Глава пятая

Вечер того дня был полон суеты. Попросив у Маматова разрешения осмотреть дом и выбрать себе комнату, я не стал задерживаться на втором этаже, где находилась спальня Мирославы. Чердак — вот что мне было нужно… Чердак оказался просторнее, чем я только мог вообразить. Обрадованный, я поспешно спустился на первый этаж и попросил не ушедших еще из дома горничных привести чердачное помещение в порядок. А потом Надя повезла нас с Мирославой сначала к изготовителю поддельных паспортов, а затем в ЗАГС. Нас быстренько расписали, и минут через пятнадцать мы уже были дома. Родителям я по дороге позвонил и сказал, что приеду завтра. Разговор предстоял нелегкий — утро вечера мудренее… На чердаке я разделся почти догола и устроился на удобном мягком диванчике, где была уже заботливо приготовлена постель. Но сон никак не шел. Слишком уж перенасыщен событиями был этот из ряда вон выходящий день. Верно всё-таки говорят: мы представить не можем, что будет с нами через десять минут. Самые важные повороты судьбы всегда застают нас врасплох…

* * *

Я уже начал дремать, однако заснуть по-настоящему мне не дали негромкие, но таинственные в полной темноте (свет я выключил, а ночь стояла безлунная) звуки — щелчок открывающейся двери и почти неслышные шаги. — Миронечка, что такое? Я уже перенял это ласковое сокращение от «Мирослава», которым, оказывается, называл ее Рустем Ашотович. Ответа не последовало. Ну, а как иначе? Боится же… И Маматова, который, как и я, никогда на нее не кричал (я охотно этому поверил), тоже боится. Если бы только он проводил с ней больше времени… Что ж, Эламом Харнишем и Уидоном Скоттом в одном лице выпало быть мне. — Погоди, сейчас встану… — пробормотал я. — Где этот выключатель-то… Сейчас нащупаю… Вытянув руку вперед, я, однако, нащупал совсем не выключатель. Темноту чердака пронзил тоненький крик — вернее, писк. Будто бы я сжал в беспощадной руке малюсенькую птичку или мышку… Мирославе не могло быть больно. Я всего лишь легонько прикоснулся, совсем не желая этого, к ее обнаженной груди. Ну конечно — дома она, как говорил Маматов, ходит без одежды… Однако страх — это тоже боль. И я должен был как-то ее унять. «Ну-ка, Уидон Петрович, действуй… — мелькнуло в голове. — Только свет лучше не включать, раз она в чем мать родила». — Миронечка, я больше не буду руку протягивать, — как можно мягче проговорил я. — Не бойся… Что случилось? Тебе что-то нужно? Ответом было лишь частое, но негромкое дыхание девочки. Как же силен ее страх… А я еще и невольно, но подлил масла в огонь… Что же теперь делать? Я простоял в раздумьях несколько секунд. А затем попросил: — Иди сюда, Миронечка. Иди на голос… Хотя глаза уже привыкли — я твой силуэт, кажется, вижу… Если страшно тебе руками меня трогать — попробуй головой прикоснуться. Как сегодня днем… Ты же так не боялась… Еще через мгновение Мирослава уже прижималась макушкой к моему голому плечу. И я — как тогда, несколько часов назад — легонько поцеловал мягкие, словно у маленького ребенка, волосы. — Что случилось? — в третий раз спросил я, стараясь, чтобы не прозвучало ни одной, даже самой слабой, нотки раздражения. — Я думал, ты уже спишь… Что тебе нужно? — Мы же… — с огромным усилием пролепетала девочка. — Не бойся… — со всей мягкостью, на которую только был способен, прошептал я. — Тебе нечего меня бояться… Миронечка моя… Нежность — единственное средство от страха перед людьми — тут же оказала необходимое для ее души целебное действие. Необходимое как воздух… — Мы же… поженились, — смогла наконец выговорить она. — И мы должны… Я ждала. А потом… мне стало нестерпимо страшно. И я пришла к вам сама… Прошу вас… пусть это будет не очень… боль-но. Последнее слово будто отняло у нее все силы… Мое плечо, которое успело уже привыкнуть к приятному теплу, исходившему от макушки Мирославы, ощутило холод. В следующий миг, как я с ужасом понял по звукам, девочка опустилась передо мной на колени… — Миронечка, встань… — не сразу сумел выдавить из себя я. — Вставай, моя маленькая… Ласка в моем голосе на этот раз подействовала совсем не так, как было нужно. Слезы, которые, видно, уже начали душить Мирославу, вырвались наружу, и она согнулась еще ниже. Сев на пол рядом с ней, я с величайшей осторожностью погладил одной рукой чудесные распущенные волосы и зашептал: — Тише-тише-тише… Всё же хорошо… Ты дома… Тебя никто не обидит. Я тебя никогда не обижу… — Потому что… Рустема Ашотовича боитесь? — вдруг выдала она, всё еще судорожно всхлипывая. — Нет, — тихо и вместе с тем твердо ответил я, не переставая гладить Мирославу по волосам. — Просто… причинять боль тем, кто слабее, — не в моих правилах… Теперь сможешь подняться? Я же тебе не помогу. Если бы мог за руки взять… Но я знаю, ты боишься… — Я попробую сама… Упершись руками в пол, она действительно встала на ноги. И я, тоже поднявшись, спросил: — Зачем ты… это сделала? Неужели подумала, что я… буду заставлять тебя… Здесь, пожалуй, скажу то, чего никогда не говорил вслух, однако бумаге, пожалуй, доверю. Никогда не понимал, почему нашему обществу так неустанно навязывают извращенные формы секса как норму. Почему сейчас просто… модно этим заниматься. Хотя человеческий рот, как и задний проход, предназначен совсем для другого. Но людям почему-то нравится уподобляться животным — в самом отвратительном смысле этих слов… Быть может, я — просто пережиток давно прошедших времен. Быть может, я совершенно ничего не понимаю в удовольствиях, которые приносит жизнь. Но одна из причин того, что я после развода с Олей не пытался завязывать новые отношения, — это то, что… как-то не хочется целовать губы, которые, вероятнее всего, их хозяйка неоднократно использовала не по назначению. Добровольно… — Мне… девочки говорили… — еле-еле слышно ответила Мирослава. — Какие девочки? — осторожно переспросил я. — В… — как-то странно запнулась она. — В интернате. У которых уже опыт был… Они говорили, что сначала лучше… — Забудь всё, что они тебе говорили, — решительно, учительским тоном сказал я, однако затем добавил уже мягче: — Миронечка, я вообще не собирался этой ночью ничего с тобой делать. И завтра тоже. И потом. Я же не для этого на тебе женился… Ну, то есть… если мы поживем вместе какое-то время и поймем, что у нас всё серьезно… Но это только тогда, когда ты совсем перестанешь меня бояться. А до этого еще далеко… если у меня вообще получится. Понимаешь? — Значит, вы… — дрожащим от огромного облегчения голосом пролепетала Мирослава. — Значит, мне можно обратно в спальню? — Конечно, можно, — ласково сказал я. — Только… хочу тебя попросить. Найди у себя что-нибудь совсем легкое из одежды. Чтобы не ходить без ничего, но… Просто… так мне легче будет. Спокойнее… Хорошо? — Хорошо, Василий Петрович… — тихонько вздохнула она. — Спокойной вам ночи… — Спокойной ночи, Миронечка, — снова поцеловал я ее в макушку. — И говори мне теперь «ты». Мы же всё-таки женаты… Ничего не ответив, девочка выскользнула из комнаты. Тихонечко, словно не человек, а потустороннее существо. Мне вдруг вспомнилось, как Маматов назвал ее русалкой… — Русалочка моя… — задумчиво прошептал я, снова забираясь в постель. И вскоре уже спал крепким, спокойным сном…