Часть 15

— Зелье «Сакрифус Максима»? — Возможно, комбинация: Живая вода, заклинание Энервейт и цикл стимулирующих зелий… — Ментальные блокады. Чары, способные зацикливать воспоминания и создавать иллюзии внутри человеческого сознания. — Это мысль! Мистер Поттер заблудился в собственном сознании, и не может найти путь обратно. Такие случаи вылечивались. Сижу на жестком стуле в конференцзале больницы Святого Мунго и только качаю головой. В последнее время я только и делаю, что качаю головой. Прошел месяц с тех пор, как разгадал, что же собственно приключилось с Поттером. Проклятие было неимоверной силы и осложнялось тем, что его невозможно было снять, потому что Поттер наложил его сам на себя и тем самым отрезал пути исцеления. Но в первые дни я не отчаивался. Я был полон оптимизма и не сомневался в том, что мне удастся вернуть Гарри в сознание. Мы с Невиллом перепробовали всё: я варил зелья, рассчитанные только на организм Поттера, с учетом всех нюансов, применял тончайшие окклюментивные чары. Долгопупс посетил один из самых продвинутых госпиталей во Франции, встречался там с главным зельеваром и колдомедиком, приводил их в наш дом. Мы были полны надежд. Но дни шли, методы и теории заканчивались. И в конце концов мне пришлось признать, что вдвоём мы не справимся. Тогда Долгопупс дал официальное заявление от имени личного врача Гарри: созывается консиллиум колдомедиков. На такое мероприятие явились все, от прессы до высочайших светил колдомедицины. Ушла неделя на то, чтобы познакомить всех с особенностями случая мистера Поттера. Невилл по началу деликатно обходил вопросы интимного характера, касательно наших отношений, но, как ни крути, эмоции играли огромное значение в болезни Гарри, и пришлось все рассказать так, как было. Но мне уже было все равно, даже если бы пришлось посвятить свет современного врачевания в подробности нашей постели: я был готов на всё. У меня осталась только одна цель: выздоровление Гарри. Врачи опять о чём-то горячо заспорили, и я вздохнул, не скрывая раздражения. Уже две недели мы обсуждаем всевозможные чары, зелья, заклятья, в том числе и чёрномагические, и всё без толку. Долгопупс уже поселился у меня дома в комнате для гостей, смысла возвращаться домой ему не было никакого, он посвящал сну всего часов пять, и сразу летел по каминной сети ко мне. Вместе мы работали каждый день, и меня поражала самоотверженность Невилла и его преданность Гарри. Не считая Долгопупса, в число неравнодушных входила так же чета Уизли, особенно бывшая мисс Грейнджер. Не смотря на немалый срок беременности, она часами просматривала книги, которые я ей доставал отовсюду, и искала информацию в древних фолиантах и манускриптах. Рональд тоже ошивался рядом, но дела ему как-то не находилось, и он озаботился тем, чтобы всех нас кормить, потому что мы в заботах о Гарри забывали о себе. — Сонтрафа не облядает такими сфойстфами, мсье Ларекруа! — выкрикнул крысиного вида колдомедик в фиолетовом колпаке. Его английский был плоховат, и приходилось додумывать фразы логически, — это мощный зельефарческий инструфент! А фы предлягаете флить десять унций ф бедного мальчика! Это его уфьёт, скажу я фам! — В данном случае сонтрава может повлиять на сознание мистера Поттера, как катализатор. — Сдержанно отвечал французский молодой колдомедик, ничуть не робея перед нелестными словами старшего коллеги, — всем известно, что Каннабис — наркотик, а наркотические травы расширяют сознание. Следует напоить его отваром и применить ментальные чары. — Фсё это чушь! Я поднимаю усталый взгляд на Невилла, который сидит прямо напротив меня. В последнее время мы понимаем друг друга без слов. Идеи пошли по второму кругу. Во всем мире никто не мог нам помочь. Вечером я, не в силах находиться возле Гарри, напиваюсь в гостиной. Языки пламени жадно облизывают поленья. На душе у меня скверно, я устал. Нет, не так, я вымотан, силы закончились совсем. Подношу стакан ко рту, перекатываю на языке горький виски. Мне хочется орать от злобы и отчаяния. А ещё хочется взять Гарри, встряхнуть его за плечи, ударить по щеке, а потом поцеловать, глотая собственные слёзы. В последний раз мне было так плохо больше двадцати лет назад, когда я держал в своих объятиях мёртвую Лили. Дверь тихонько скрипнула. — Входите, мистер Долгопупс, — говорю я мрачно, — хотите выпить? Невилл осторожно ступает по ковру босыми ногами. На нём нелепая пижама, и я вспоминаю, каким он был в Хогвартсе. Никогда бы не подумал, что неуклюжий, робкий мальчик станет таким блестящим колдомедиком. Вчера я наблюдал, как он в пух и прах разносит теорию об окклюментивных зельях старейшины традиционной итальянской медицины. — Пожалуй можно, но лишь глоточек, профессор,— тихо отзывается Невилл, опускаясь в кресло напротив. Я жестом подзываю стакан и бутылку. Невилл видит, что я пьян, но никак это не комментирует. Только делает глоток, морщится и через мгновение произносит нерешительно: — Профессор, я знаю, вы сейчас не видите выхода, но он есть, я уверен. Я хмыкаю. Мне хочется ответить резкое «сыт по горло чужими подбадриваниями», но вовремя вспоминаю, что Невилл — единственный, кто проходит всё это со мной от начала и до конца. Поэтому я просто киваю и делаю ещё глоток. — Бабушка говорила мне, что настоящая магия не в палочках, она в сердцах. Ваше сердце бьётся за Гарри, Северус. Это что-то да значит. — Жаль, что я понял это слишком поздно, — горько отзываюсь я, — я ведь не принимал всё это всерьёз. Для меня всегда его увлечение мной было каким-то ненастоящим, мне всё казалось, что это игра, блажь. А теперь он лежит там и умирает, а я ничего не могу сделать. Если бы можно было всё вернуть, я бы… Поднимаю взгляд на Невилла. Лицо у него такое, будто ему не двадцать пять, а все пятьдесят. Он хорошо понимает, о чём я говорю. На задворках затуманенного сознания мелькает мысль, что сегодня вечер невозможностей: мало того, что я напиваюсь у себя дома с Невиллом Долгопупсом, я ещё и раскрываю ему душу! Кажется, он думает о том же, потому что внезапно улыбается и протягивает свой бокал ко мне. Мы чокаемся, и я одним махом выпиваю весь оставшийся скотч. — Рон приготовил индейку, сегодня рождественский сочельник. Давайте устроим поздний ужин, иначе у вас будет болеть голова на утро. Мы ели молча, бутылка почти опустела. В голове роились несвязные мысли. Румяный Невилл сидел так близко к огню, что я несколько раз с замиранием сердца следил за отделяющимися от пламени искрами, которые подлетали и истаивали в воздухе совсем рядом с его спиной. — Мои родители так любили друг друга, что принесли магический обет. — Внезапно говорит Долгопупс. — Что? — Ну, знаете, это такое заклинание, которое связывает двух людей навечно. И всё, что происходит с одним, происходит и с другим. Это называется Зеркальные чары. Оно было популярно в романтичном 19 веке. — Я знаю, что такое обет, Невилл. В наше время таких чар опасаются. — И не зря, — соглашает он, — вы же знаете, что с ними случилось, верно? — я киваю, — так вот Беллатриса мучила заклятьем только отца. Мать в это время дожидалась в подвале своей очереди, но всё, что происходило отражалось и на ней. Это легко доказали с помощью фините. Белла применяла Круцио лишь раз. Мама сошла с ума из-за того, что отцу было больно. Я не умел сочувствовать, поэтому отсолютовал бывшему ученику бокалом с благодарностью за искренность. — Я бы хотел лежать в этой постели вместо него, — говорю я танцующему огню в камине, — моя жизнь прожита почти наполовину, а что видел Гарри? Войну и сомнительные отношения с мрачным, саркастичным человеком. — Гарри не считал вас таким, профессор, — возражает Невилл, — для него вы были умнейшим, проницательным и храбрейшим волшебником. Он ценил вас, и то, что вы рядом с ним, делало его счастливым. Неужели, читая дневник, вы не увидели этого? Почему, как думаете, лишь вы были способны усмирить магию внутри его тела? Да потому что он сам того желал. — Я бы хотел сказать ему, насколько я сожалею. Невилл встал и взмахом палочки отправил посуду в кухню. — Ещё не поздно, Северус. Вообще никогда не поздно … сказать… Часом позже, совершенно раздавленный я вхожу в комнату, где неровно горят свечи и лежит Гарри. Он сильно похудел, под глазами залегли черные тени, кожа была бледна как воск. Я падаю на колени перед его кроватью. Затуманенное алкоголем и отчаянием сознание отказывается обрабатывать информацию и контролировать тело, остаются только чувства и эмоции. «Никогда не поздно сказать…» — Гарри, прошу, открой глаза. Это глупо, если бы можно было просто попросить, он был бы уже здоров и весел. Сколько раз я его умолял? Не меньше сотни. Значит, это будет сто первый раз. — Поттер, черт бы тебя побрал! — хватаю его руку и тихонько встряхиваю тонкое запястье, — а ну немедленно открыл глаза и посмотрел на меня! Тысяча баллов с гриффиндора! Мне плевать, что через стенку меня прекрасно слышит Долгопупс. Он ушёл в комнату двадцать минут назад и ещё не успел уснуть. В груди разрастается нечто огромное и жгучее, невыносимо болезненное. Я хватаюсь за сердце, оно того и гляди лопнет и я просто упаду замертво рядом с этой кроватью. — Я прочёл твой дневник и кое-что понял, — слова выползают изо рта бессвязными и слабыми, — всё, что ты любил во мне, всё, чем восхищался, это всё есть. Взаправду есть во мне. Я никогда не задумывался об этом, не было человека, который бы показал мне самого себя. Настоящая любовь — это то, какой ты в своём чувстве, каким ты становишься, любя. Я прожил сорок лет на земле, и не мог осознать эту простую вещь. А ведь правда в том, что, когда тебя любят, есть два пути: гордиться и отвечать. И дело в том, что я любил собственную гордость рядом с тобой, а ты принимал меня вместе с моей чёртовой гордостью! Будь она проклята сто раз! Ты слышишь меня? Я осознал себя через твоё огромное, сумасшедшее чувство, но не дал тебе ничего, кроме сомнений. Прости меня. Прости меня. Прости… Горячий лоб роняю в его холодную ладонь, сухо всхлипываю: слёз нет. Я пьян до состояния кружения предметов. Взгляд ни на чём не останавливается, а потом, вздрогнув, медленно поднимаю голову. «…такое заклинание, которое задваивает сознание. То, что происходит с одним, происходит и с другим…» — Зеркальные чары. Секунду я просто сижу без движения, мозг быстро переваривает неожиданную идею, но я уже знаю, что сделаю это. «Ни одно заклинание не может погрузить человека в то же состояние, в каком находится мистер Поттер, — говорил колдомедик из России: сурового вида старец с длинной бородой и длинным волшебным посохом, — слишком много нюансов. Кроме того, сила его магии была столь велика, что одного человека для этого не хватит. Но даже если в теории предположить, что все условности соблюдены, а магов минимум двое, такое незаконно. И никто не станет в этом участвовать». «…мама сошла с ума от того, что отцу было больно…» — Для зеркальных чар нужна магия двоих, но формулу может сказать кто-то один. — Медленно проговариваю я вслух, — заклятие берет силу любящего и того, кто произносит… Поднимаю глаза на Гарри, а потом поднимаю палочку. — Если дороги назад нет, я останусь с тобой там, где ты сейчас. Anima uno. Unum corpus. Ego ipse in manus tuas commendo. Una sat est uni. Когда мы были в Ницце, Гарри однажды уговорил меня искупаться в шторм. Чувство, когда тебя накрывает большая, сильная волна захватывает настолько, что остаётся либо бешеный восторг, либо безотчётный страх. Гарри качался в океане далеко от берега. Волны подхватывали его, а потом мягко ставили на дно. Мне повезло меньше. Пока я заходил в воду пару раз меня ударило волной, а потом сбило с ног, закрутило и протащило по дну. Я ощутил себя беспомощной куклой, барахтающейся в безбрежной мощи водяной стихии. Нечто подобное произошло и сейчас. Словно океанская волна захлестнула меня и потащила в глубины сознания Гарри. Зеркальные чары сработали безупречно. Я отдалённо почувствовал боль во лбу, должно быть, моё тело грохнулось на пол без сознания, и отголосок физической боли долетел до меня сквозь пространство. Впрочем, я сразу забыл об этом, потому что, оглядевшись, понял, что стою на детской площадке. Выпотрошенная песочница, недоломанные качели и горка, нагретая от солнца до состояния духовки. Вокруг не было никого, лишь из-под скамейки доносился какой-то невнятный скулёж. Я осторожно заглянул под неё, и сразу узнал маленького черноволосого мальчика со шрамом на лбу. На вид Гарри было лет семь. Он был худ, одет в какие-то лохмотья, впрочем, одежда хоть и не по размеру, но была свежей и выглаженной. — Эй, — позвал я. Он поднял на меня мокрые глаза, а потом тут же стёр слёзы с лица. — Вы кто? Я на миг растерялся. — Просто проходил мимо. Ты чем-то расстроен? Тебя кто-то обидел? Судя по лицу, Гарри хотел сказать: «Не ваше дело, шли мимо, вот и идите!», но его тётка учила быть вежливым. — Ничего. Я уже привык, что меня никто не берет играть, и в школе никто не хочет со мной разговаривать. Дадли всех настроил против меня, распустил слух, что у меня цыпки, и если до меня дотронуться, заразишься. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить, что Дадли — это его кузен. — Ну и дурак твой Дадли, — сказал я, — цыпки не заразны. — Я знаю, а вот ребята в школе — нет. — Где эти ребята? — я встал на ноги и оглянулся, - я им сейчас объясню, что заразно, а что нет. Маленький Гарри посмотрел на меня с любопытством. — А что, вы правда можете? — Ещё бы, — усмехнулся я. На его лице появилась робкая улыбка. … Декорации так быстро сменились, что я ничего не успел понять, и вот уже я вижу Гарри в том же возрасте высоко на дереве. Возле ствола крутится кривоногий бульдог, а на мансарде, попивая чай сидит его хозяйка, огромная краснощёкая тётка. Она даже не пытается оттянуть пса. Гарри неловко поджимает под себя ногу и вижу следы зубов у него на лодыжке. В ярости я шепчу заклятие — просто по привычке, не знаю, сработает ли оно — но оно срабатывает. Бульдог с хлопком превращается в гуся, а тётка - в розовую свинью. Глаза у Гарри расширяются от удивления. Он переводит взгляд на меня, и я понимаю, что он меня узнал. — Это вы! Как вы это сделали? — Погоди немного, и ты так сможешь. … Гарри десять, и у него день рождения. Мальчик, привыкший, что в этот день ничего особенного не происходит, просто сидит на скамейке, но ему всё равно обидно. Я наблюдаю чуть в стороне. — Эй, Поттер! — возле него останавливаются какие-то подростки немногим старше, на крутых велосипедах, — что такой кислый?Некому тебе подарок подарить? — Почему некому? — подхватывает жирдяй в лопающихся от натуги бриджах, — папа сегодня подарил ему свои старые носки, а мама пару салфеток и зубочистку. Использованную. Взрыв смеха прорезает воинственный голос: — Идите вы нахрен. — О, малютка Потти умеет ругаться грязными словечками! Надо отучить его от этой привычки, как считаете, парни? Под всеобщее улюлюканье Поттера стаскивают со скамьи. Он пытается сопротивляться, но четверо рослых мальчишек его без труда скручивают. — Пожуй травки, очкарик. И прежде, чем я успеваю среагировать, толстый запихивает Гарри в рот пучок газонной травы, вырванной с корнем с ближайшей лужайки. Поттер отплёвывается и пытается драться, но дружок Дадли ставит ему подножку, и Гарри летит носом в асфальт. — Держи свои именинный торт, — кричит третий и бросает в Поттера наспех слепленный из земли комок. Они уезжают, оставляя Гарри вытряхивать из волос землю. Я медленно подхожу. Помогаю ему привести себя в порядок. Вид у мальчишки воинственный, ничуть не сломленный. — Я бы им врезал, — сообщил он мне, сверкая глазами. Странно, первое, что я ожидал услышать: почему вы не превратили их в слизней, как тётку и её собаку?! А потом понял, что Поттер привык со всем справляться самостоятельно. Прямо как я в детстве. — Не вешай нос. — Провожу палочкой над раскрытой ладонью, и на ней появляется пирожное с единственной свечкой, — с днём рождения. … Картинка сменяется. Поттеру двенадцать, и он стоит на астрономической башне. Вокруг страшный мороз и ветер. Его мантия развевается от порывов, но мальчик стоит неподвижно, будто не замечая холода. — Вас зовут Северус, — говорит он, не оглядываясь. — Да. — Вы не очень добры ко мне. На секунду я задумываюсь, как это работает? Есть его воспоминания о реальной жизни и есть я, который просто появляется в них время от времени? Осознает ли он, что нас двое? — Так будет не всегда. — Вы мне нравитесь. Именно вы, не тот, другой. — Тот другой тоже я. Но он просто ещё не знает тебя так, как я. Гарри оборачивается и вдруг улыбается. — Я волшебник. — И весьма неплохой. — Вы мне кажетесь? — Можно и так сказать. Он протягивает руку и касается моей руки. Я раскрываю ладонь, ловлю его холодные пальчики. — Обещаете и дальше приходить? — Обещаю. … Круговерть успокаивается и Гарри тринадцать. Он летит на метле, под ним волнуется море болельщиков, хлыщет дождь, и ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. Я странным образом парю в воздухе рядом с ним, а потом вижу их. Чёрные плащи, оборванные к низу. Их много, они так близко, что я уже могу видеть их раззявленные беззубые рты. Гарри вскрикивает, на миг теряет управление метлой и порыв ветра кидает его в сторону. — Держись, Гарри, ты не упадёшь! — кричу я ему, но, похоже, он не слышит. Зато слышу я. Он на миг закрывает глаза, поднимает палочку и шепчет: — Северус. Из палочки выскакивает серебристый олень. Дементоры в ужасе разлетаются. … — Я не хочу ничего чувствовать! — Боль — удел человеческий. Без боли нет человека. — Тогда я не хочу быть человеком! Серебристый приборчик для определения зловредных чар летит со стола Дамблдора на пол, но он не возражает. Молча пережидает вспышку ярости Поттера. — Я не желаю, ясно вам? Не желаю выполнять это ваше дурацкое пророчество! Пусть Волдеморт подавится им! И тут его затуманенные болью глаза натыкаются на меня. Он без разговоров, без предупреждения, совершенно неожиданно влетает в мои объятия и взахлёб шепчет: — Северус, скажите, что это неправда, скажите мне, что я не должен умирать! … Едва я смыкаю руки у него за спиной, Гарри исчезает, и всё меняется. Я вижу, как Поттер сжимает палочку, стоя под мантией невидимкой и не может решиться её поднять. Вокруг полно народу, распределяющая шляпа горит на голове у Долгопупса, Волдеморт потешается над страданиями и беспомощностью своей жертвы, Пожиратели ухмыляются. А Поттеру просто страшно. По-человечески, совершенно нормально страшно. — Давай, Гарри, — беру его за руку, — я тебе помогу. — Не могу, Северус. — Можешь. — Говорю я твёрдо и настойчиво тяну его руку вверх. — Ты можешь всё. … — Дела плохи, миссис Уизли. — Мы стоим в коридоре перед распахнутой дверью в палату, где на кровати без движения лежит Гарри. Колдомедик в белом халате утешает плачущую Молли. Рядом стоит Артур, Рональд и Гермиона, тоже заплаканная. — Нужно чудо, чтобы мистер Поттер очнулся. Выброс такой силы не может выдержать никакой волшебник. Странно, что его тело осталось невредимым… Дальше я не слушаю. Подхожу к его кровати, становлюсь на колени, приближаю губы к его уху и говорю. — Гарри, очнись. Это Северус. Через мгновение его пальцы чуть шевелятся. … — Мне плевать, что это: заклинание, чары или что ещё! Я люблю тебя, понимаешь? Мне всё равно, откуда взялась эта любовь, она просто есть, и я так чувствую! Гарри — весь взвинченный, взволнованный — стоит напротив меня. Я вижу сам себя, стоя за спиной Поттера и ненавижу выражение своего лица. Закрытое, непроницаемое, сухое. В то время как Гарри весь дрожит и орёт в попытке до меня достучаться. — Неужели ты не видишь, насколько я весь в тебе, Северус? Неужели ты не можешь этого осознать? Мы год вместе, а ты до сих пор думаешь, что это всё игры какие-то! Игнорируя слова своего двойника, я резко разворачиваю Гарри к себе. Голова взлетает вверх, изумрудные глаза распахиваются и в них столько страдания напополам с любовью и разочарованием. — Я вижу, Гарри. Я осознаю. — Говорю я твёрдо, — Ты меня любишь, потому что я просто есть. За мою храбрость, ум, выдержку, силу. За мою жертвенность, за верность. А я люблю тебя. Просто люблю, ни за что. И я тебя слышу, я принимаю твои чувства. И отдаю взамен свои. Всё будет иначе. Всё изменится. Ты только поверь мне, прошу тебя. Если ещё не слишком поздно. Он смотрит на меня огромными от слёз глазами целую вечность, потом медленно кладёт руки мне на плечи и склоняет голову мне на грудь. — Нет, Не слишком. … — Профессор! — хлёсткий удар по лицу, — профессор Снейп! Очнитесь же! — ещё один удар. Щёку обжигает болью. Сознание возвращается в тело толчками. Когда я открываю глаза Долгопупс замахивается ещё раз. — Полегче, — говорю я бессвязно, — я понимаю, что исполняете свою давнюю мечту, но я бы попросил больше уважения, мистер Долгопупс. — О, слава Мерлину! — тараторит Невилл, подхватывая меня под спину и приводя в вертикальное положение, — Гермиона! Он очнулся! Солнце бьёт в окна. Должно быть уже полдень. В коридоре слышатся торопливые шаги, и на пороге возникают Грейджер, Рон Уизли и, почему-то, Артур. — Профессор Снейп, слава Богу, как вы себя чувствуете? — кричит девушка на грани паники, — мы нашли вас без сознания. Вы пролежали два часа, ни на что не реагируя. — О Господи! — всплеснул руками Невилл, — вы… пролежали тут всю ночь? Вы не возвратились вчера в вашу спальню? — Нет, — в голове стремительно прояснялось, и мне требовалось срочно встать, но тело ещё не было готово: при попытке подняться на ноги меня повело, и я повалился на столик и смёл на пол кувшин с питьевой водой. — Надо вызвать колдомедика, — говорит Артур, — я в больницу. — Профессор, что вы сделали? — спросил Невилл. Гермиона и Рон замерли за его спиной. — Почему потеряли сознание? И в этот момент Гарри открывает глаза, медленно садится на постели и оглядывает всех присутствующих. На мне его взгляд задерживается дольше. Гермиона и Рон потрясённо вскрикивают в унисон. Невилл открывает рот. Секунду в комнате висит тишина, а потом Гарри сипло спрашивает: — Который час?