Пролог

У Олеси весь день глаза на мокром месте, она шмыгает своим упрямым носом и щурится от острого света лампы, скрывая под припухшими веками разводы полопавшихся сосудов и вмиг обесцвечивающуюся радужку. Тело совершенно не слушается, она чувствует, как на кончиках пальцев потрескивают искры, и хочется потереть руки о грубую ткань джинсов, но вместо этого в ладони крутит блеклый, едва отливающий синим, шарик и вглядывается в него так, словно там вот-вот должны появиться ответы на все вопросы. — Зачем тебе это? — мальчишка перед ней складывает руки перед собой, подпирая подбородок, и скептично смотрит на шарик. Ему на вид лет восемь-десять. Черные волосы чуть стоят на макушке, словно он отчаянно пытался их уложить, острые плечи уголками топорщат футболку, а в темно-карих глазах Олеся видит бесконечное «ну давай». — Ты же сама знаешь, что тебе все эти… — он взмахивает руками, подразумевая ее «инструменты», — не нужны. В тебе самой есть все необходимое, просто сосредоточься и помоги мне. Олеся хмурится. В ней нет ничего, что могло бы помочь — перед глазами не мельтешат образы, она не видит никаких подсказок, а в сердце вместо ответов лишь черная дыра и бесконечное «мне жаль». — Я так не могу, — Олеся откладывает шар в сторону. Тот катится по деревянной поверхности стола и тормозит, уперевшись в высокую стопку тетрадей. Мальчишка его путь внимательно прослеживает и снова возвращается взглядом к ней. — Ты делал это раньше? — Нет, ты первая.  Олеся вздыхает и снова закрывает глаза. Еще одна попытка и все. Она так устала, что, если сейчас не получится, то сил точно не хватит. Значит, она не может помочь, хотя искренне пытается.  Под веками плывут разноцветные круги, сталкиваются стенками, отлетая друг от друга в стороны. Олеся всматривается в их контуры, рябые и блеклые, пытаясь нащупать ниточку, чтобы по ней выстроить сюжет.  Мальчишка касается ее руки холодной ладонью, невесомо и едва заметно. По коже бегут мурашки, и хочется поднять плечи и стряхнуть с себя это неприятное, липкое ощущение, но Олеся только вздрагивает, глаз не открывает.  В нос ударяет запах сырости, спускается к горлу и встает комом. Горько. Олеся хочет закашлять, но лишь сглатывает. Гадость какая! Перед глазами вырисовывается помещение, и она упирается взглядом в бревенчатые стены, темные и покрытые плесенью в зазорах, под ногами — колкое сено. Она пинает его носком ботинка, и оно отлетает в сторону, к огромной сложенной куче. Тут же рядом стоит большой металлический таз. Точно такой же был у бабушки Олеси на даче — сразу вспоминается приятный запах порошка, как бабуля стирала в нем вещи, согнувшись в три погибели, и рассказывала Олесе сказки. В этом тазу огромная дыра на боку, словно его проткнули. Олеся касается края — острый.  Она до конца не понимает, почему стоит здесь, ведь мальчишка утверждал, что был не один, но она оглядывается, больше ничего не находя. — Не понимаю, — бормочет Олеся, хмуря брови. — Ерунда. Может, мальчишка с ней просто играется, а она, как дурочка, пляшет под его дудку и пытается помочь? Она же всем всегда пытается помочь, даже если не просят, и вновь наступает на грабли. Хочется стукнуть себя по голове, сказать, что зря она сюда полезла, да и ничего толком не выйдет. Не доросла она еще до таких «штучек». Бабуля бы, конечно, с ней поспорила. Вечно она в Олесю верила, говорила, что у них в роду все передается — «а ты, Олесюшка, пробуй, да все ль и выйдет как надо бы».  Олеся ее слова вспоминает и оглядывается еще раз. Надо ждать. Вонь усиливается, и горло режет сильнее. Ей не хочется больше здесь находиться, дышать становится все сложнее, и лучше бы выйти на улицу, вдохнуть хоть разок, но ее отсюда не выпускают, держат у самой стены, и Олеся пытается успокоиться — что-то должно произойти, она здесь не просто так.  Мальчишка обнаруживается сбоку, стоит в самом углу и невидящим взглядом смотрит перед собой. Он на себя совсем не похож — у него неожиданно румяные щеки, живые карие глаза и яркие губы. Олеся всматривается в его острые плечи и разбитые коленки и судорожно выдыхает. Мальчишка достает из стога сена толстую веревку, крутит ее в руках, убеждаясь, что та цельная, а потом перекидывает через балку на потолке, и Олеся не сразу понимает, что тот делает, а когда до нее доходит, бросается вперед, пытаясь мальчишку оттолкнуть, но тело проходит сквозь. Ей не больно, в дрожь не бросает. Олеся от неожиданности падает на пол, только сейчас понимая, что не чувствует его холодной поверхности. — Черт.  Она прижимает ладонь ко рту и пытается сдержать рвущийся наружу плач, но ничего не выходит. Глаза намокают, и приходится смаргивать слезы, пытаясь не пропустить момент.  Он же совсем ребенок! — Стой, — шепчет она и ползет к мальчишке, который взбирается на небольшую деревянную табуретку. Ножки у той качаются, напоминая только родившегося теленка, и Олеся снова за них хватается, пытаясь стабилизировать — вдруг ее нереальность касается только людей. Но пальцы вновь и вновь проходят насквозь. — Стой! Крик теряется. Мальчишка не слышит и не чувствует, как она пытается его столкнуть. Руки не могут зацепиться за тело, пока он пытается завязать петлю покрепче.  — Зассал? — говорит незнакомый голос, и Олеся оборачивается.  У самого входа стоят трое, такие же дети — улыбаются широко, подначивают. Тот, что повыше, бросает небрежное и надменное «Я так и знал» и отмахивается, показушно собираясь уходить. Мальчишка на табуретке хмурится. Олеся застывает рядом с ним. Ей хочется его с табуретки стащить, сказать: — Да, зассал. Это опасно. Ты еще пожалеешь. Но она молчит. Два полноводных океана в глазах вот-вот выйдут из берегов, и губы сами кривятся в уродливой гримасе, потому что она понимает, что сейчас будет, только смотреть страшно, хоть она и обещала. — Он зассал! — смеется второй, тычет пальцем, как в цирковую обезьянку, и это служит спусковым крючком. Мальчишка одним резким движением просовывает голову в петлю и затягивает ее на шее. Под взглядом товарищей он шагает с табуретки, как маленький оловянный солдатик в костер — смело и без оглядки. Дурак! Петля затягивается на шее, перекрывая доступ к кислороду. Олеся, рыдая, обхватывает его худые ноги, пытается поднять выше, чтобы веревка перестала душить, но руки обнимают пустоту. Ей больно, ей так больно, что она не знает, как склеит свое израненное сердце после. Ей кажется, что вся ее грудная клетка с рыданиями выворачивается наизнанку и истекает кровью. А еще этот запах гнили, он повсюду, облепляет ее со всех сторон.  Ком в горле становится тверже, Олеся жмурится и пытается вздохнуть, но ничего не выходит. Воздух отказывается проталкиваться в легкие, и она в ужасе открывает глаза, встречаясь с испуганным взглядом мальчишки. Она снова в своей комнате, а не в сарае. Теплый слабый свет проникает в сетчатку глаза, но ни на чем сфокусироваться Олеся не может. Больно. Мальчишка стоит внизу, тянет к ней руки, но те проходят сквозь ее тело. Он что-то ей шепчет, пытается успокоить и помочь, но Олеся только больше пугается. Ей не хватает кислорода. Она касается шеи, и тело прошивает новая волна ужаса. Веревка. Она поднимает голову, замечая, что та обмотана вокруг торчащего из потолка крюка, на котором раньше болталась люстра от предыдущих владельцев.  Олеся рыба. Рыба, выброшенная на берег, трепыхается и пытается вдохнуть, но удавка становится только прочнее. Мысли калейдоскопом проносятся перед глазами, она цепляется за них, как за спасительную соломинку, потому что эту боль невозможно терпеть.  Последнее, что она видит — тонкие мальчишеские руки, которые осторожно касаются ее мокрых соленых щек.  Глаза закрываются.