Дурная голова ногам покоя не даёт — 1

Вылетает в узкий тёмный коридор, врезаясь во влажную стену и проклиная себя за то, что затормозил руками. Рассечёная об острые камни кожа густо покрывается кровью; рассекаемый телом воздух скользит по вскрытой плоти, вызывая стойкое ощущение тугой притупленной боли, такой же гадкой, каким бывает свербящее воспаление глубоко в горле. Дыхание сбилось ещё пару этажей назад, когда он только начал убегать; в высохшем рту осталась пара тонких нитей слюны, вязкой, как при рвоте. По грудине и рёбрам расползается пульсирующая боль, словно по костям навязчиво постукивают молоточком. Желудок, съёжившийся до размера луковицы от первобытного ужаса, намертво прилип к позвоночнику. Удушающе жарко и смертельно холодно одновременно. Каждое движение вызывает острую резь в животе; глаза навязчиво заполняются слезами в преддверии истерики. Непрекращающаяся боль отнимает последние силы, хочется сдаться и попросту упасть, лечь, пробороздим мордой лица ещё пару метров. Одно только желание жить, совершенно гадкое, будто обретшее человеческую форму и переставляющее ноги за него, не даёт умереть ни от руки преследователя, ни от резкой остановки. За ним будто бы гонится не какой-то человек, а тот самый выдаваемый судьбой последний шанс, которым чрезмерно злоупотребляют запойные алкоголики и плешивые дворняги. Выдаваемый прямо-таки с криком: «Живи, сука, живи». Сложно сказать, кем он ощущает себя сейчас. Возможно, полуслепой крысой с огромными лишайными проплешинами на пыльной шкуре; слишком слабой, чтобы выживать в родном гнезде, но при этом достаточно быстрой, чтобы бодро съёбывать и из горящего дома, и из затопляемого трюма. Трахея, иссушенная, как голая земля в жаркий полдень, в полушизофренических ощущениях усыхает в пределах взбудораженной плоти, гоняющей плесневелый воздух коридоров в лёгкие и из лёгких. Помимо гулкого стука крови, вбивающегося в височные кости, появляется гадкий писк, через уши тонкой и туго натянутой нитью проползающей в спазмирующий мозг. Интересно, что случилось бы, если организм решил вместо побега выбрать поведение опоссума — притворись бы он мёртвым, разрывало бы ему нутро, как при пытках? Что вообще выглядит более гротескным и мученическим: попытка побега и смерть то ли от остановки сердца, то ли от меча догоняющего, попытка остаться на стороне своего «хозяина» и смерть такая же мученическая, как у него? Хотелось бы сказать, что смерть эту он в рот ебал, однако, в его планы, и тем более полномочия не входили какие-либо сношения с самой остановкой процессов жизнедеятельности или же с тем, кто их останавливает. Не было и азарта со смертью заигрывать, мол, гляди, какой я быстрый и стремительно от тебя съёбывающий. Был лишь дёготь отчаяния. Человек — не бьющееся в клетке животное. Во всяком случае, далеко не каждый человек будет иметь в себе силы вплоть до своей кончины щериться и пытаться укусить любую руку, появляющуюся около прутьев. Он знал таких; принципиальная разница между таким человеком и ним самим, бегущим так бодро, словно он уматывает от закиданной камнями агрессивной собаки, была лишь в том, что все те люди были мертвы. Он же пока оставался жив. Мелкое до чахоточности юношеское тело могло пролезть в огромное количество дыр и расщелин, спрятаться в бочке или мешке. Оставалось лишь хоть что-то из этого найти. Приходилось постоянно оборачиваться, потому что лопатки словно клеймили чужие глаза; поворачивая голову обратно, от ужаса раз за разом замирало едва работающее сердце, ибо постоянно мерещилось, что перед ним в тёмных углах кто-то стоит в томном ожидании. В нервной обстановке у него всегда рвано подёргивалась голова, особенно если сучья обстановка требовала стоять смирно, выпрямившись так, будто он проглотил меч; сейчас он не особо понимал, потряхивает ли его голову, ходит ли ходуном здание или же сердце таки остановилось и всё это — угасающее создание трупа, свалившегося на поросшие мхом кирпичи… или этот труп с мёртвым мозгом продолжал бежать… благодаря мышечной памяти? Когда он был совсем маленьким, дед рассказывал, что один раз пришлось тащить соседа-алкаша, поднимая того с земли, как раненого бойца, и ведя его, как вдруг резко взял и побежал. Истероидный детский мозг был в восторге от этой истории даже после того, как бабушка начала ругать деда, и уже во сне додумал деталей на целый ночной кошмар: дед с соседом ведут под руки синяка не только и не столько потому что того надо дотащить до хаты, а потому что синяк мёртвый и ему нужно завести сердце. Особенно ярко представилось то, как проспиртованное тело внезапно вырывается из придерживающих его рук и начинает очень быстро убегать, переставляя одни только ноги, при этом абсолютно не двигая руками, из-за чего они развевались, как хоругвь на ветру, а туловище отклонялось назад, повторяя изгиб ивовой ветви. Смешно и жутко одновременно, что сейчас, что тогда, в глубоком детстве, когда он свалился с печки, вероятно повторяя забег алкаша из своего сна. Напоминанием об этом ему служит шрам над бровью, потому что упал он головой на сундук, оставленный у печи, чтобы было легче на неё забираться. Бабка потом страшно ругалась на деда, что-де, это его бредни провоцируют у ребёнка ночные кошмары, из-за которых тот слетает с печки, как сурок-суицидник со скалы. Верить в это не хотелось, потому что дед рассказывал об этом очень смешно, пусть ночью и под завывания метели за окном; потом, через несколько лет, дед показал, как всё того же синяка пытаются догнать двое других селян, и это снова было смешно, а не страшно. Сейчас же было страшно, а не смешно. Ему всегда казалось, что люди не могли быть сотворены богами. Хотя бы потому что во время критических ситуаций они предпочитают спасаться бегством; есть в таком поведении что-то… от животных, например, оленей. Разве могут божьи порождения вот так трусливо съёбывать от опасности, а не идти с голой грудью навстречу своим страхам? Какая-то заниженная стрессоустойчивость для божьей твари. И не шли на ум никакие героические образы, потому что ум был занят осознание необходимости переставлять ноги быстрее преследователя и при этом не умирать ни от остановки сердца, ни от ужаса. Он словно держался за концы двух, растягивающихся в противоположные стороны, вытягивая ему жилы до разрывов, не поддающихся ни природной реконструкции, ни ремонту человеческими усилиями. Если бы его голова и руки могли починить четвертованное тело, он, вероятнее всего, сейчас не бегал бы по подвалам. Ноги — вещь, бесспорно, полезная. Важность хождения будет отрицать даже не безногий, а безмозглый. О пользе каменного пола одинаково трудно будет рассуждать и безногому, и безмозглому. А вот оценить пользу падения из-за ноги, запнувшейся об каменный пол, в моменте не заговорит даже безмозглый (но только при наличии такого опыта). Падение плашмя, такое же резкое, как проносящаяся перед глазами жизнь, не прямо-таки отрезвляет, но отчасти приводит в чувства. Сомнительная самопомощь, сравнимая с попытками утопающего всплыть так, чтобы над водной гладью показались глаза, а необходимые для дыхания нос и рот — нет. Ему кажется, что остатки воздуха, едва скопившиеся в лёгких в череде ничтожно коротких вдохов и выдохов, выбиваются одним мощным ударом груди об пол. Болезненный выдох похож на выстрел из арбалета. Мелкое до чахоточности юношеское тело могло пролезть в огромное количество дыр и расщелин, спрятаться в бочке или мешке. Осталось лишь найти в себе силы приподняться и вползти в чёрную, как сама ночь, дыру в стене. И желательно сделать это до того, как на пульсирующих от боли щиколотках появятся чужие руки. Если бы ему в любой другой ситуации сказали: «Залезай в дыру» — он бы долго упирался, а потом двигался со скоростью камня в безлюдной пустыне, истерически в своих мыслях умоляя судьбу позволить ему не застрять где-то в середине пути, да так, что ничьи руки уже до него не дотянутся. Мысли об этом заставляли вздрагивать даже в солнечный полдень посреди голого поля. И хотя сейчас он полз медленно скорее потому что дико устал, мозг всё ещё погавкивал, напоминая о том, что шансы в один момент встрять и уже никуда не пролезть никогда не равны нулю. А ещё, как выясняется, не равна нулю вероятность того, что высота стен и уровень пола в отправной и конечной точках будет разным. Если бы не кромешная темнота, он выглядел бы как птица в дупле. Поочерёдно выставленные руки не могут нащупать пол, как бы не упирался, не вытягивался до боли в мышцах. Как назло в этой дыре нет даже пары несчастных кирпичных осколков, которые можно было бы закинуть в пустоту тьмы. «Нахуя вообще в стене дыра..?» — думал он, не без холодной испарины на теле проползая вперёд. Руки всё ещё цеплялись за кирпичи, со стороны могло показаться, что он застрял, а не лениво продвигался из-за нежелания сломать себе шею. Да, он был немного привередлив. Лет пятнадцать назад он точно так же не хотел вылезать из матери и вообще… Нет. Нет, нет, нет, нет. НЕТ. — Да прыгай ты уже. Нет, ты не можешь… Сука, сука, сука, сука, сука!!! Тело от ужаса против воли таки перенимает повадки недавно пришедшего на ум опоссума, переваливаясь в пустоту. Падает недолго; пальцы не дотянулись до пола совсем немного. Молодец какой, как и пятнадцать лет назад выпадет головой вниз; он ложится на пол задней частью шеи, ноги в воздухе делают бодрый взмах, и в итоге он лежит на спине, в позе выброшенной на берег морской звезды, всматриваясь в чахоточные глаза, светящиеся в темноте. Самое страшное в них то, что они абсолютно пусты. Нет ни кровожадного влечения, ни холодного «чувства долга», как у палача. На него смотрит хтоническая природа, от нечего делать принявшая облик чего-то… двухглазого. В этой темноте нельзя было рассмотреть, человек это или любая другая тварь. Зато можно было услышать. — Хорошо нырнул. Будешь убегать? Ты не можешь меня догнать… Твою же мать, блять!! У него дважды спрашивать не надо. Ноги сами бодро и оперативно находят путь, словно его тянут как собаку за цепь. Лишь бы выбраться, лишь бы не остаться здесь в виде рыхлой разлагающейся плоти и полуобнажённых костей. Проведя не один десяток ночей в зассанных ночлежках, в которых вероятность пробуждения обратно пропорциональна количеству ночующих там забулдыг и попрошаек, он, как считал сам, научился убегать с полураскрытыми глазами, используя чутьё как поводок для ещё не проснувшегося мозга; однако уникальный плюс сонного мозга как раз в том, что он не успевает нырнуть в истерический ужас. Сейчас же месиво в черепной коробке напоминало младенца, которого окунали в купель, — ревущего в искреннем непонимании, зажатого в чужих руках в окружении множества размытых морд. «Ну уж нет, непонятное уёбище, тебе не окажут такой чести! – истерил он про себя, перебирая задубевшими от напряжения ногами. – Если тебе так хочется, поднимись повыше и сожри барона или того, кто его убил! Я тебе не кот с девятью жизнями, пошёл нахуй! Нахуй! НАХУЙ!» Проще было поверить, что здесь обитает нечто, порождённое людскими кошмарами и суевериями. Не хотелось допускать даже обрывки мыслей о том, что этот голос и принадлежал убийце. Потому что в таком случае пришлось бы смириться с ещё более неприятным фактом – глаза, напоминающие стеклянный гроб для разложившейся души, принадлежат человеку, который запомнил его лицо.