2.1. Гермиона Грейнджер, 2004 год

      Первое, что она ощутила, придя в сознание, — жутчайшая головная боль, дробящая череп изнутри. На языке застыла терпкость зубной пасты, к горлу прилипла кислота вина и что-то железное, напоминающее колу, — Гермиона почти успела задохнуться.       Её взгляду предстали женские бёдра, обтянутые чёрным платьем: колготки в сетку разошлись на колене, на коже наливался синяк. Гарри предупреждал, что при переносе сознания маг перенимает черты человека, в теле которого оказывается, однако она в жизни не смогла бы предположить, что её встретит похмелье. Она пила алкоголь лишь по праздникам, потому что не находила в нём никакого удовольствия, — и, разумеется, попала в тело какой-то безмозглой гуляки.       Силясь сморгнуть разноцветные мушки, Гермиона заставила себя встать. Дело не требовало отлагательств: в её запасе имелся максимум час, и никакое головокружение не отменяло намеченные планы — но не взглянуть на женщину, которой она стала, было непозволительно. Увиденное, мягко говоря, её не обрадовало.       — О. Мой. Бог!       Голос Пэнси Паркинсон вкупе с её размалёванной физиономией узнавались с первой секунды. Даже находясь в восьми годах разницы, эта стерва умудрилась испортить ей настроение! В моменте Гермиона забыла о своих планах, но спохватилась, обратив внимание на часы, — и, оставив шпильки у кровати, выскользнула за дверь. Она не даст Паркинсон расстроить её планы. Не сейчас. Не здесь. Не в этой вселенной.       Место, в которое она попала, отличалось элегантностью, изобиловало картинами и словно дышало магией. Выходило, что Паркинсон пришла на мероприятие, но так напилась, что её отправили в гостевую спальню. И, словно в подтверждение её догадок, уха коснулась музыка. С высоты второго этажа открылся вид на арку, где горел свет, доносились голоса и звон бокалов.       Гермиона в сотый раз прокляла своё везение. Похожая на проститутку, пропахшая алкоголем, пусть и одолжившая чужую личность, она не могла даже допустить мысли о том, чтобы выглядеть непрезентабельно среди незнакомцев. Но вот она здесь, босая, с растрёпанными волосами и смазанным макияжем, абсолютно не знающая, что делать.       — Проснулась, пьянчужка?       Ужас сковал мышцы, и Гермиона оглянулась, натыкаясь на взрослых Забини и Нотта. Щёки опалил румянец: оба выглядели расслабленными и уверенными — и так привлекательно, что ей, как девушке-подростку, сей факт ударил по самооценке.       — Видимо, нет, — Теодор, чьи руки покоились в карманах брюк, задержался на её голых ступнях. — Собираешься идти в таком виде?       — Хотя бы в платье, — Блейз наклонился к подруге, изучая её отёкшее лицо, и Гермиона поспешно прикрыла рот рукой, перекрывая запах перегара. — Успокойся, Паркинсон, я тебя и в худшей кондиции видел.       Хлопнув её по плечу, мулат спустился по лестнице. Нотт последовал за ним.       Стараясь прогнать робость, Гермиона решила отправиться следом, и торжественный свет принял её в свои объятия, открыв вид на огромный зал. У потолка танцевали огоньки, похожие на светлячков, возле окон стояли фуршетные столы, щедро уставленные закусками. Всё остальное пространство занимали люди, и их было так много, что шанс остаться незамеченной и не вовлечённой в разговор стремительно сводился к нулю.       — Ты только к алкоголю не подходи, — сказал Забини, вырвав её из оцепенения, — Драко и так на нервах весь день, а тут ты со своими пагубными пристрастиями.       От упоминания заветного имени внутри зашевелилась тревога. Гермиона оглядела зал, щурясь по привычке, и попыталась выловить высокую фигуру среди прочих.       И да, она нашла его. Не одного.       Они стояли в отдалении, окружённые людьми, и ладонь Малфоя лежала на её пояснице; кончики пальцев проникали под вырез платья, оголяющего спину. Гермиона знала, что в этот момент лицо Паркинсон вытянулось как у лошади, потому что удивление при виде её «я», стоящего в обнимку с Малфоем, оказалось слишком велико. Алый наряд в пол, округлые формы, открытые плечи и волосы, спадающие на спину мягкими локонами, — это была она. Гермиона Джин Грейнджер, двадцать пять лет. О боже мой.       — Что, ревнуешь? — осведомился Блейз, истолковав её взгляд по-своему. Его комментарии постепенно пробуждали в ней гнев. — Мне казалось, ты оставила идею завоевать Драко, в особенности после того, как он сделал ей предложение.       П… предложение?!       Рот приоткрылся в немом шоке, но страх быть разоблачённой не позволил потерять лицо. Если предположить, что Малфой застал нечто подобное в своём путешествии, его попытка задушить Забини после пробуждения казалась вполне разумной.       Но замужество!.. С ним?!       — Может, тебе ещё поспать? — Нотт оглядел Паркинсон с безразличием: очевидно, он не находил её приятной особой. — Тормозишь сегодня.       — Отвали, Нотт.       Слова слетели с губ так естественно, что она не успела сориентироваться. Поглумившись над бывшей однокурсницей ещё пару минут, мужчины оставили её наслаждаться фуршетом и присоединились к группе волшебников, что позволило Гермионе обдумать ситуацию. Голова, впрочем, соображать отказывалась: тело дрожало от прилива адреналина, разум одолевала навязчивая идея поговорить с собой с глазу на глаз. Слизнорт предупреждал, что с этим стоит быть осторожнее, дабы не нарушить баланс магии, но чёрт возьми… Драко Малфой и она помолвлены.       Какой-то эльф предложил ей бокал шампанского. Пребывая в раздрае, будто бы не похожая на саму себя, Гермиона отмахнулась от него и двинулась вдоль столов. Её не манила перспектива пить, веселиться и уж тем более разговаривать с кем-либо — прячась за колоннами, периодически спотыкаясь и пошатываясь, она неумолимо приближалась к своей взрослой версии. Что же видел тогда Малфой? Он явно застал что-то странное, и это что-то ему не понравилось, иначе бы он не стал придавать такое большое значение будущему и пялиться так часто. Малфой вообще казался довольно легкомысленным человеком в этом плане. И эта внезапная симпатия…       — Грейнджер, отойдём на минуту.       Гермиона дёрнулась, шмыгнув за колонну, и проводила глазами себя и Малфоя, что отделились от компании и теперь направлялись в угол зала. Они остановились как раз в зоне её видимости и о чём-то зашептались. Что-то в словах мужчины, чьи похотливые руки потянулись обнять её, заставило взрослую Гермиону повернуть голову, отчего их носы соприкоснулись. Это вызвало у обоих улыбку, а Гермиона в теле Паркинсон, не способная отвести от пары взгляд, вздрогнула от непонятных эмоций. Внутри бились отвращение к Малфою за то, что он посмел приблизиться к ней и поступать подобным образом; неприязнь к факту, что она не отвергала его ухаживания; смущение от осознания, что это не просто шутка её подсознания, а реальные события, реальное будущее, реальные прикосновения и реакции.       Даже в семнадцать лет, не имея опыта, Гермиона понимала, что невозможно сыграть на публику так. Они действительно испытывали друг к другу если не любовь, то привязанность, и от этой искренности становилось не по себе. Он ведь оскорблял её! Не так часто, как Гарри и Рона, но Малфой определённо не хотел иметь с ней ничего общего. Он вечно шептался с Забини, поддерживал Паркинсон, когда та придумывала очередную колкость, задевал её плечом в коридорах. Или… она попросту не замечала его внимания?       — Малфой, — послышалось с укором, — держи руки при себе!       — Не могу, они сами тянутся. Смотри…       — Малфой!       Гермиона вернулась в реальность, тряхнув головой, и чуть не умерла на месте, когда, наплевав на окружающих, Малфой мягко поцеловал её в губы. Она прижала ладони ко рту, уставившись на это абсурдное зрелище, расщепляясь на атомы от неловкости и смущения.       Мерзко. Мерзко, мерзко, мерзко! До дрожи, рвоты и…       Бабочек.       Тело Паркинсон среагировало быстрее, чем мозг, и план, как прервать отвратительную сцену, пришёл в действие: зал оглушил звон разбитой посуды. Волшебники и волшебницы как по команде повернулись в сторону фуршетных столов, где, крепко держась за скатерть, лежала на полу Пэнси Паркинсон.       — Что за поведение?..       — Вечер перестаёт быть томным.       — Паркинсон, ты идиотка?!       Лицо Малфоя, рванувшего к ней, не сулило ничего, кроме смерти. В моменте Гермионе стало страшно, но её время подходило к концу, поэтому, сгорая со стыда, она продолжила изображать хмельное безумие. Она больше не хотела оставаться здесь. Министерство, карьера — всё ушло на второй план. Пусть Паркинсон сама выпутывается из этой ситуации, испытав горечь унижения за все годы оскорблений.       Через мгновение она вернётся в своё настоящее, и всё будет хорошо.       Запястье обожгла грубая хватка, кольцо на чужом безымянном пальце надавило на костяшку — Гермиона громко айкнула, вглядываясь в льдистые серые глаза, и мир поглотил туман.