Глава 1. Ты приглушаешь звук

Антон замечает его не сразу. Разглядывая сонные лица одногруппников, упирается взглядом в фигуру, возвышающуюся над остальными в конце коридора, и его цепляет: то ли совершенно дурацкая, не модная косичка, за которую Антону в его родном Воронеже обязательно бы наваляли тумаков, то ли черная рубашка, переливающаяся в свете лампы так, что режет сетчатку глаз издалека.  Сплошная модная катастрофа, сказала бы Ирина, если бы сдала прилично экзамены и поступила в Москву. Антон эту «модную катастрофу» не видел раньше, а, может, не хотел замечать, но сейчас настолько увиденное захватывает, что он невольно прирастает к месту и, должно быть, как идиот, смотрит, открыв рот — как «модная катастрофа» широко улыбается, растягивая тонкие губы и ловя точно такие же улыбки в ответ.  Антона такое открытие смущает, и он отворачивается, вытаскивая из рюкзака тетрадку с конспектом и повторяя записанное на прошлой паре, но слова упорно не складываются в предложения, и, как бы он ни старался в них вчитаться, краем глаза все равно видит длинную темную тень, следит за ее расплывчатым неровным контуром, постоянно себя одергивая.  У него с самого утра чудовищно болит голова, словно виски стянуло острой металлической проволокой. Антон жмурится, закрывает уставшие глаза. Под веками расплываются цветные круги. Не помогает.  «Лишь бы не мигрень», — думает Антон. У них контрольная по французскому последней парой, а он в голове не может уместить склонения глаголов-недоразумений, как бы ни бился. Зачем Антон выбрал французский в качестве основного языка — хуй знает, но, когда в учебке ему протянули бумажку, предлагая выбрать языковую группу, наилучшей идеей показался… французский. С нуля, конечно, но не то чтобы Антон английский, который в него вдалбливали в школе на протяжении одиннадцати лет, знает идеально. Все равно скатывается в язык жестов, словно пальцы ему как-то должны помочь достучаться до собеседника. — Не знаю ни-ху-я. — Дима облокачивается на стену рядом, прижимая конспект к лицу. — Это говно отказывается запоминаться.  — Ага, — Антон чешет затылок. — Ты мне лапшу не вешай на уши. Знаю я, как ты «не выучил».  — Серьезно, Тох, — Дима отодвигает тетрадку, и в его глазах Антон ловит упрек. — Если она меня спросит, по-братски, выручай. — Так я и сам ничего не знаю.  — У тебя хоть конспект перед глазами будет, — он машет тетрадкой перед его лицом, как белым флагом, говорящим о поражении. — Ты мне без звука подскажи, если она меня к доске припрет, а я уж как-нибудь догадаюсь. Хочется возразить — нихуя Дима не догадается, потому что как различить «ну сом» и «эль сонт» в беззвучной пантомиме — Антон не знает. Он, как эти глаголы пишутся, запомнить не может, а тут подсказывай ему. — Попробую, — соглашается он. — Еще лекция есть, чтобы хоть что-то запомнить, а ты… Но договорить он не успевает.  «Модная катастрофа» проносится мимо, мрачнее тучи. Антон успевает запомнить неестественно искаженное гримасой лицо. Неожиданно некрасивое, отталкивающее. Так выглядят, когда сказали что-то настолько отвратительное, что мышцы лица сводит судорогой. Антону это выражение впечатывается в память.  — Кто это? — спрашивает он, и Дима, закрыв тетрадь, провожает взглядом удаляющуюся в конец коридора фигуру.  — Арсений Попов. С исторического. — Ясно, — Антон хмурится. Попов. Арсений. Рычаще-свистящее имя беззвучно прокатывается во рту, застревая между небом и языком. Ему идет. — Не видел его раньше. — Серьезно? — ворчит Дима, снова прячась в тетради. — Хотя с нашим завалом и слона в комнате не увидишь.  — А он что-то такое учудил? — Учудил? — Дима посмеивается. — Да нет, в общем-то, ничего такого, просто странный тип. Как такого за три года не заметить? Так и еще с этой ублюдской косичкой. Кто такое носит сейчас, Тох? — Никто, — кивает Антон. — Ну, вот! — Дима снова переводит взгляд в тетрадь и растворяется в написанном, выжимая из последних минут подготовки все возможное. Антону хочется фыркнуть «ботаник», чтобы тот забил и поболтал с ним еще немного, потому что учить сил никаких нет. Антон и так все время, что переехал в Москву, а это уже приличный срок в три года, пыхтит над учебниками и света белого не видит. Дима, впрочем, точно так же сидит рядом, уместив тетради и ноутбук на своей части обеденного стола и пытаясь вбить в голову новые знания.  В жизни Антона с переездом в Москву поменялось не так много. Диму он знает долго — просидели за одной партой всю старшую школу, а потому вместе и зависали над общими проектами дома, и гуляли после уроков, и ходили в секцию футбола. В комнате в общаге они поселились вместе, поэтому поводов для стресса, помимо сумасшедшей учебы, у Антона нет. К маме в Воронеж он ездит раз в несколько месяцев — оставлять ее там одну странно, но не болезненно.  В жизни поменялось не так много, и появившийся на горизонте Попов кажется диковинным и цепляющим. — Пошли? — звонок разрезает тишину коридора, и Дима толкает дверь аудитории.  Перед тем, как зайти внутрь, Антон замечает застывшего Попова у окна. От той «модной катастрофы», что смеялась всего несколько минут назад, не остается и следа. На смену ей приходят мрачный, потерянный взгляд в сторону, словно там, в пустоте, есть что-то действительно интересное, дугой опущенные плечи и закушенная губа. Антон садится на самый дальний ряд лектория. Сосредоточиться так и не получается, голова раскалывается, а он ждет, что в любой момент дверь откроется, и войдет Попов. Зачем Антон ждет, он не знает.  Возможно, все дело в том, что на парах ему совершенно неинтересно, и это навязчивое «не мое» из неожиданного открытия в конце первого курса к третьему превращается в константу, состоящую из смирения и печали. Попов эту серую скуку разрезает сменой своих эмоций, и, среди этих претенциозных стен, украшенных лепниной и вычурными светильниками, Антон видит хоть что-то живое и интригующее. — В пизду, — Дима закрывает тетрадь и упирается лбом в сложенные перед собой руки. Преподаватель у доски на них внимания все равно не обращает — вещает монотонным голосом, меряя шагами аудиторию взад-вперед. Антон всматривается в толстые линзы ее очков, заметные даже с последнего ряда, и ему на секунду кажется, что и сама преподаватель уже давно погрузилась в сон, и только тело на автомате совершает заученные движения, поэтому, когда Попов заходит в аудиторию, осторожно прикрывая за собой дверь, она даже головы в его сторону не поворачивает. А Антон — да, даже отвлекается от головной боли, взглядом прирастая к бледному лицу. Попов садится перед ним, не доставая тетради, съезжает по скамье вниз, так, что Антон еле видит его макушку. Скучно. Антон перевешивается через парту и касается острого плеча: — Ты в порядке? Попов поворачивается к нему, хмуря брови: — Что? — на нем лица нет. Антону начинает казаться, что зря он вообще полез со своим вопросом.  — Ты в порядке? — повторяет Антон.  — Ага, — Попов отворачивается, и Антону ничего не остается, кроме как снова нормально сесть и уткнуться взглядом в исписанную тетрадь.  — Чего это ты вдруг? — у Димы глаза заспанные. Он едва заметно кивает на ряд перед ними и взглядом спрашивает, дескать, что ты к нему прицепился. А Антон и не знает, что ответить. Реально, что это он вдруг прицепился.  Голова начинает сильнее болеть, и он только кривит губы, передергивая плечами. Нет у него ответа, лишь звонкое и необъяснимое «интересно», за которое он хочет одновременно и уцепиться руками, потянув на себя, и придержать в стороне, на крючке, чтобы разбавить свое существование — а это именно существование — в этих угрюмых стенах. Попов к нему оборачивается к концу пары. Неожиданно и довольно резко, так, что Антон на секунду теряется, так как все это время рассматривал косичку, а теперь сталкивается с парой голубых глаз, в глубине которых Антон замечает необъяснимое сочувствие.  На стол перед ним кладут блок с обезболом, и Антон окончательно теряется. — Это что? — говорит он, как еблан, ей богу. Хочется постучать себе по голове, хотя та и без этого настрадалась, но Попов только поджимает тонкие губы: — Таблетки. Выпей, если голова раскалывается. Антон хмурится и уже было открывает рот, чтобы спросить, как он узнал, но звонок разрезает тишину аудитории, и Попов, схватив рюкзак, сбегает по ступенькам вниз к двери, не оставляя Антону и шанса, и скрывается за дверью.  — У тебя болит голова? — Дима берет со стола таблетки и крутит в руках.  — Болит, — подтверждает Антон.  — А когда ты ему успел сказать? А он и не говорил. Осознание передергивает, и Антон закусывает губу, пожимая плечами.  Не говорил он никому, что у него болит голова, и то, как этот чудак догадался — легче ситуацию не делает, потому что интереса к его загадочной фигуре Антон испытывает все больше. Странный. До зудящего под ребрами странный человек.  Антон забирает у Димы таблетки и, подхватив рюкзак, идет к выходу. Может, Антон — открытая книга, и у него на лице написано «умираю от головной боли», может, он сам не заметил, как сказал это во время лекции. Чисто теоретически, расстояние между их рядами было минимальным, и если Арсений не глухой — а он, определенно, не глухой — то мог бы и расслышать. Единственное, Антон уверен, что не говорил он ничего, предпочитая мужественно страдать в одиночестве и надеяться, что оно само сейчас пройдет. — Говорю тебе, — Дима догоняет его у кулера, — странный этот Арсений.  Антон скашивает на него глаза, запивая таблетку. Он и сам понял, что странный. Дима изучает его долгим внимательным взглядом, дожидаясь. Между бровей у него залегает глубокая складочка, словно тот пытается скопировать «Мыслителя» Родена, задумчивой позы, разве что, не хватает. — А че странный-то? — спрашивает Антон. Дима оглядывает полупустой коридор, но после звонка с пары тут практически никого нет, не считая девчонки, сидящей на подоконнике напротив двери на лестницы, и вряд ли та что-то услышит. — Короче, — Дима приходит к выводу, что лишних ушей поблизости нет, поэтому бросает свой рюкзак у батареи и облокачивается на стену, взглядом впериваясь в пластмассовый стаканчик в руках Антона. — Помнишь, у нас как-то летом была тусовка за городом? — Это после первого курса? — уточняет Антон. — Да, когда языкоз сдали и на радостях решили набухаться, — подтверждает Дима. — Я там как раз с Арсением и познакомился, историки тоже свой персональный круг ада сдали и к нам присоединились. С их потоком сильно дешевле выходило. Так Арсений сначала все крутился на танцполе, всех девчонок перетянул. Это ладно, бог с ним, есть на что клевать — так-то на лицо красавчик, только косичка эта… Не суть. Но в один момент я за него взглядом зацепился, а его всего перекосило. — В смысле? — не понимает Антон, хотя, по его ощущениям, сегодня он стал свидетелем чего-то похожего. — Да он танцевал, вертелся, а потом вдруг застыл, побледнел. Я тогда проследил за его взглядом, но, Тох, там не было вообще ничего. Стена. — Может, он под чем-то был? — Не, — Дима качает головой. — Я такое за ним пару раз уже замечал — на общих текучках, мероприятиях, тусах. Он так меняется, словно… — Позов чешет бритую макушку. — Как будто у него раздвоение личности.  — Может, так и есть, — соглашается Антон, тем более у них в универе за историками как-то сам собой закрепился флер мутных студентиков, которые, натянув брюки чуть не до подмышек, сквозь толстые стекла очков вчитываются в «Государя» Макиавелли. Может, еще потому Попов так выбивается, что на ботаника совсем не походит. Чудной — да.  — Так это еще не все. — А еще что-то есть? — Шаст, ну биполяркой меня не сильно удивишь. Тут, — он взмахивает рукой, подразумевая институт, — у кого угодно крыша поедет, но я во время той тусовки на кухню пошел воды попить, а он прицепился. Говорил такой, мол, отцу позвони, неделю уже болеет, а ты не пишешь даже, а я и знать не знал, что он заболел. Он же ничего не рассказывает, видите ли, считает это неважной информацией. Признался, только когда я допытываться начал, что вирус подцепил. — И реально болел? — удивляется Антон. — А этот откуда узнал? Дима разводит руками: — А я и не ебу. Я у него потом уже пытался узнать, но тот только отмахнулся, типа ему так под алкоголем показалось. Антон выкидывает стаканчик в мусорку и садится на подоконник, вытягивая длинные ноги и задумчиво чеша подбородок. Внутри него все разрывается от одного большого и объемного «интересно», но внешне он старается этого не показывать, выдавливая из себя короткое: — Подозрительно.  — Да, есть такое, — Позов рядом только хмыкает. — Ладно, не забываем о главном: впереди французский.   

⊹──⊱✠⊰──⊹

  Комната в общежитии встречает его унылыми ободранными стенами, даже плакат с Криштиану никак не спасает ситуацию — Антон все равно цепляется взглядом за оторванный кусок обоев у самого изголовья кровати. Он нажимает кнопку на стареньком, пожелтевшем от времени, чайнике, бросает в чашку пакетик чая, отмечая, что нужно купить новую пачку, и ложится на кровать.  В соцсетях страничка Арсения Попова находится почти сразу же, таковых в Москве оказывается совсем немного, и вот Антон уже вглядывается в улыбающееся лицо на аватарке. Первое, что он выцепляет — глаза. Яркие, голубые и до невозможности счастливые. Антон смотрит в экран и вспоминает взгляд, которым Попов наградил его в аудитории — настороженный. Антон совсем не помнит цвета его глаз, но тут, на фотографии, тот сразу же заметен — голубой.  Красиво, что сказать.  Антон с интересом просматривает фотографии, и Попов везде кажется ему разным, но до безобразия счастливым, словно жажда жизни в нем ни на секунду не иссякает, а только прибавляется в геометрической прогрессии. Антон узнает, что Попов не один раз был во Франции, стоял на берегу Ла-Манша, закутавшись в ярко-красный шарф по самый нос и подставляя лицо соленому ветру; что ходил на танцы, записывая видео с каменной набережной в Петербурге; что видел Пизанскую башню, стоял, «уперевшись» ладонями в ее силуэт; участвовал в камерных квизах и брал уроки игры в шахматы. На Антона везде смотрят смеющиеся глаза, и в груди громовым предупреждением разражается диссонанс — сегодня он словно увидел другую сторону. Антону эта сторона не нравится, она тяжелая и печальная, но, в то же время, до боли правдивая, и ему со своим любопытством хочется засунуть в эту загадку нос. Он перелистывает фотографии до конца, просматривает плейлист и сохраненные видео и приходит к выводу, что совершенно не понимает, какой он, Арсений Попов.  Нажать на кнопку «добавить в друзья» хочется, и Антон долго гипнотизирует ее взглядом, пролистывая профиль взад-вперед, словно это как-то подскажет, но Арсений этим днем решает, видимо, его совсем уничтожить.  Пришедшее уведомление сообщает, что «Арсений Попов хочет добавить вас в друзья», и Антон минуту смотрит в экран, боясь вообще куда-то нажать. Он точно не оставлял лайков под фотографиями, да и вообще никак не обозначил своего присутствия на страничке. Антон в этом уверен даже не на сто процентов, а на тысячу, и это всезнание Попова его пугает до чертиков.  Он выключает телефон и откладывает его в сторону экраном вниз, уставляясь в потолок над собой. Отвалившееся пятно штукатурки над головой послужило бы прекрасной иллюстрацией для теста Роршаха. Что он видит: бабочку, слона, уродливого великана? Антон ничего не видит, кроме стоящего перед глазами лица, бледного и испуганного. Он прижимает пальцы к векам. Голова уже не болит, только где-то в затылке остается фантомный след.  — Боже, блять, — шепчет Антон. Ну почему его вообще торкает какой-то непонятный чувак с поточки. Непонятный. Вот тебе и ответ, тут же подсказывает сознание: все непонятное хочется сразу же разложить по полочкам в алфавитном порядке, чтобы понимать.  Он снова нащупывает телефон. Уведомление никуда не пропадает, и Антон смотрит на это тревожное «в сети» напротив аватарки.  Палец падает на «подтвердить», и Антон выдыхает. Какая же ерунда на пустом месте. Сам себе надумал что-то.  Он садится на кровати и смотрит на стопку учебников на столе — пора занять голову чем-то полезным.  

⊹──⊱✠⊰──⊹

  — Так и сказала? — Антон отставляет в сторону чашку с терпким чаем, скорее напоминающим чифирь, и вглядывается в лицо Димы — поникшее и задумчивое.  Дима таким редко бывает, Антон на пальцах может пересчитать, когда тот не натягивал маску пофигизма. — Так и сказала.  — Это ничего не значит, — хмурится Антон. — Девчонки, они такие: сегодня «подумаю», а завтра уже мысленно за тебя замуж вышла.  — Ее «подумаю» может означать «не придумала как тебя отшить, может, сам догадаешься», — Дима встает с места  и вытаскивает из тумбочки у кровати конфету в яркой обертке. — Хотя, Катя… Она не такая. Не жестокая.  Антон на эту любовную эпопею смотреть не может. Точнее, не так: по его мнению, никакой эпопеи нет, а Дима разводит драму на пустом месте. Он вокруг Кати с гуманитарного ходит кругами почти год, и не было ни малейшего знака, что той его присутствие неприятно. Антон уверен, что если бы Поз ей был безразличен, и, уж тем более, противен, то Катя не стала бы вводить его в заблуждение. — Она это просто ради приличия сказала, — настаивает Антон. — Нельзя сразу соглашаться, у девчонок так не принято. — Что за ерунда, кто это придумал! — Дима ложится на кровать и взмахивает руками. Антон, не сдержавшись, прыскает в кулак.  — Это устоявшиеся правила.  — В жопу такие правила, — ворчит Дима. — Не правила, а мука. Невыносимо! Антон посмеивается: — А сказала, когда ответ даст? Поз открывает глаза и поворачивается к нему. Его взгляд становится чуть спокойнее, не то что пару минут назад, когда он влетел в комнату, открыв дверь с ноги так, что та со всей силы ударилась о стену металлической ручкой, и, бросив рюкзак в коридоре,  посмотрел на Антона  раненым зверем.  — Не сказала, — зачем-то он переходит на шепот. Антон поднимается с места и подходит к окну. Их построенное в семидесятые общежитие окнами глядит на церковь, и сквозь почерневшие от грязи стекла едва различимо голубое октябрьское небо. Антон зачем-то делает пометку в голове, что, возможно, это последний солнечный день в году, а дальше город накроет кромешная серость и холодные дожди.  — Это время мне уже кажется вечностью, — задумчиво говорит Дима. В их комнате пахнет тревогой. Антон терпеть не может ее запах, отдающий горечью на языке. Тревога искрит на кончиках пальцев и застревает комом в легких так, что каждый вздох дается с трудом. Он открывает фрамугу, и прохладный осенний ветер касается щек, пробираясь за шиворот толстовки. — А контру как написал? — спрашивает Антон, вытаскивая из кармана пачку Мальборо с кнопкой и присаживаясь на неудобный подоконник.  — Надеюсь, на трояк.  Антон делает затяжку и широко улыбается: — Как всегда пять получишь, козел.  — В этот раз — точно нет. — Ага, поверил, — сигарета на языке приятно горчит. Антон чувствует, как сквозняк заплетается в отросшие кудри на затылке. Он упирается взглядом в линолеум, который идет по швам, и тут же замечает у ножки кровати маленький шарик.   Антон поднимает его, ощущая, как стекло холодит ладонь. — Твой?  Дима поворачивает голову в его сторону. — Это что? — Шарик. Под кроватью был. — Не. Не мой, — Дима отворачивается, снова взглядом прирастая к телефону. — Положи обратно, там он нам не мешал.