знает?       Что?       Что-что-что?       Саскэ? Который Утия? Который отказался… от него, от Боруто? Его… родитель?       Но мамушка…       Как так…       А как же мамушка?..       — И не узнает.       Нет!       Отец…       Это шутка, да? Это продолжение кошмара? И… где Каваки? Что с Каваки?..       — Эм-м… Ему, может, не сегодня — завтра на чужбину уезжать. И жить там среди посторонних. А ты не хочешь ничего поведать ни про его сяринган, ни по то, что он умеет обращаться в Карасу Тэнгу? А если обратится?       — Там… Там рядом должен быть Саскэ.       — А-а, ну да, змеиный наречённый… Который отказался от собственнорожденного Утия, хотя заливал, что возродит клан. А я, старый дурак, слушал и посмеивался: как так он, Инь, клан возрождать собрался? А после смотрел на тебя и думал, что ничего невозможного, разберётесь. Слушай, а не сам ли ты забрал у него Боруто?       — Не я. Но я теперь боюсь… а ну как весь этот омиай Саскэ затеял, чтоб вернуть его?       — А я больше вижу, что что первый Инь, что второй одну и ту же судьбину повторяют.       — Какаси-сэнсэй… За что? Скажи мне, сэнсэй, за что? Я всего-то хотел, чтоб он был счастлив!       Сознание окончательно погрузилось в сон.                     Пробуждение было отвратительным. Голова раскалывалась, руки дрожали, перед глазами всё плыло.       Сарутоби-сан, оказывается, дремал, сидя в уголочке. Проснулся сразу, засуетился, твердил, что Боруто надо поесть, вымыться, что он проспал несколько суток, что…       — Где Каваки? — прохрипел Боруто. Память возвращалась медленно, ошмётками, но за этот кусочек он ухватился сразу. Хотелось к Каваки, в объятия знакомого запаха, надёжных рук, в кокон этой силы, что оборачивалась нежностью, такой трепетной, что в животе становилось легко-легко.       Каваки защитил бы от всего дурного. Он обещал.       — Ты чего это? — нахмурился Сарутоби-сан. — Чего ты его вспомнил?       Боруто потряс помятыми со сна ушами. Дурень! Какой же он дурень! Каваки, может, благополучно скрылся, они, может, понятия не имеют, что господский сынок чуть не сбежал вместе с ним, а Боруто так легко его сдал! Он нечаянно!       — Вы его искать будете? — спросил Боруто и выругался на себя. Опять не то ляпнул! Если не получается сначала думать, а после говорить, лучше и вовсе держать язык за зубами!       — Чего это его искать? Знамо, где он. Ты его встретил что ли… там… в изнанке?       — Где? — не понял Боруто.       — Нигде, забудь, горе ты наше. Пойдём, надо привести тебя в порядок и накормить. Мыслимо ли… столько времени нежрамши… Дед твой если спросит чего — ты болел, ясно тебе? Из-за этой… чешуи своей. Видал, сколько её наросло, корэ?       Боруто скосился на руки, не прикрытые короткими рукавами ночного юката. И правая, и левая заросли белой чешуей, как наручами. Это было бы даже красиво, если бы…       Боруто пошатнулся, сбился с ровного дыхания, паникуя до звона в ушах.       Сарутоби-сан подхватил его, усадил на татами, замахал перед лицом рукавом.       — Тихо, тихо. Хватит нас пугать. Ты эта… чего-нибудь помнишь?       — О том, что скоро стану змеюкой? — онемевшими губами спросил Боруто. Так странно… он не чувствовал губ и кончиков пальцев. Но тьма из глаз уходила. Звон стихал, и становилось легче с каждым мигом.       — О том, куда ты дёрнул и зачем.       — Не помню, — соврал Боруто.       — И кто тебя на это подбил, не помнишь? Не мог же ты один… или мог? Зря я тебя, что ли, учил, корэ…       — Никто меня не подбивал. Я не помню ничего, Сарутоби-сан, — покачал головой Боруто. — Я болен…       — Ага. Вот именно, что болен, и ежели чего вспомнишь, это всё бред был. Ну? Ты как? Идти можешь или полежишь?       — Я пойду… Мне надо…       — Понимаю. Обопрись на меня.                     К обеду у него разыгрался зверский голод. И выпивая вторую миску жидкой рисовой каши, он потихоньку восстанавливал в памяти всё случившееся. Может, и правда привиделось?       Пока в его сторону не смотрели, Боруто придвинул чашку с прозрачным зелёным чаем, сосредоточился, вызывая то ощущение в глазу, что мучило его прошедшие дни. Чай не передавал цвета, зато Боруто ясно увидел, как зрачок раздваивается, и дополнительный приобретает хвост, как у томоэ. Мир тотчас окрасился красным. Но боль уже не была острой.       Нет, это не бякуган. У Хивамари совсем не так выглядели глаза, когда она обращалась в ворону.       — Эй, ты чего? — окликнул Сарутоби-сан, который от него ни на шаг не отходил.       Боруто сморгнул, и когда снова открыл глаза, мир вернулся в привычное состояние.       — Задумался, — виновато улыбнулся он.       Вечером он нашёл в месте стыка татами перо, чёрное с рыжиной по краям.       Утия Саскэ… Последний из рода. Предыдущий змеиный наречённый.       Всё было правдой.       Боруто со злостью пнул футон, грязно выругался, за что его не похвалил бы даже не лезший за словом в рукав Каваки, и спалил перо в пламени свечи.       Всё происходило словно не с ним. Словно в глупой стострочной песне нагаута об изменах и любовной тоске поэтесс к чужим мужьям. Вот только Боруто никогда не думал, что это приключится с ним!       Вот почему его не привечают Хюга. Он им никто, подброшенный кукушонок! Отребье! Дедушка ему не дедушка. Потому и презирает. Потому и готов отдать в Ото на заклание, ему всё равно. Потому и имя Боруто дали совсем не такое, как у представителей главной ветви Хюга, в отличие от Химавари.       Сестру привечают, она своя.       А Боруто, как кукушонка, следует выкинуть из гнезда, пока бед не натворил.       И отец врал. Всю жизнь ему врал! И мамушке не был верен! И даже не думал говорить правду! Даже сейчас!       Никакой Боруто не молодой господин! Он никто! Он жил во лжи, не подозревая этого, а все вокруг смеялись!       Глупый Боруто!       Жестокие взрослые!       И не хотела тётушка Ханаби-сан спасти его, зачем он ей нужен? Чужих не любят, на то они и чужие.       Может, ну их всех? Может, на чужбине будет лучше? Там хоть врать не станут. А если рискнут, Боруто теперь учёный, он теперь лукавство за тысячи кэн почует!       Но Каваки… Боруто спрятал лицо в ладонях и медленно осел на татами. Каваки… Истинный…       Боруто обнял себя за плечи и заскулил. Так и сидел, раскачиваясь взад и вперёд, пока его не нашёл Сарутоби-сан. Перепугался и уложил спать.       — Каа-чан… — в лихорадке шептал Боруто. — Каа-чан, каа-чан, вы меня ненавидите? Я вам мешаюсь? Вы потому так строги? Каа-чан, не приходите… Где вы?       Ночью вызвали лекаря, потому что у Боруто поднялся жар.                     Простуда отступила через три дня. Приходили все: дедушка, тётушка Ханаби-сан, Химавари, хотя сестру не пускали, чтоб не заразилась, а она всё равно прорывалась. Ну понятно, зачем её, высокородную, водить к приблуде? Он же ей так, полубрат. Не того полёта птица. Почему они вокруг Боруто пляшут? Почему возле Каваки не плясали? Каваки ведь ничем не отличался, такой же приёмный!       Боруто не отвечал на расспросы своих неродных, и все списали это на болезнь. А ему было неловко. Они заставляют себя приходить, потому что так надо. Чтобы он не догадался. Но он их любить не будет.       Отец, единственный такой же беспородный, как Боруто, навестил лишь однажды. Химавари говорила, что он устраивал беженцев из Ю, которые прятались в пещерах и боялись, что новые толчки разрушат их дома. Как всегда посторонние оказались важнее родной души.       Когда хмарь, дожди и холода сменились положенным теплом ранней осени, Сарутоби-сан распахнул сёдзи, и Боруто впервые вышел на энгаву, уселся, свесив ноги. Кляня себя за беспомощность и зависнув в непонятном подвешенном состоянии. На птичьих правах, так говорят. Всё верно, он и есть птица.       Цветы вокруг солнечных часов зеленели, несмотря на пожухлую траву рядом, а некоторые распускали бутоны. Химавари заботилась. Тень от колышка добежала до Часа Петуха — опять одна-одинёшенькая птица в круге животных. А после во дворике возникли две тени в строгих чёрных томэсодэ. Под стать осени и невесёлому настроению, поселившемуся в усадьбе. Боруто вскинулся.       Седая нянюшка Нацу-сан застыла в сторонке, созерцая облака и давая видимость свободы хозяйке.       А та семенящими шажочками приблизилась к Боруто. Он растерялся, не зная, как её приветствовать. Раньше неловкости и не возникло бы, это же его каа-чан! Ну хорошо, хорошо, при гостях — окаа-сан. А сейчас…       — Я не получила вашего ответа, юный Удзумаки-сан, потому пришла сама, — тихо сказала она. — Винюсь, что столько пропустила по причине слабости своей.       — Вы каждый день присылали стихи… — промямлил Боруто, сжавшись в комочек на энгаве. Будто это и не его покои. — Я не понял, что сегодняшние другие… Что в них вопрос, требующий ответа…       — Так и не выучились читать между строк, — она слабо улыбнулась. — Да, вы упрямы, юный Удзумаки-сан, убеждаете себя, что не переносите поэзию, но ежели не переносите, то в беседе хотя бы хитрите. Не желаете охватить сердцем — охвати́те разумом. Мысль у вас острая. Это очень поможет в будущем. Я присяду?       — Ваша воля, оку-сан, — и этим обращением, как к хозяйке дома, Боруто не её ударил. Он, как ему почудилось, себя наотмашь по сердцу резанул.       Она ничего не ответила. Опустилась на энгаву на колени, раскладывая вокруг себя складки томэсодэ и длинные рукава. Уточёно-красивая, будто водяная лилия на озёрной глади. Боруто так никогда не смог бы — плюхнулся бы со всей дури. И названия заколок кандзаси в её причёске — всех этих каноко, мимикаки, тама-кандзаси, черепашьих куси — он не разбирал, а должен бы. Зато он на раз-два различал кусунгобу, дзюттэ, вакидзаси, многослойные стали сорта тамахаганэ и волнистые узоры хамон, которые они образовывали на лезвии. А волосы ему следовало не ровнять на военный манер, а отрастить, чтобы завивать сложные причёски марумагэ, чтобы не стыдно было отдать Инью в благородный дом.       Но из него знатного и не воспитывали. Действительно, зачем, приблудный кукушонок — он и есть кукушонок.       — Вы, вероятно, ведаете уже, кто на самом деле подарил вам жизнь… — даже не спросила, утвердила мамушка.       В носу засвербело.       — Наш сюдзин и господин поделился со мною, что вы прошли чрез первое обращение… И ежели так холодно приветствуете «оку-сан», эта оку-сан делает вывод, что всё-то вы помните. Дерзнула я тогда по голове погладить сюдзина и молвить, что всё будет хорошо. А бурю в вашем сердце могу ли унять я?       — Я думал, всем всё равно, — буркнул Боруто.       — Все любят вас, — она взглянула прямо, как смотреть невежливо, зато в этом жесте сквозило столько открытой искренности, а не благородной показушности! И так хотелось верить её словам! До самозабвения. Всё стереть и вернуть как было.       — Я… — у него не нашлось слов. Она ждала. И Боруто вдруг заметил, какая она хрупкая, бледная, едва пахнущая мускусом… Наверное, как её отпустило, так и примчалась к нему. А она всегда так тяжело переживала свою пору, так длительно и мучительно, и всегда отличалась слабым здоровьем… А он!..       — Каа-сан… — умоляюще прошептал он. Сам не знал, о чём умолял. И выдохнул своё ребячье: — Каа-чан!       В стороне шмыгнула носом нянюшка Нацу-сан. Она всегда была рядом, сколько Боруто себя помнил. Знатной Хюга-химэ необязательно было возиться с детьми, на то есть слуги. А мамушка наперекор правилам тоже была рядом. Едва ли не чаще.       И лучше бы нянюшка оказалась ненастоящей нянюшкой, чем мамушка — не мамушкой!       — Каа-чан…       — Мальчик мой, — прошелестела она, сморгнув влагу с ресниц. — Всегда помните, что вы мой анимусуко-сан. Кто бы что ни сказал. Вы для меня самый родной, самый желанный. В энка поют, что из двух детей кого-то любят больше, кого-то меньше. Порою сильных привечают, порою слабых. Неправда. Не понимаю этого, одинаково вас люблю. В танка складывают, что детей от любимых ценят больше, чем от нелюбимых, но законных. Неправда. Пьесы гласят, якобы своих ценят больше, чем приёмных. Неправда. Никогда ваша каа-чан не делала разницы между своим Боруто мусуко-сан и своей Химавари мусумэ-сан. Вы мне равноценно до́роги.       — Вы… вы правда хотите быть моей каа-чан? Мне можно вас так называть?       — Лишь так и никак не иначе, — она протянула руку и погладила его по ушам, и Боруто перестал сдерживать растущий в груди ком. Завыл и повалился головой ей на колени, бессвязно бормоча:       — Каа-чан… Вы тож моя каа-чан… Одна-единственная на свете! Никого мне больше не надо!       — И мне другого мусуко-сан не надобно.       — И мне, и мне других родителей! Даже если он появится, прогоню! Никогда вас не променяю!       — Никогда не говорите никогда.       — Никогда. Вас. Не. Променяю, — упрямо повторил Боруто, выделяя каждое слово. — Каа-чан!.. Спасибо, спасибо вам! Я теперь самый счастливый! Я теперь!.. — он вскинул лицо, не зная, что ещё сказать, и мамушка оттёрла слёзы с его щёк, касаясь полосок. И Боруто мимолётно вспомнил чьё-то прикосновение к его щекам, такое же, но грубое. И запах золы и сладости. Он затряс головой, снова падая на колени к мамушке, вдыхая её речной спокойный аромат, самый близкий. Строгий, но лучший в мире.       — Полно, полно, успокаивайтесь, — узкая ладонь гладила его по спине. — Простите покорно, что раньше не пришла…       — Да где ж вы смогли бы! — Боруто зарылся носом в складки чёрного шёлка, будто спасаясь от всех напастей мира, как делал, когда был несмышлёнышем. Если не видишь ругающейся нянюшки или деда, значит, угрозы и нет. В кольце мамушкиных рук никто не достанет.       — Сюдзину некогда было, дела провинции. Подопечные ему как семья, как дети. Уж не вините его, это ответственность, и её нужно нести, хоть сердце у него и разрывалось.       — Из-за землетрясения в Ю?       — Не только в провинции Ю.       — А что, их стало больше?       — Гудит в округе земля, дракон под благословенными островами Ямато с боку на бок переворачивается. Не берите в голову. Беженцев разместили, погибших нет.       Боруто выскользнул из-под её руки, уселся, пристально глядя в глаза.       — Эт потому что рю по древним заветам Бэнтэн не получили своего наречённого, даттэбаса?       — Ах, эта каа-чан полагала, что её мусуко-сан ещё ребёнок, а он столько всего знает… Ужели вы читали предания старины, юный Удзумаки-сан?       Боруто резко кивнул. Он вдруг представил, что в суете и беготне природных бедствий какой-нибудь малец мог так же потерять маму. И замер. Собираясь с силами. Решаясь.       В конце-концов… там, среди раскалывающейся земли и трескающихся зданий, мог оказаться Каваки…       — Не поддавайтесь переживаниям свыше меры, — сказала вдруг мамушка, и Боруто запоздало понял, что видит мир сквозь красную дымку. — Вам надобно научиться управлять этим, — её прохладные пальцы коснулись правого виска, и холод оказался приятен настолько, что Боруто потянулся за мамушкиной ладонью, чуть ли не урча. — Запоминайте, вот здесь не допускайте перенапряжения, пускайте тревоги по кровотоку к ногам, заземляйте, — мамушка показала второй рукой, повернув ладонь ребром и двигая вниз. — А ежели будете пренебрегать, — на её висках вздулись жилы, глаза выцвели до прозрачности, а с волос снегопадом осы́пались белые перья, — так и продолжите пробуждать очи и вредить зрению.       — Но я сейчас вижу мир так чётко… Вот только цвета неправильные, аж больно…       — Потому что птицы видят не три цвета, а все четыре, — пояснила мамушка. — Сосредоточьтесь на моих пальцах, будьте добры. Расслабьте здесь узел.       Боруто выдохнул. Мир стал привычным.       — Умница, — кивнула мамушка.       — Я просто подумал… — кашлянул он. — Ну, что если из-за меня… Может, мне принять предложение Ото…       — Нет нужды, — она покачала головой. — Мы что-нибудь придумаем, чтобы они сами отказались. Не слушайте суеверий простонародья. При чём тут землетрясения и ваша печать?       — Но оодзии-сама говорил… Обатян Ханаби-сан… Все говорили…       — Одзии-сама вам токмо добра желает, он считает, что лучшей пары, чем молодой господин провинции Ото, вам не сыскать. Вы никогда не станете с ним нуждаться. Но вы ведь всеми силами души противитесь, — мамушка нахмурилась. — Это же не оттого, что сердце ваше занято и бьётся для другого? А быть может, вы повстречали истинного?       — Нет! — Боруто постарался не очень сильно мотать головой, чтобы не выдать себя. — Просто страшно. Всё другое. Я там никого не знаю… А этого самого молодого господина Лога ни разу не видел.       — Понимаю. Тогда я покойна. Любовь истинных не перебороть… Это высшее благо, если судьба не мешает им сочетаться. В противном же случае величайшее проклятие.       — А вы с тоо-сан? Прошу прощения…       Она ушла от ответа:       — Я страшилась, что вы пойдёте стопами Хюга Токума-сана.       Который три года назад совершил сэппуку, не дожидаясь нежеланного брака. Его родитель-Инь отдал ему семейный кайкэн, и Токума-сан, как и положено такому же Инь, не вспорол живот, в котором обитает душа, как делают Ян в доказательство чистоты помыслов, а вскрыл вены на шее родителя. А родитель — на его.       — Нет… — Боруто снова стало не по себе от того, сколько вокруг, оказывается, существовало горя, а он не замечал, не пропускал через себя. Жил в благополучном коконе, но жизнь разорвала защитную оболочку в клочья. И кто-то смело расправляет узорчатые яркие крылья и летит, а Боруто ощущал себя несформированной куколкой, которая падёт камнем вниз, которая существовать не приспособлена, у которой ни органы не перестроились, ни крылья не отрасли. Не жилец.       — Я ни за что, я никогда… Каа-чан! — велик был соблазн всё ей поведать, но взваливать на мамушку, такую болезненную, свои заботы? Чтобы она ещё больше волновалась? Пора самому отвечать за свою судьбу, поступки и выбор. Да, ему не говорили правды. Но чего он цепляется за взрослых, их слова и мнения? Разве он сам не взрослый? Что бы там ни случилось в прошлом, в настоящем он пойдёт по собственной дороге…       Усадьбу толкнуло. Заскрипели опоры дома, натужно прогудела тяжёлая черепичная кровля, спасающая от разрушительных тайфунов, но могущая погрести под собой в час землетрясения. Где-то оглушительно завизжали женщины. Боруто вскочил, прижимая к себе мамушку, выводя её подальше из-под крыши на открытое место, прямо посреди солнечных часов, топча цветы Химавари. Нянюшка Нацу-сан бросилась к ним, причитая. На миг всё стихло, повисла гробовая тишина.       А после земля снова уплыла из-под ног. Боруто понадёжнее расставил ноги, чтобы не упасть, придерживая мамушку и нянюшку. В небе кружили обращённые белые вороны Хюга, а со стороны кухни заходилась в кудахтанье и гоготании домашняя птица.       Всё стихло.       — Ждём… — твёрдо распорядился Боруто. — Не заходим в дом, ждём.       — Химавари-сан! — воскликнула матушка.       Та ринулась к ним из поднебесья.       — Вы как? В порядке? — прокричала она, толком не превращаясь обратно в себя.       — А где приставленные к тебе Маю-сан и Мию-сан?       — Тоже обернулись! Я найду тоо-сан!       И Химавари упорхнула, только её и видели.       Мамушка крупно дрожала. Может быть, ей опять нездоровилось. Нянюшка молилась. А Боруто прошиб леденящий пот от осознания, что он мог всех потерять. И отца тоже. И дядюшку Ко-сана, и дедушку, и тётушку Ханаби-сан, и Сарутоби-сана.       Это были не сказки. Подтверждение сказок чешуёй укутывало его руки.       — Письмо оодзии-сама с нашим согласием должно было дойти до Ото, — сказал он.       — Сюдзин тотчас отправил опровержение с Хюга Ироя-сан, — возразила мамушка.       — А можно его догнать и вернуть? Дядюшка Ко-сан сумеет, быстрее него никого нет! Конечно, эти рю решат, что мы ветреные и переменчивые. И пусть! Если от меня требуется прибыть в Пещеры Рюти, чтоб это прекратилось, я согласен. Я должен отплатить дому, что был так добр ко мне.       Мамушка ахнула.                     Обряд Отсечения и новых Уз был назначен на осеннее равноденствие Хиган. Боруто ждал его, как во сне, стараясь ни о чём не думать. Землетрясения прекратились, пострадавшие в Конохе имелись, но обошлось без жертв, и все возносили хвалу богам. Но на юге, в безлюдных горах между провинцией Хи и провинцией Кава, образовался такой глубокий, чуть ли не до сердцевины земли разлом протяжённостью во всю границу, что местные боялись, как без торговли с плодородным югом будут зимовать. По всему выходило, что связи надо поворачивать на север.       В лечебнице Конохи мамушка со служанками помогали справляться со сломанными ногами да вывихнутыми руками. Приняли роды у двух перепугавшихся Инь, врачевали воспаления под руководством целительницы Сукуи-сан.       Боруто был там лишним, зато своим при разборе завалов и отстройке новых минка вместе с Ли, Инодзином, Васаби, Хоки — всем их дружеством из додзё. И даже с Сарутоби-саном нашёл и вернул владельцам сбежавшую кошку.       В обращении к нему что-то неуловимо поменялось. Теперь он был не просто сын управляющего провинцией. Окружающие смотрели с почтением и обходительностью, потому что закрепилось за ним звание уже не ребёнка и господского шалопая, а просватанного Инь.       Но Боруто никаких изменений в себе не замечал. Не придумывал стихотворных посланий этому самому Логу, не интересовался, какой он, не переживал, что его отвергнут из-за тонкого шрама у глаза, не вздыхал на луну, не плакал в предчувствии разлуки с домом. Что там в сказаниях значилось? Прийти в логово к дракону? Ну так Боруто придёт, заручится желательно письменным заверением того, что колдовство и землетрясения на их край насылать перестанут. И сбежит. Одной ложью в его жизни больше, одним несдержанным обещанием меньше — какая разница! Где-то там, на границе, служит Каваки. И Боруто его непременно найдёт!       Двор Хюга во главе с дедушкой вынужден был задержаться в Хи. А послы Ото прибыли, когда в деревеньке у поместья бушевали народные гуляния, кое-как обустроенные, но грех было не выставить на продажу урожай, не повеселиться после страды, не послушать соревнования барабанщиков и не запустить в небо фейерверки назло всем подземным драконам. А заодно вспомнить усопших.       Боруто носа не показывал из своей комнаты. Ну приехали какие-то рю, и приехали. Нелюбопытно нисколечко. Лучше он завтра или послезавтра при свете дня обследует их паланкины и решит, как лучше будет из них улизнуть.       Его поведению не удивились. Родные считали, что он дуется. Пришлые — что Инь находится в заточении покоев, как и положено юному бутону, смотреть на который другим и не нужно. Лишь вечером ему доставили письмо от жениха. На дорогущей бумаге из тутового дерева, обернутой вокруг кисти для письма и перевязанной ленточкой. Ну надо же, от жениха!       Боруто хотел было выбросить, но его руку остановил неуловимый запах. Бумага плохо впитывала ароматы, но чудилось что-то знакомое. Боруто поднёс сложенный лист к носу, принюхался, ничего не разобрал, спешно развернул и уставился на набросок тушью, поучающий, какого размера и на каком расстоянии рисовать камон дома Удзумаки на грядущем обряде.       И Боруто презрительно фыркнул.       На следующее утро его разбудили служанки, присланные мамушкой, принялись одевать в белоснежное кимоно и ритуальное прозрачное осодэ сверху. Незашитые по краю рукава были такими длинными и широкими, что волочились за Боруто по полу, как змеи, а не ложились изысканными складками, как положено.       Служанки сплетничали, какую большую запечённую рыбу тай преподнесли гости из Ото от лица жениха. И что сам жених наотрез отказался её кушать. Зато вручил алый конверт с огромной суммой. Оставалось только надеяться, что Боруто продали дорого, и что этих денег хватит нуждающимся после землетрясений.       Без стука вошёл отец, шикнул что-то поклонившемуся и удалившемуся Сарутоби-сану.       — Мусуко, готов? — голосом, сипящим больше обычного, спросил он.       — Благодарю отоо-сан, что вспомнил, что у него есть первенец, — скосился в его сторону Боруто и поднял руки, чтобы оробевшие при хозяине служанки закрепили скобками края белого полотна.       — Зачем ты так… — с болью сказал отец.       Боруто цыкнул сам на себя. Обещал же вести себя по-взрослому, что он опять начинает… Да, обижается на отца… но он ведь его истории не знает. А мамушка утром прислала строки, скреплённые утиным пером:

В доме суета сует,

Лишь хозяин недвижим.

Стержень убери — и всё рассыплется по бездорожью.

Молча за сюдзином своим, незримо,

Тенью за ширмою —

Ведь сильным тоже нужно на кого-то опереться, не токмо на себя.

                    — Прошу прощения, тоо-сан. Я пустоголовый господин, я знаю, так меня величают. Я помню, как себя вести. Я вас не подведу.       — Не поздно отказаться.       — Тоо-сан, — взглянул ему в глаза Боруто. — Каа-чан вас очень любит. Химавари вас очень любит. Вы их берегите, пожалуйста, без меня. А то оодзии-сама в столицу укатит… а я ему теперь вдвойне нужен, мой брак обеспечит торговлю с непострадавшей провинцией Ото.       — Да Ото и без тебя никогда не было против торговых связей, — раздражённо стегнул хвостом отец и смёл с маленького столика подсвечник.       — Дурная примета! — ахнула одна из служанок, бросившись его поднимать. — Не разбился, не разбился бы…       — Ты собой жертвовать не обязан, — отец подошёл ближе, и служанки стайкой бабочек порхнули в дальний угол. — Что ж всё повторяется-то… Это Ото самых лучших у меня отбирает, и всё им мало. А опосля думаю: мож, и есть в том какая справедливость, что вы так долго были в разлуке, а теперьча ты возвращаешься…       Боруто поражённо молчал.       — Оставьте нас, — отец редко приказывал. Он бы скорее сам вышел и Боруто за собой позвал: «Поговорим». А тут вон как запел…        Дождавшись, когда все уйдут, отец приобнял ошарашенного Боруто за плечи, слабо улыбнулся и прошептал едва слышно, ведь и у стен есть уши, особенно у стен из рисовой бумаги:       — Совсем ты у меня взрослый… И когда стал таким высоким… Мусуко… Запомни… Мож, оно и совпадение, и тогда хорошо, что тебе выпала провинция Ото, а не какая-то другая. Там будет один тэнгу. Я скажу ему о тебе. Он тебя в обиду не даст. Держись его, он всё покажет, всё расскажет, когда меня рядом не будет. Я, как мог, тянул время, отговаривал вчера послов подождать со свадьбой, назначить на заморозки, когда… когда ты будешь готов, понимаешь, ттэбайо?       Боруто кивнул. Речь шла о его течке. Инь выдают замуж в эти дни. Когда Инь может понести. Потому что задача любого брака — зачатые дети.       — Но они настаивают на оцукими.       — То бишь…       — Да, ты правильно понял. Говорят, чем быстрее, тем лучше, пока твои изменения не стали неисправимыми. Потому в путь выдвинемся завтра, хорошо хоть вещи твои начали собирать заблаговременно.       Боруто недовольно поджал губы. Значит, надо улучить миг после сегодняшнего обряда, чтобы проверить свой тайно собранный узелок, разведать эти паланкины, присмотреть и прикормить какую лошадь. На крайний случай Боруто и вороном улетит. Наверное. Когда-то он мечтал о небе, и вот получил его, и что же? Он возненавидел эти полёты!       Дел к побегу невпроворот.       — Не нравится мне, что всё впопыхах, — отец наклонился и прислонился лбом ко лбу Боруто.       — Тоо-сан?..       — Ты эта… Держи хвост трубой, как Хима. Вот уж кто у нас никогда не унывает. Да?       — Да, — дрогнул Боруто. Тревога затопила, скрутилась в узел в глазу, но он коснулся пальцами виска, расслабляясь. Получилось.       — И извини, что раньше не нашёл времени поговорить.       — Да мы ж неделю будем ехать, тогда и побеседуем, — расхрабрился Боруто. — Я немножечко обижался, да, но… Я ж понимаю, что вам тож непросто. Вы помогаете тем, кому хуже, чем мне, господскому ребёнку. Так что… Со мной всё будет хорошо, вот увидите! Только… если совсем прижмёт… Можно у вас на плече поспать?..       Его крепко прижали, за затылок укладывая головой на плечо и лохматя таким трудом уложенные на прямой пробор пряди.       — Я ж сей час всё брошу, вспомню навыки синоби и утащу тебя отсюда.       — Тоо-сан, не надо, — слегка оттолкнул его Боруто. Необидно. Боялся поддаться и растаять. Не время сейчас сбегать, ему нужно на границу с Ото. А по пути он убедит отца, всегда умел его забалтывать. Да и Химавари из него верёвки вила. — Вы нашей Химе здесь нужнее нужного!       — Не передумал насчёт Конохамару? Что ж ты никого с собой не берёшь…       — Они тут полезнее, а не в другой провинции. И их никуда не зовут, не неволят, только меня. Так что никого туда не потащу. Тем более вы сказали, меня в обиду не дадут. Ну тот, о котором вы упомянули давеча…       — Утия Саскэ-сан. Он…       — Не надо. Я знаю.       — Наша каа-чан мне сказала. Эх, Боруто… Ты ж не из-за обиды на нас согласился на эту свадьбу?       — Вот ещё!       Отец выпрямился и щёлкнул его двумя пальцами по лбу.       — Ай! — возмутился Боруто. — За что?       — Чтоб не вздумал хитрить. А коль замыслил какое лукавство, сперва шепни мне, старому лису. Вдвоём обмозгуем.                     Отец вывел его в просторный зал для приёмов. Фусума задвинули от прохладного ветра, но свечей зажгли столько, что стало светлее, чем днём. Краски, звуки и запахи оглушили Боруто, идущего в самых растрёпанных чувствах за отцом.       С другой стороны помещения выдвинулся высокий рю в таком же белом осодэ. Совсем молодой, разве что шрам на щеке портил правильные мягкие черты лица. Глаза, удивительно раскосые, горели золотом.       «Как во снах, — подумалось Боруто, — тех самых, в которых меня куда-то зовут. До сих пор ведь снятся, заразы, до сих чую этот взгляд на себе».       Он ступил на возвышение, устланное белым полотном, один. Отец остался поодаль. Ян дома Хюга в торжественных чёрных одеяниях сокутай сидели вдоль правой стены. Рядом с ними расположилась местячковая знать в лице семей Нара, Акимити и Яманака. Даже Инодзин присутствовал.       «Смеётся?» — подумал Боруто, но ни тени улыбки не нашёл.       За спинами гостей, за ширмами, разрисованными пожелтевшими осенними асагао, наверняка находились и мамушка с Химавари и тётушкой Ханаби-сан, и остальные Инь.       По левую руку разместились прибывшие из Ото. Разношёрстное сборище, где нашлось место и столичным чиновникам в высоченных колпаках эбоси, чинно прикрывающим рты дощечками сяку, и самурайскому сословию в безрукавках дзимбаори поверх кожаных мандзюва. Боруто узнал лишь двоих: семихвостую кицунэ Удзумаки, сверкающую красными глазами из-под муси-но тарэгину, и рыжего увальня со жгутом хатимаки поперёк лба, одетого чересчур простецки среди вычурного общества и похожего на прислугу. Тэнгу среди них не было.       А после из груди вышибло весь дух, потому что судьба решила преподнести очередную неприятность.       Боруто остановился на льняном полотне напротив рю со шрамом. Смотрел снизу вверх. И замирал от запаха талой воды. Того самого, что кружил голову ночами, будил смутные желания и самые сладкие воспоминания, связанные с Каваки. Только исходил запах от рю… Который поднимался на возвышение к Боруто, и не в змеиной форме — никакого хвоста не было и в помине. Волосы оказались небрежно собраны на затылке в хвост, легкомысленно-кудрявые, белокурые с отливом в синь.       Он совсем не походил на Каваки — простого тануки из народа. Он был утончённым, благородство сквозило в каждой чёрточке, от осанки до коротких бровей и высокого лба. Каваки был упёрт, этот — спокойно-уверен. Так почему же от них пахло одинаково? Аж все шерстинки на хвосте встали дыбом.       Ноздри затрепетали, но Боруто было всё равно, что станут осуждать, будто он принюхивается. Ему нужно, жизненно необходимо разобраться!       Запах отдавал железом. Всё-таки не совсем тот. Не такой. И Боруто чуть успокоился.       Так как они стояли уже слишком долго, нарушая отведённое время, рю кивком указал садиться. Опустились на колени рядом, и сердце Боруто, как оглашенное, билось в ушах.       Перед ним лежал чистый лист и письменные принадлежности. Боруто краем глаза следил за женихом, чтобы сделать всё одновременно, и тот тоже наверняка следил, не мог не следить, но вида не показывал…       «Воин, — вспышкой сверкнуло понимание. — Он воин».       По-хорошему следовало несколько раз отточить обряд в течение нескольких дней, прежде чем проводить, но раз уж послы так торопились…       Боруто, не сутулясь в безупречной позе сэйдза, подобрал длинный рукав правой рукой, левой взял кисточку, обмакнул в тушь и начертил завиток дома Удзумаки. Снова на пробу втянул запах. Нет… Всё-таки не совсем тот…       Перед ними на помост со стороны Ото взошло ещё одно действующее лицо. Нингё с акульими зубами. Весь в белом и с белым же военным головным убором сягума, разве что сделанным не из шерсти яка, а из растительных волокон непонятного происхождения: то ли тростник, то ли водоросли. За спиной в специальной перевязи покоилась двуручная дайкатана, невероятно длинная и наверняка тяжёлая, по сравнению с которой сам нингё казался доходягой, морской пеной в белом дзё с подвязанными рукавами, под которым угадывался доспех. Он опустился на колени, поклонился, касаясь льняного полотна лбом, снял перевязь и положил перед собой. Боруто задержал дыхание, заворожено глядя на массивную цука, перевитую кожей ската и шёлковой лентой. И эта залоснившаяся лента, образующая ромбические узоры, свидетельствовала, что перед ними не обрядовое оружие и не украшение. Его часто пускали в ход.       Обряд Отсечения и Уз подошёл к высшей точке.       Взгляд упал на завиток Удзумаки. Такой же, какой красовался на спине Боруто. Последний оберегающий оплот. За этим завитком стояло столько славных имён… он в досаде на них решился на этот шаг? Или стремясь спасти свою провинцию от землетрясений? Или пытаясь быть послушным, лишь бы не искали Каваки? Он уже и сам запутался. Но одно знал твёрдо: он точно не ненавидел свою семью.       Рука не дрогнула, когда он поднял перед собой лист с моном. Обрывалось что-то ещё внутри него.       Нингё совершил молниеносный выпад. Боруто даже не разглядел движение клинка, как тот уже был убран в ножны, тихо стукнула цуба в виде ракушки, и, гася этот звук в кромешной тишине, нингё прижал её большим пальцем.       Боруто смотрел на половину листа, оставшуюся у него в руке. Другая половина опустилась по правую сторону от белого полотна, туда, где находились его родственники. И такой же отрез бумаги лежал со стороны жениха.       На листе Боруто от мона осталась лишь дуга, словно половинка круга. Мон дома Ямата-но представлял собой магатаму, и нингё отсёк часть рисунка, оставив в руке рю «голову» запятой и её «хвост». Они обменялись листами и приложили дугу Водоворота к полу-рисунку жениха.       Кусочки совпали, как единое целое. Боруто предпочёл бы, чтобы рисунок не сочетался. Но они с женихом на вытянутых руках держали новую магатаму. Ту, что Боруто будет носить отныне на своей одежде.       Гости оживлись, послышались слова поздравлений, сначала робкие, после нарастающие прибоем. Слуги внесли выпивку и закуски, раздвинули фусума, впуская свежий воздух.       С обрядами было покончено, Боруто больше не принадлежал клану Удзумаки, его увозили, чтоб сыграть свадьбу и ввести в другой клан. И интересен он отныне должен быть разве что новым «своим».       Жених придержал его рукав, «помогая» спуститься с помоста. Боруто обернулся на отца, тот кивнул, разрешая им пообщаться. Что ж…       — Позвольте представить, — речь у жениха оказалась ровная, текучая на одной ноте, вкрадчивая до зубовного скрежета. Такой правильный и покладистый, что Боруто заранее раздражался. — Первый клинок дома Ямата-но, Ходзуки Суйгэцу-доно.       Нингё ухмыльнулся, обнажая клыки. Тоже передвигался на ногах. У них только в водоёмах хвост отрастает? И смотрит ли на этого нингё сейчас любопытная Химавари?       — Наша накодо Удзумаки, Госпожа Мурасаки.       Та откинула вуаль. Уже не лисий оскал, а вполне задорная улыбка. И очень красивое лицо, хотя глаза подслеповато сощурены.       — Не оставьте без внимания этого Удзумаки-сана, — склонился Боруто.       — Посмотрим, что ты из себя представляешь, родственничек.       — Не пугай его, Карин-сан. А это ваш ёдзимбо, мне сказали, что вы не берёте своего.       — Он не вещь, — заметил Боруто, подхватывая непринуждённый характер беседы. Это ему определённо нравилось. — И может, будущий управляющий.       — Да, родитель предупреждал, что представителю рода Сарутоби, возможно, будет не с руки ехать к нам в качестве слуги.       Родитель? Не отец?       — Вашим ёдзимбо станет Дзюго-сан, пока вы не выберете другого.       Рыжий увалень неуклюже поклонился, и Боруто, растерявшись, поклонился в ответ:       — Позаботьтесь обо мне… Ой. У нэкомата принято, кажется, «снизойдите до меня в те минуты, когда вам это будет удобно…»       — Он не нэкомата, — без тени снисходительной улыбки пояснил жених.       — Нэкомусумэ? Но на лбу нет отметин полумесяца… Бакэнэко? — удивился Боруто.       — Кумасо, — пояснил Дзюго-сан.       Боруто застыл с открытым ртом       — Последний в своём роде.       Провинция Ото была полна неожиданностей. Почти так же, как Хи.       — Прошу простить этому недалёкому Удзумаки-сану его невежливость, — ещё раз поклонился Боруто. Поймал взгляд дедушки, поспешно вытянул из-за пояса веер и прикрыл лицо, как поучала его Химавари.       — В наших краях многое может показаться вам в новинку, — ответствовал жених. — Наш уклад не такой, как в благородных домах.       — Прошу и вас проявить участие к моей судьбе, — продолжил отыгрывать достойного господина Боруто, — Рогосу-вакаданна, — напирая на диковинное имя как плечом на дубовую дверь.       — Логос, — поправили его. — Дозволяю просто Лог. При рождении мне дали имя Мицки, на гэмпуку я взял иностранное, чтобы легче было иметь дело с гайдзинами в порту Дэдзима бухты Нагасаки. В семье я отвечаю за эти области.       — Мы пойдём-ка пропустим ещё по одному масу. Тут к гребешкам подают отличное имодзётю. С вашего позволения, просватанный кицунэ, — вмешался нингё, подмигнув своим, и вскоре Боруто остался один на один с Логом на пороге энгавы.       Сейчас или никогда!       — Рогу… Логу-вакаданна, — чинно начал Боруто, — вижу, мой шрам вас не испугал.       — Он почти незаметен. И мне доложили, что получили вы его в результате несчастного случая.       — Э... Ну да. Кхм. Если так, то, прежде чем направиться в Пещеры Рюти и сыграть свадьбу, позвольте просить об одолжении. Договоре.       — Я весь внимание.       — Даттэба… То есть, подпишите документ, где обещаете не насылать на Хи и окружающие провинции землетрясения. А я взамен поеду с вами. Вот.       — Неожиданное заявление, — голос Лога звучал по-прежнему ровно. Но Боруто ощущал себя болваном по сравнению с ним, таким взрослым, умеющим держать себя в руках. — Мы наслышаны о землетрясениях, постигших здешние края. Но уверяю, Пещеры Рюти здесь совершенно ни при чём. Рю доступна магия, спору нет, но недра никогда и никому не подчинялись. Сие есть совпадение, и вам нечего бояться, Удзумаки-вакаданна. Неужели только это обстоятельство вынудило вас дать согласие на брак?       Боруто застыл. План разваливался на глазах.       — В связи со вскрывшимися подробностями у вас более не имеется причин ехать к жениху, Удзумаки-вакаданна? Обещания разорваны?       — Ну… — Боруто сглотнул, чтобы голос не хрипел. — Если сам жених мне об этом говорит…       — Его здесь нет.       — Как так? — не понял Боруто. — А вы…       — Я представляю дом Ямата-но на Обряде Отсечения и Уз. Должен был поехать наш сводный Касин Кодзи-сама, но в последнюю минуту у него нашлись неотложные дела. Видите ли, у нас не принято, чтобы суженые видели друг друга до бракосочетания. Планируется ваша свадьба с моим младшим братом. В детстве мы с ним носили одинаковые имена, сейчас его зовут так же Мицки, но с иным начертанием кандзи.       — Младший брат… — протянул Боруто.       — Вам не о чем переживать, он будет вас очень любить.       — Вы так уверены… — Боруто лихорадочно соображал, что происходит. Опять кто-то неизвестный, какой-то младший брат… Может, лучше уж этот Лог?       — Приоткрою завесу тайны. Мы встречались с вами много лет назад, но вы были столь малы, что не запомнили. Мне глянулся ваш запах, пусть в ту пору ещё не оформившийся. Вы были похожи на солнечный зайчик, запутавшийся в тростнике. И я дерзнул поставить змеиную печать, чтобы забрать вас себе, чтобы никто не посмел покуситься. Но мой сэнсэй не позволил завершить искомую. Как я теперь понимаю, к радости. Ибо среди похожих запахов очень легко спутать истинность с влечением, тем более если не ведаешь, что это такое. И сегодня я в очередной раз удостоверился, что мы с братом приняли верное решение и не допустили непоправимой ошибки, ведь на мне нет знака вашей истинной пары, — он протянул руки ладонями вверх.       Боруто продолжал молчать.       — Мы с братом оба Ян, говорят, что похожи, как похожи и наши запахи. Вам нравится мой? Но вы не теряете от него голову, верно? Как мне нравится ваш, и только. А младший брат — другое дело. Полагаю, вы с ним намного более совместимы. Однажды он услышал историю, что я завёл себе наречённого, сына управляющего провинцией Хи. И сбежал оценить вас, чтобы, окажись вы в его глазах недостойны, оберечь меня от этой связи. А когда вернулся, повторял, что нашёл своё солнце. И предложил уступить вас ему. Я к тому времени уже возмужал, набрался опыта, потому не возражал. Так что я верю в ваше совместное счастье и желаю вам его быстрее обрести. Ах да, младший брат винился, что пытался исправить мою змеиную печать и заразил вас своим ядом. Он не хотел этого. Потому простите за спешку, поверьте, нам тоже не хотелось бы собирать празднество на скорую руку, мы склонялись к Первому Дню Змеи, сшитое вашими руками кимоно, выставленое гостям, и ваши же куклы хиина рядом воспринималось бы в высшей степени символично. Но приходится спешить, пока изменения вашего организма незначительны.       Боруто разглядывал полированный настил энгавы, повесив уши. Землю не трясло, но почва уплывала из-под ног.       — Удзумаки-вакаданна, вас зовёт Хюга Хияси-сама.       Боруто неуклюже кивнул.                     Праздник затянулся, и в свои покои Боруто вернулся лишь к вечеру. Ринулся к сундуку у стены, где лежал шейный платок Каваки, которым тот перевязал когда-то рану Боруто. По иронии на том самом глазу с сяринганом.       Боруто прижал ткань к лицу, но аромат давным-давно выветрился. А так хотелось сравнить, насколько отличался запах Каваки от запаха этого Лога. Горы и талая вода ледников… но Лог точно был с привкусом железа, как целебный источник. А Каваки пах ещё и морозным ветром.       Глупости! Никакой этот Мицки не «совместимый» для Боруто! Лог сам говорил, что перепутать легко. И Боруто уже встретил своего истинного. Опоздали эти змеи!       Но вдруг он и с Каваки обманывается? Ведь не на запах же Боруто клюнул, а увидев такую же метку, как у него самого! Или всё-таки на запах?       Кто-то шёл к его комнатам, потому он рывком захлопнул сундук.       Это оказались родители и сестра, и Боруто, вместо того чтобы готовиться к побегу, до темноты просидел с ними, вспоминая былое, утешая мамушку, обещая писать, много и часто писать, и отправлять письма с любой оказией, и навещать. Снова ему отправляться прочь от родного порога в осень, которая манила то ли рыжим хвостом, то ли золотым взором, как он бежал с Каваки, разве что сейчас его повезут со всеми удобствами и провожать выйдут всем поместьем. Как водится, обещанный Инь умирал для своей семьи. Ямата-но Боруто ещё не родился.       В Ото на свадьбу с ним ехали только отец, дедушка и дядюшка Ко-сан. И высокородные Хюга из Киото под предводительством министра Нэдзи-сама обещались выдвинуться, чтобы успеть, но Боруто никого из них толком не знал. Инь дома Удзумаки оставались в усадьбе, охранял их Сарутоби-сан, а дела провинции взвалил на себя Нара Сикамару-сан.       В итоге забыться сном получилось уже за полночь. И снова мерещились золотые глаза, но на этот раз Боруто не скрылся, а пошёл навстречу страху, протянул руку и изловил мелкую белую змею. Она смотрела немигающе и дёргалась, пока Боруто душил её, сжимая кулак позади головы. А после достал откуда-то дайкатану с цуба-ракушкой и принялся рубить по дёргающемуся чешуйчатому телу.       Змея была не виновата ни в чём, Боруто даже жалел её, но ничего, заведёт новую, более полезную! Он сёк и сёк клинком, змея билась в судорогах, но не дохла, а её голова никак не отделялась от тела, и кровь, красная, как у всех разумных, хлестала ручьём. А после что-то загремело.       Боруто вскочил на ноги, мгновенно просыпаясь. Клубился стылый туман. Фусума, ведущее на энгаву, сошло с пазов, покорёжилось и валялось в стороне. А на пороге Сарутоби-сан бил поклоны босоногой Химавари, одетой в одну лишь юкатабиру — вчера после омовения сестра и не переодевалась, похоже. Всегда жаловалась, что это отнимает много времени.       — Простите недостойного, юная госпожа! Простите недостойного!       — Да прощаю, прощаю, — шептала опирающаяся о косяк сестра. — Эта глупая Химавари сама виновата, что решила спозаранку пробраться к нии-сану. А вы свой долг исполняли.       — Эм… — кашлянул Боруто, привлекая к себе внимание. — Сарутоби-сан, ты уж это…       — Я её напугал, чуть не придушил, корэ!       — Просто вы тоже волнуетесь, места не находите из-за нии-сана, — сжимала кулачки у груди Химавари.       — Да он ж мне как братишка малый! Как его отпустить?       — Всё в порядке, — перевёл дух Боруто.       — Да, — покачал головой Сарутоби-сан, спохватываясь, запахивая ночное и отступая на энгаву. — В порядке. Вы общайтесь, общайтесь, а как закончите, провожу юную госпожу на её половину.       — Благодарствую, — поклонилась Химавари и подлетела к Боруто. — Нии-сан, нии-сан, я всю ночь не спала, шила, плела шнуры, но я успела, успела! — и подала ему исколотыми пальчиками кусудаму. — Пусть обережёт тебя в чужом краю.       — Спасибо, — Боруто не удержался и обнял сестру. — Спасибо, моя самая хорошая. Буду носить у сердца. Ты-то сама не переживай по мне, ладно?       — Ла-адно, — потёрла глаза Химавари.       — Хочешь, я скажу тебе одну тайну, но только ты уж никому! Я сбегу на полпути. И найду Каваки. И мы с ним поженимся.       Химавари застыла. Очень глубоко вздохнула, отошла на шаг и нахмурилась.       — Нии-сан, ты опять? Ты ж обещал не говорить такого…       — Я знаю, ты его не любишь…       — При чём тут любишь — не любишь! — притопнула ногой Химавари. — Никогда не говори о Каваки-куне, а то тебя сумасшедшим сочтут! Я-то помалкиваю, тебя выгораживаю, но мне страшно, твоей имото очень-очень страшно, когда ты такой! Когда ты рассказываешь, куда ездил с Каваки-куном, которого нет. Когда заявляешь, что Каваки-кун помогает тебе кормить и выхаживать пса, хотя кормим и выхаживаем его мы вдвоём! Когда повторяешь, что в покоях за лебедиными домиками кто-то живёт, хотя они лет пять пустуют! И как я рада, что ты при тоо-сан и каа-сан лишнего не болтаешь. Нии-сан… мой самый замечательный нии-сан… я попрошу ещё раз. Не надо больше о Каваки-куне. Забудь его.       — Хима… — теперь и Боруто замер, вцепившись в кусудаму. — Ты о чём? Как это Каваки нет?       — Не могу я больше тебе подыгрывать, — Химавари отвела глаза. — Вот так — нет и всё!       — А кто тогда тебя из реки спас?       Она закусила губу:       — Да, спас. Помог удержаться у валуна, а после тоо-сан доплыл, меня схватил… а Каваки-куна унесло на стремнину… Он утонул на тот Обон, понимаешь, нии-сан, утонул! Его тело через три дня нашли. Ты плакал, был как не в себе. Говорил о Каваки-куне как о живом. Мы тогда думали, что пройдёт, и правда прошло, ты перестал твердить о нём направо и налево… Но когда со мной вдруг начинаешь опять про Каваки-куна… И думаешь обвенчаться с мёртвым… Есть такой древний обычай: венчать тех, кто рано погиб, чтоб им в Чистом Мире не было обидно, но ведь суженые призраков — это просто куклы, не живые! А ты живой, и хочешь быть с призраком… Нии-сан пугает свою имото!       — Хима… — на негнущихся ногах Боруто подошёл к ней. — Хима, это ж неправда… Каваки ж… не погиб, он есть…       Она яростно замотала головой, растрепав неубранную со вчерашнего праздника причёску, а потом взяла его лицо в ладошки, заставляя смотреть на себя.       — Нии-сан. Ты его выдумал. Ой! Ой-ёй-ёй! Твои глаза!       Боруто подумал было о сярингане…       — Они не голубые! Они золотые!