Эпилог

— Кажется, всё. Я оглядываю нашу спальню. Она уставлена коробками. Гарри, весь в мыле от четырёхчасового собирания вещей, отдуваясь, сидит на кровати, где лежал всего месяц назад совсем без движения. Воспоминания о времени, когда я был ему необходим, захлестнули меня, и я испытал болезненное теснение в груди, но потом устыдился этого чувства. Пусть не любящий меня, далёкий, холодный, но зато живой и здоровый. — Удивительно, — с усмешкой говорит Гарри, взъерошивая себе волосы, — вся моя жизнь упаковалась в несколько коробок. У меня не так много вещей. Ему неловко, но он тщательно это скрывает. Очнувшись, он был слаб, как котёнок и несколько дней просто лежал в кровати, потом силы стремительно вернулись в его тело. Зеркальные чары съели часть магического фона, и теперь если волшебства в его теле было больше, то не слишком. Гарри полностью исцелился. Но за это исцеление мы заплатили дорогую цену. Оба. — Теперь я буду жить меньше? — спросил Гарри, когда Невилл и главный колдомедик из больница Святого Мунго объяснили ему природу Зеркальных чар. — На естественную смерть это не влияет, только на насильственную, — пояснил медик, — Мистер Снейп намного старше вас, но это не значит, что ваша жизнь оборвётся вместе с его жизнью. Мистеру Снейпу и вам нужно беречься, особенно в первое время. По началу вы будете ощущать даже простуду друг друга, затем связь угаснет, но сильные потрясения и недуги вы будете воспринимать, как собственные. Таковы чары. И это навсегда, такая магия необратима. — Не волнуйся, Гарри, — подбодрил Невилл, — это только звучит страшно, на деле ты почти ничего не почувствуешь. Можно продолжать обычную жизнь. Когда мы остались одни, я некоторое время понаблюдал, как Гарри делает вид, что читает в кресле, а потом негромко произнёс: — Прости меня. Это для тебя нелегко, я понимаю. — Нет, профессор, вы не должны, — говорит он сразу, ни доли секунды не раздумывая, — вы спасли мне жизнь. Я до конца своих дней буду вам благодарен. Скажите, что я могу сделать для вас? «Перестать называть меня «профессор», — подумал я, но лишь тепло улыбнулся. То, что Гарри вернулся другим, стало очевидно в первый же день. Он с благодарностью принимал мою заботу, ел еду, которую я ему готовил, с готовностью поддерживал беседу, как только окреп настолько, чтобы вылезать из кровати. Он был добр и подчёркнуто вежлив, но ни разу не позволил мне даже подумать, чтобы прикоснуться к нему. Мы ходили вокруг да около целую неделю, пока я в лоб не попросил разговора. Тот вечер отпечатался в моей памяти, как один из самых сложных. Я рассказал Гарри о своих чувствах и переживаниях, и видит Мерлин, мне было адски сложно. Я путался в словах, долго молчал и блеял. Внезапное моё косноязычие он переносил с пониманием, но не пытался мне помочь. Гарри, к которому я успел привыкнуть, уже давно бы кинулся в мои объятия, зацеловал бы моё лицо, что меня раньше ужасно раздражало, и попросил бы заткнуться и поцеловать его. Новый Гарри выслушивал меня с тихим терпением и сочувствием. А ещё ему было грустно и совестно. Я читал его, как раскрытую книгу. К концу своего кривого признания, я уже знал: он не любит меня. Что-то произошло, когда он вернулся. Ведь всё, что мы чувствовали друг к другу было основано на магии. Без всякого перехода, прямо посреди фразы, я сказал: — Что ты помнишь из того, что было? Он ответил сразу, что меня удивило: я думал, что Гарри станет задумываться и припоминать. — Всё. Поскольку я молчал, ему пришлось продолжить. — Я помню, как учился в Хогвартсе, помню несчастный случай с Леонардом, и вас. То как вы меня спасали, ваши слова и поступки. Ваши руки, поцелуи, прикосновения — я помню всё, но как будто это было не со мной, понимаете? Как будто это всё… ненастоящее. Словно сон. Потом я докопался-таки до истины. Перелопатив тонну макулатуры, я понял, что произошло. Людей, вернувшихся с того света за всю историю магии было по пальцам одной руки сосчитать. А уж вернувшихся дважды — тут лавры принадлежали только Поттеру, в этом не было никаких сомнений. Дело было в законе единства тела, души и магической энергии волшебника. То, что со смертью спадают все проклятия, знают даже пятилетние дети. Связь, которая вызвала привязанность Гарри ко мне, перестала существовать, когда он сам себя проклял и почти убил. А вместе с этой связью исчезли и все его чувства ко мне. Он воспринимал меня, как давнишнего любовника, отношения с которым закончились сто лет назад, и уже никак не трогали. — Простите, профессор, — сказал он с искренним сожалением, — я верю, что иначе не могло быть, и непомерно вам благодарен. «Не нужна мне твоя благодарность, — с горечью подумал я». — …но я не могу идти против себя. Я ничего к вам не чувствую. Волшебство закончилось. — Да, — подтвердил я отстранённо, — только вот для меня оно началось только что. Выражение его лица не поддавалось классификации. Я видел, насколько ему жаль, как он силится найти слова, чтобы сгладить мою боль, но ограничился он только прикосновение к моей руке. — Извините, профессор. Я не могу. Я честно пытался эту неделю, но никак… Иногда я задумываюсь над природой человеческой привязанности. Нам свойственно любить то, о чём мы тревожимся, во что вкладываем много сил и заботы. Пока Гарри был полностью мой, я и не думал над тем, что будет, если он вдруг куда-то денется. Такое просто уму не постижимо! И тут всё кончилось. Как раз в тот момент, когда я утонул в нём настолько, чтобы сочинять признания, словно четырнадцатилетняя девчонка. Всё это я перенёс стоически. И вот теперь Гарри собирает свои вещи и переезжает в дом Уизли на первое время. А там, как я помню, разругавшаяся с мужем Джинни… «Нет. Это уже не моё дело. Гарри должен прожить жизнь так, как ему хочется, и я не в праве вмешиваться. Я уже вообще не имею никаких прав». — Приходите к нам в выходные, Северус, — просит Поттер негромко. — Молли будет рада вам. Я поднимаю глаза: попытка утешить? Или загладить вину? Он же ни в чём не виноват! Напротив, вина на мне. Я его поцеловал, я прошептал то злосчастное заклинание. И теперь расхлёбывать всё это только мне. Улыбаюсь. — Конечно. Почему бы и нет. «Нет». Гарри улыбается, произносит «локомотор». Коробки взмывают вверх, он левитирует их на выход. На пороге он оборачивается. — Спасибо. Я был счастлив. Спасибо вам. Улыбнуться ещё раз у меня не хватает сил. Ему пора уходить. Гарри это чувствует, и дверь за ним закрывается. Я остаюсь в доме один. *** «… — Гарри, тебе всё нравится, дорогой? Миссис Уизли задаёт этот вопрос уже в пятый раз. Я улыбаюсь. — Да, всё хорошо, — заверяю. — Если что-то будет нужно, говори. Мы выделили тебе комнату на первом этаже. Так ты сможешь печатать свои статьи, глядя на озеро. Правда мило? — Очень, — соглашаюсь я добродушно. Я тронут. Тут все так мне рады, не смотря на то, что я натворил. Закопчённые стены гостиной до сих пор так никто и не смог отмыть. Артур наложил на них морок, но всем было известно, что скрывается под иллюзорными чарами под самым потолком. — О, слава Мерлину, — в комнату вкатывает огромная Гермиона. Её живот такой большой, что сначала всюду появляется он, а уже потом всё остальное. — Теперь Молли будет ворковать над тобой, хотя бы в первое время. — Скоро появится на свет малютка Рози, и всё внимание достанется ей, — говорю я, нежно дотрагиваясь до тугого живота, — потерпи немного. Осталось совсем чуть-чуть. Гермиона устраивается на моей кровати, а потом на мгновение замирает. — Никак не могу к этому привыкнуть. Она буквально танцует, когда ты дотрагиваешься. — Просто я её очень люблю. Некоторое время мы вместе разбираем мои вещи. Я в который раз ловлю себя на мысли, что это довольно странно: вроде бы ты и помнишь, что у тебя была вот эта книга, этот свитер и тот подсвечник, но будто это было в какой-то другой жизни, или во сне. Ты хорошо помнишь, как читал, надевал и вкладывал в узкое горлышко свечу, но эти вспоминания совсем ничем не подкреплены. Нет воспоминаний, чем закончилось, где носил и как догорело... Гермиона бросает на меня проницательные взгляды. Я прекрасно понимаю, что вертится у неё на языке, и оказываюсь прав, полагая, что долго молчать она не сможет. — А как там… он? «Он». Если бы я говорил, что Снейп меня вообще никак не волнует, я бы покривил душой. Я помню много из того, что между нами случилось, помню каждую ночь, помню то, отчего щёки заливаются жгучим румянцем, и больше того: я помню, что был до одури, очертя голову влюблён и счастлив. Удивительно, что творит магия. — Я не сержусь на него. Он меня никогда не обманывал, — говорю невпопад, но Гермиона меня понимает. — Знаешь, я даже благодарен ему, что он не подпускал меня к себе. На его месте я бы тоже так поступил. Я имею в виду… ну, это же были не настоящие чувства. Кто-то из нас должен был оставаться благоразумным. Гермиона некоторое время сидела, закусив губу и с тревогой меня разглядывая. Я одну за другой вытаскивал из коробок книги. — Гарри, ты был таким счастливым с ним. Может, это была и магия, но что по сути человеческое счастье? Я поднимаю на неё взгляд, и мы смотрим друг на друга в абсолютном понимании. — Я должен был влюбиться в тебя, — говорю неожиданно. Гермиона не улыбается и не воспринимает слова в шутку. Она секунду просто смотрит, а потом откидывается на спину. — Я была в тебя влюблена, ты в курсе? — Что?! — А что ты так удивляешься? Вряд ли найдётся хоть одна девушка, учившаяся с нами в Хогвартсе, которая хотя бы день не мечтала о тебе. — Да перестань, — чувствую, как моё лицо краснеет. — И… когда же это было? Она не отвечает. Опускает взгляд на свой живот, в котором снова ворочается Рози: я вижу сквозь широкое домашнее платье. И тут Гермиона нагибается и извлекает из ближайшей коробки подшивку пергаментов, исписанных мелким почерком. — А это что? — Мой дневник. — Правда? — она тут же отдаёт мне несколько сшитых стопок, ни на минуту не просматривая ни слова даже мельком, — не знала, что ты ведешь дневник. — Уже не веду. Раньше вел, когда только очнулся после первой комы. Колдомедики мне советовали. В этих бумагах — Северус, и, честно говоря, я боюсь их читать. Откладываю подшивки в сторону. — Пойду-ка я на кухню, — говорит Гермиона, и я тут же помогаю ей встать, — спасибо, милый. Ох, мне снова хочется есть. У Рози вместо мамы будет слон! Когда она уходит, я бросаю взгляд на пергаменты. Мне одновременно страшно и любопытно. Это как читать роман о самом себе: уже половину не помнишь, но интересно. Медленно, словно они могут меня покусать, беру в руки подшивки и открываю их…» — И? — спрашиваю я разочарованно, — Гарри хитро улыбается мне, перекатывая в руках бокал с вином. — Где продолжение? — Северус, тебе кто-нибудь говорил, что читать чужие дневники не хорошо? — насмешливо осведомляется Поттер. Я отмахиваюсь и перелистываю несколько страниц — они пусты. — Гарри, тебе бы стать писателем. Твои книги с руками оторвут. У тебя прекрасный слог. Он смеется, коротко и звонко. — Ты ведь знаешь, что случилось потом. — Да, но эти события я бы хотел увидеть твоими глазами. — Внезапно суровею, — Поттер, я уже и так всё прочитал, тебе не кажется, что это даже неприлично: лишать меня развязки! Он качает головой, потом осторожно ставит бокал на пол, встаёт из кресла и садится ко мне на колени. Я оплетаю его руками. Он него пахнет мылом, мужским парфюмом и каминным жаром. — Расскажи мне ты, Северус. — Я не веду дневников. — Знаю, но ты просто расскажи. Так будет честно. Секунду я молчу, потом тщательно подбираю слова. «Он появился на моём пороге совершенно неожиданно, ровно через сутки, после того, как ушёл. Я даже не успел как следует прочувствовать прелести жизни отвергнутого, несчастного любовника…» — Эй! — Не мешай, Поттер. Ты сам просил, чтобы я рассказал, так что слушай молча. «… Гарри выглядел взъерошенным и совершенно сумасшедшим. У него был вид человека, не слишком понимающего, где он находится и зачем. — Гарри? Ты что-то забыл? — Нет. — Он растерянно потоптался на пороге, — я… можно войти? Я посторонился. — Разумеется. Мы застыли в коридоре, что было чрезвычайно глупо. Я не представлял, зачем он пришел, но решил не торопить. Гарри отчаянно что-то высматривал в моём лице, а я решительно не понимал, что именно. — Заходи. — Произнёс я, наконец, — я варю глинтвейн. Ты его любишь. — Откуда вы… А, да, конечно, — он покраснел пятнами от шеи до корней волос, — не откажусь, спасибо. Мы оба порадовались, что можно чем-то занять руки и несколько минут молча пили горячий глинтвейн. — Я выписал книгу по редким заклинаниям из библиотеки Нидерландов, — сказал я, рискнув нарушить молчание, — она должна прибыть на следующей неделе. Ты ведь хотел больше знать о Зеркальных чарах. — Северус, мы теперь считаемся женатыми? Это был настолько неожиданный вопрос, что я подавился глинтвейном. Поттер вскочил и, позабыв все положенные в таких случаях заклинания, принялся колотить меня по спине. Я закашлялся так, что не успевал вдохнуть воздух, и успел уже подумать, что будет обидно пережить войну и Волан-де-Морта, но умереть, подавившись, как маггл. Но слава Мерлину, всё обошлось. — Ты как? — встревоженное лицо Гарри вплыло в поле моего зрения. — На такие случаи есть прекрасное заклинание, — хриплю я, вытирая слёзы, — Анапнео, Поттер. Тысячу баллов с гриффиндора за незнание программы третьего курса! Секунду он смотрит на меня ошарашенно, а потом начинает смеяться. Наверное, это был слегка истеричный и нервный смех, но я понял, что обстановка разрядилась. Через мгновение я присоединился к нему. — Ответ — нет, Гарри. — Что? — На твой вопрос, — пояснил я, — Зеркальные чары не считаются брачными. Они были популярны при бракосочетании, но сами собой это просто подвид ментальных заклинаний. Он смотрел на меня снова тем взглядом, словно пытался разгадать, как сложную головоломку. Я затаил дыхание, чтобы не спугнуть. — Это ты положил к моим вещам дневники? — Да. Они же твои. — Я их прочёл. Я знаю, что ты тоже читал. — Читал. Невилл посоветовал, чтобы тебя разбудить. Гарри отвел взгляд от моего лица и вздохнул. — Я думал, что помню всё, но оказывается, я не помнил и десятой доли. Нам правда было так хорошо? Мне в тот момент больше всего на свете хотелось сказать, что да, было хорошо. Но я не мог ему врать. — Было по-разному, Гарри. Бывало, я раздражался, что твои вещи повсюду, высказывал тебе, и ты обижался. Иногда ты просил от меня слишком много внимания, и я не знал, как правильно его тебе дать. Мы притирались друг к другу, но ты ни на минуту, ни одно краткое мгновение не переставал меня любить. Даже, когда был зол, ты приходил в это кресло, ворчал и сопел, но садился и был рядом со мной. Всегда. — Как я понял, ты этого не ценил, — сказал Гарри мягко, вовсе не желая задеть. — Тогда — нет, не ценил. Он не стал спрашивать, что сейчас. Он встал и протянул мне горячую от близости каминного пламени ладонь. Я вложил в неë свою руку и тоже поднялся. Оранжевое зарево огня охватывало наши фигуры, оберегая от тьмы, таившейся по углам. — Я кое-что вспомнил. — Что именно? Гарри не ответил. Он положил руки мне на плечи и склонил голову на мою грудь. И замер так, пока я пытался заново научиться дышать. Моё дыхание, голос и разум захватила буря эмоций. «Удивительно, Снейп, тебе сорок лет, а ты до сих пор способен вести себя как мальчишка!». — Ты помнишь это? Как ты делал так? — Да, — не громче выдоха, — ещё я помню, что ты появлялся в моём детстве, и потом, неоднократно. Почему? — Я вмешался в твои воспоминания, чтобы вывести тебя из их плена. — Но ты мог там остаться вместе со мной. — Мне было всё равно. — И ещё ты мне говорил… — Да. И могу повторить снова. Гарри поднял на меня глаза, а потом потянулся, привстав на цыпочки. Наши губы встретились. Поцелуй был такой, словно случился впервые, но вместе с тем, мы оба знали, что делать, чтобы обоим нравилось целоваться. — Я готов попробовать ещё раз, — сказал Гарри трепетно. — Но заклинание исчезло… — Северус, нам не нужно заклинание. Поцелуй меня, и пусть всё катится к чертям!» — Надо же… — Что? — сварливое, — почему ты так на меня смотришь? — Я и не думал, что ты способен так романтично рассказывать. — Всё. Это был в последний раз, если ты думаешь издеваться! Гарри секунду смотрит на меня и, конечно, понимает, что я шучу. Он поднимает меня из кресла. Мы стоим напротив камина, совсем как тогда. — Тебе правда нравится, когда я так делаю? Я киваю. Он целует меня, кладёт руки на мои плечи, а потом доверчиво и нежно склоняет голову. Я заключаю его в кольцо своих рук. Нас омывает тепло от огня, тихо тикают часы. Поверх его макушки я смотрю в окно. На улице медленно падает снег.

5.01.2025г.