Глава седьмая

Разговор с родственниками получился, как я и был уверен, тяжелым и долгим. Сначала я просто не мог подобрать слова. Не знал, с чего начать… В конце концов я начал с того времени, когда «шарик был еще тепленький». Хотя… Мирослава же не проучилась в моем классе и двух месяцев. А мне уже казалось, что это было давным-давно. В какой-то прошлой жизни… Когда я дошел до той самой сцены в пустом классе, все сначала ужаснулись. А когда услышали «и тут без стука вваливается Раиса», папа заржал было, но тут же получил от мамы тумака под ребра. И я на одном дыхании выпалил, что обещал директрисе жениться на Мирославе в тот же день и сделал так, как сказал. Воспользовавшись тишиной, я коротко — в нескольких страшных, леденящих душу фразах — передал рассказ Маматова о том, как на теле девочки появились эти мерзкие шрамы. Папа и Светка, которые всё норовили, как обычно, вставить в мой рассказ свои пять копеек, на этот раз так и застыли с открытым ртом. Наташа не выдержала и заплакала. А мама спросила то, что я не догадался узнать у Рустема Ашотовича: как вообще выжила Мирослава? Кто вытащил девочку из подвала, прежде чем тот урод успел порешить ее? Кто оказал ей первую помощь и вызвал скорую? Я лишь молча развел руками. А потом, спохватившись, пробормотал, что мне надо быстренько собрать вещи и вернуться домой. Так и сказал: «домой». Даже Светка не выдала мне что-то вроде «хорошо тебе — в роскоши теперь жить будешь»…

* * *

Со сбором вещей я провозился дольше, чем думал. Из рук и так всё валилось, а тут еще родственники забрасывали меня вопросами — причем все одновременно. И «как же вы там одни — из тебя что кухарка, что прачка на два балла с минусом?», и «когда ты ее к нам привезешь — познакомиться ж хотим?», и пятое, десятое… Пришлось долго объяснять, как сильно Мирослава боится людей. И меня тоже — хотя и не может уже жить без моих прикосновений. Без первых ласковых прикосновений в ее жизни… Светка дольше других — не считая папы, который словно язык проглотил — настаивала на «давай всё-таки я приеду, познакомлюсь с ней — меня-то она бояться не будет». Но в конце концов я всё-таки убедил ее, что с этим надо повременить. А я буду раз в неделю или две приезжать в гости и рассказывать, как у нас дела. После долгих, изматывающих попыток собрать-таки вещи (я был до невозможности рассеян из-за спешки и волнения за Мирославу, и поэтому несколько раз оказывалось, что всё мое преспокойно лежит в комоде или висит в шкафу, а я заграбастал что-то папино, а в придачу и вовсе мамино или Светкино) я, отмахнувшись от предложения хоть что-то перекусить, побежал на автобусную остановку. Конечно же, я плохо застегнул чемодан, и мои вещи под злорадное «клац»! вывалились на тротуар. Так что пришлось под ругань прохожих кое-как собрать и затолкать всё обратно в зловредный чемодан. И, добравшись-таки до остановки, ждать следующего автобуса. А наступил уже час пик. Работающие в субботу люди набивались, спеша домой, в общественный транспорт, как шпроты в консервную баночку…

* * *

Измученный, помятый и голодный, как собачья упряжка после стомильного пробега с тяжелыми нартами, я ввалился наконец в наш с Мирославой дом. На улице уже начинало темнеть. Как ни мучила меня тревога за нее, я не нашел в себе сил подняться на второй этаж и постучаться в ее спальню. Мне нужно было хоть на минуточку прилечь…

* * *

Когда я проснулся, в гостиной царила полная темнота. Хотя мне понадобилось время, чтобы понять, что это гостиная, а не моя прежняя комната или чердак этого дома. Лежал я тихо, не торопясь высвобождаться из сладких объятий дремоты. Но вдруг я вспомнил всё. И вскочил было на ноги, но… услышал знакомый крик ужаса. Вернее, писк — будто голос малюсенького птенца или мышонка. Руки мои лежали, как я понял в следующий миг, на обнаженных плечах Мирославы. Сколько же она просидела вот так, рядом со мной, на этом диване? И почему на ней снова нет одежды? Я резко отдернул руки — словно обжегшись о раскаленную сковороду. — Не надо! — тут же послышался тоненький, полный отчаянной мольбы голос. — Не бойся, Миронечка… — зашептал я. — Это случайно вышло. Я не хотел тебя так трогать… — Не убирай… — дрожащим от слез голосом пробормотала она. — Не убирай руки… — Ты же боишься? — неуверенно произнес я. — Да… — прерывисто вздохнула моя девочка. — Но… Не убирай, прошу тебя… Больно мне… Я весь день ждала… Так страшно одной… Так больно… Помоги мне… Весь день ждала моего возвращения… А потом еще, небось, полночи, пока я проснусь… Не ошибся я про тридцать пять минут. И это время ей тяжело было бы вытерпеть. А сколько часов подряд я заставил ее мучиться? — Миронечка моя… — прошептал я, загоняя вглубь себя мысль о том, как чудесно было бы сейчас подкрепиться хоть чем-нибудь, иначе живот к спине присохнет. — Ну что — сильно боишься? Призвав на помощь всю свою нежность, я снова положил руки на ее худенькие обнаженные плечи, которые тотчас задрожали… но потом постепенно расслабились. — Уже не так сильно… Заметно перестал дрожать и голос… Оказалось, за то время, пока я ездил домой и спал, она успела вдоволь насидеться в пруду, вернуться на кухню, помыть посуду и приготовить нам еще одну кастрюлю овощного супа. Затем она вышла на крыльцо с книгой и читала, пока не начало темнеть. А когда вынырнула из чудесного выдуманного мира в действительность — почувствовала такое одиночество, такую тоску по мне, по моим рукам, что не выдержала. Снова сбросила одежду и погрузилась в прохладную воду задумчивого прозрачного пруда… Вернувшись в дом и включив свет в гостиной, Мирослава обнаружила меня крепко спящим на диване. И ждала так долго, что сбросила мешающую жить и дышать одежду: всё равно темно. Только вот не знала она, что я так неожиданно вскочу — вернее, попытаюсь вскочить — с дивана… Ее рассказ я слушал, вновь и вновь поглаживая нежные, чуть дрожащие плечи. А затем решил, что хоть и ослаблен усталостью и голодом, но всё же должен подстраховаться. И переместил руки выше — на точеную шею девочки. А оттуда — на горячие заплаканные щеки. — Прости меня, Миронечка… — прошептал я, бережно сжав в ладонях ее лицо. — Не буду я больше так надолго уезжать. Всё так получилось — и разговоры, и суета с вещами, и пробка по дороге домой… Ну что ты… Сказать «перестань» у меня просто не повернулся язык. Моя русалочка — именно моя, и ничья больше! — покрывала горячими, полными неизъяснимой нежности поцелуями мои руки. Руки, которые уже стали для нее источником счастья. Простого земного счастья, без которого она умудрилась прожить шестнадцать лет и не сойти с ума… Спросить, как ей это удалось, у меня не нашлось душевных сил. И поэтому я спросил то, что хотела узнать от меня мама. — В интернате меня успели хватиться, — ответила Мирослава, по-прежнему сжимая в ласковых тоненьких пальчиках мои руки. — Подняли на ноги полицию… Ну и вот… Подвал тот они нашли. И поймали этого… — …недочеловека, — тихонько закончил я фразу. — Наверное, Миронечка, ты не одну жизнь спасла. — А ведь правда… — выдохнула она, немного помолчав. — Так сложилось, что полиция устроила облаву на меня, а поймала… А скольких бы девочек он успел ещё… Недоговорив, она снова приникла губами к моей руке. Сколько же в ней скопилось за все эти годы нежности… — Миронечка моя маленькая… — с трепетной лаской погладил я ее по голове. — Надень платье, и пойдем на кухню — суп разогревать… Кстати, а ты же вроде не умеешь готовить? — Вроде не умею, — отвечала моя хитрая русалочка, надевая сарафан (послышался шелест одежды). — Но я приглядывалась, когда ты готовил. Старалась всё запомнить… — Пойдем, — сказал я, встав с дивана и нащупав на стене выключатель. — Пойдем пробовать плоды твоих трудов… Будем мы с тобой жить, Миронечка. Жить и не тужить. Намучилась ты на сто лет вперед. Хватит уже. Я тут, с тобой… Понятно? Она молча положила руки мне на плечи. Провела теплыми пальчиками по моей щеке. И… на какой-то сладостный миг неумело прижалась губами к моим губам. И тут же умчалась на кухню…