Глава шестая

Когда я проснулся, рядом со мной на диванчике сидела Мирослава, одетая в легкий белый сарафанчик выше колен. По нежным бледным щекам медленно катились две крошечные слезинки. — Ты что плачешь, Миронечка? — резко сел я в постели. — Болит что-то? Она медленно кивнула. — Где болит? — отрывисто произнес я, вскочив на ноги, а затем вспомнив, что лег спать почти нагишом, и закутавшись по грудь в одеяло. Мирослава молча приложила руку к сердцу и зажмурилась — явно от боли. По щекам скатились новые слезы… — Тут лекарства какие-то есть? — засуетился я. — Валидол, например? — Оно не так болит… — прерывисто вздохнула девочка. — А как? — снова сел я на диван, поплотнее закутавшись в одеяло. — Просто на душе тяжело? — Не просто… — заглянула она мне в лицо влажными серо-голубыми глазами. — Оно… очень болит. Так, что… наверно, умереть можно. Глупо спрашивать у ребенка, которому досталась такая страшная, дикая судьба, отчего у него в сердце смертная тоска. Тоска, которая столь сильно сдавливает это несчастное, хрупкое сердечко, что оно и впрямь может не выдержать… Поэтому я спросил другое: — Чем помочь тебе? Что сделать, чтобы оно не так болело? Взгляд мой то и дело соскальзывал с ее лица на страшные, хоть и пятилетней давности, шрамы — по нескольку на каждой бледной обнаженной руке. Я вдруг понял, что мне хочется погладить каждый из них. Может, так удастся хоть немного успокоить боль, тоску, отчаяние ребенка, за которого я отныне в ответе… Но ведь она боится… Так страшно боится, что я даже за пальцы не могу ее взять — не то что за плечи… — Погладь меня… — дрожащим шепотом попросила Мирослава, низко-низко опустив голову. — Как вчера… Я сегодня проснулась — а оно болит… Я не поняла сначала, что это. А потом… вдруг поняла. Тут и до меня вмиг дошло. Раз — и всё. Будто ее мысли передались мне… — Миронечка, тебя вообще в жизни кто-нибудь гладил? Обнимал? Ответ не требовался — я уже знал его. Страшный, немыслимый ответ… И тем не менее это было так. Девочка, ни слова не говоря, медленно-медленно покачала головой. Интернат… Синоним слова «ребенок-калека». Душевный калека… — Ты ни с кем там не дружила? Мог бы и не задавать такого вопроса… Дружила бы с какой-нибудь другой девочкой — было бы обеим легче. Перепадали бы на долю обеих ласковые прикосновения. То, без чего человек вырастает изуродованным… Не только тело ее обезображено шрамами. Рассматривая их, я наглядно видел искалеченную детскую душу. Душу, лишенную самого важного, что должен получать каждый ребенок на свете. Любви и нежности. Прикосновений родных рук… — А Рустем Ашотович? — спросил я, когда Мирослава снова еле заметно покачала головой. — Разве он тебя не гладил? — Нет… — прошептала она. — Ему не хотелось, чтобы я дрожала от страха… Сначала он пробовал меня за руку брать. Но видел, что я боюсь… А ты… Когда ты меня вчера в школе вот так погладил… мне было не больно. Не страшно… Наоборот — так тепло стало… Так… Я не знаю, как это сказать… «Господи ж ты Боже мой…» — чуть не вырвалось у меня. Мог бы я выдержать — не сойти с ума, не наложить на себя руки, — если бы первые шестнадцать лет жизни был начисто лишен простого человеческого тепла? А она как-то выдержала. И теперь — наконец-то, силы же святые небесные! — наконец-то дождавшись человека, который смог ей это тепло подарить, — поняла, что погибнет, если отныне каждый день, каждый час не будет получать его, животворящее тепло ласковых рук. Погибнет… Сойдет с ума от боли… Хотя сойти с ума — это страшнее смерти… — Погладь меня… — одними губами повторила Мирослава, снова заглянув мне в лицо расширенными от невыносимой душевной боли глазами. Темно-серыми… — Помоги мне… Эти слова, полные почти беззвучной мольбы, — мольбы, которая могла бы заполнить весь этот огромный особняк вместе с обширным двором, — вывели наконец меня из оцепенения, в которое я впал, осознав, сколько страданий вынесла за свою недолгую еще жизнь эта ни в чем не повинная девочка. Если бы кто знал, как неудержимо мне захотелось тогда крепко-крепко прижать ее к сердцу… И обнимать, и целовать без конца эти чудесные нежно-золотистые волосы… Чтобы только ей стало легче… Но я помнил. Слишком хорошо помнил, как важно сейчас сдержаться… — Я помогу, Миронечка… — зашептал я, обеими руками, но осторожно-осторожно поглаживая ее по голове. — Не дрожи так… Не плачь… Я каждый день буду тут, с тобой… Сейчас мне нужно уехать ненадолго — на час или два. Но потом я вернусь. И буду тебя гладить… И читать тебе вслух… И тебе будет легче… Понимаешь? Ответить она не могла — ее душили слезы. Слезы, которые, быть может, с самого раннего детства копились в ней… Я снова подавил сильнейшее желание обнять ее. Как маленького ребенка, в сны которого ухитрился пробраться страшный, совсем не детский кошмар… И тут у меня совершенно некстати зазвонил телефон. — Наверное, мама звонит… — сказал я, коснувшись губами макушки несчастной девочки. — Я же обещал ей сегодня приехать… Ты не уходи — я недолго буду говорить… Мирослава, которую всё еще трясло от рыданий, быстро кивнула. Но когда я отнял руки от ее головы… неловко схватила меня за руку. За пальцы. И… несколько раз прижалась к ним губами. А телефон всё звонил и звонил… — Да, мама… — шумно вдохнув и выдохнув, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться, выдавил из себя я. — Что? Уже за полдень? Ну я и соня… Но суббота всё-таки… Да, приеду. Часа через два ждите… Нет, это не слишком долго. Я еще завтрак не готовил. И в порядок себя привести хоть чуть-чуть надо… Всё расскажу дома, не расспрашивай. А то я сегодня не уеду… Хорошо. Пока, мам. Ждите… — Мои же не знают еще ничего, — объяснил я, закончив разговаривать. — Но я постараюсь там не задерживаться. Хотя вещи же свои должен собрать… Давай еще поглажу тебя, Миронечка. И мы, наверное, минут десять просидели в тишине. Я — вновь и вновь гладя мягкие, заплетенные в роскошную косу волосы, а Мирослава — постепенно успокаиваясь от моих прикосновений. От прикосновений, которые без всяких преувеличений потихоньку возвращали ее к жизни. Уже сейчас…

* * *

Готовить девочка, разумеется, не умела. А где она, собственно, могла этому научиться? Ну, а я… тоже готовить не умел. Вот хотел написать несколько другое, но, как всегда, не сумел соврать. Даже бумаге… Мясного в холодильнике не было — Мирослава ела только растительную пищу, и то очень мало. И я решил попробовать приготовить овощной суп. Прибегнув к помощи телефона, я отыскал в интернете рецепт, усадил мою русалочку на табурет — пусть просто посидит рядом, а то, чего доброго, в таком состоянии еще палец острым ножиком порежет — и принялся за дело. Если совсем честно, суп получился вполне съедобный, но вымотался я так, будто разгрузил вагон с дровами. Однако стоило мне сесть, основательно подкрепиться (хлеб на кухне тоже нашелся — только черный, другого Мирослава не ела) и увидеть, что моя девочка заметно приободрилась, как я ощутил прилив новых сил. — Посуду я помою, — тихо сказала она, прислонившись лбом к моей груди (я уже был одет по-человечески). — Уезжай скорее… Тогда скорее приедешь… «Как я не хочу, чтобы ты уезжал… — зазвенели у меня в голове слова Кончиты из бессмертной рок-оперы «"Юнона" и "Авось"». — Как я хочу, чтобы ты скорей уехал…» Кончита прождала возлюбленного тридцать пять лет. А потом узнала, что он умер. Не дай Бог никому такого… А этой девочке, которой я дарил в то мгновение величайшее для нее чудо — обыкновенные прикосновения, — будет неимоверно трудно обойтись без меня и тридцать пять минут. А отлучиться придется на гораздо большее время. — Найди какую-нибудь интересную книжку, — посоветовал я, продолжая поглаживать Мирославу по волосам. — За чтением время всегда летит незаметно. А я постараюсь скорее вернуться… Потерпи немножко, Миронечка… Хорошо? — Хорошо… — взглянула она на меня полными боли и вместе с тем тихой, задумчивой радости ясно-голубыми глазами. — А… в пруду мне сидеть теперь нельзя? — Почему? — в полном недоумении спросил я. — Ну… ты же сказал — мне нельзя ходить без одежды… — Нежелательно, — мягко поправил я. — Чтобы у меня никаких нехороших мыслей не появлялось… Но в пруду можешь сидеть, когда захочешь. Только бери с собой полотенце, чтобы сарафан на мокрое тело не надевать. Вытерлась — и надела. И пришла ко мне… Поняла? — Поняла… Чудесные глаза моей русалочки стали вдруг небесно-синими. Полными трепетной ласки… Не удержавшись, я быстро поцеловал Мирославу в нос. Испугался было… Но в глазах ее не появилось страха. Только нежности стало еще больше. — Уезжай скорее… — прошептала она, снова прижавшись мягкими, бесконечно ласковыми губами к моим пальцам. И выбежала из кухни…