The preamble

      Они знакомы большую часть своей жизни, ещё с размыто-светлого детства. Серёжа Градский точно знает, что светлая макушка Тараса Обухова есть почти на каждой фотографии с его дней рождений. Кроме разве что шестнадцатого, тогда они оба сидели под домашним арестом наказанные. Отец тогда Градскому не спустил с рук взятую без спроса машину. Может, и спустил бы, если Серёжа не въехал прямиком в чужой забор, увлекшись спором с Тарасом по поводу музыки. Косячили они с завидной регулярностью, значительным размахом и обязательно вместе…       Скорее всего, началось всё с их отцов, которые вместе основали и с нуля вывели в топы архитектурное бюро «Стиллард». Конкуренты ломали голову, опускали руки и не знали, что делать с тандемом Градского и Обухова, который бил всевозможные рекорды в отрасли. Компания переросла в холдинг, а у отцов-основателей вовсю подрастали сыновья, ничем не уступающие и буквально выращенные в предпринимательской среде. И Сергей, и Тарас понимали — у них в любом случае много общего, хотят они этого или нет. Две стороны одной медали. Иногда казалось, что и жизнь у них одна на двоих, настолько всё похожим было. Одни и те же люди вокруг, тот же статус наследников компании, общие интересы и одинаковые взгляды на жизнь. И два непростительно разных и взрывных характера, благодаря которым ни тихо, ни скучно парням не было. Вот только, как бы они ни ссорились, всё равно всё возвращалось на круги своя, как намагниченное. Судьба, что ли. Иногда хотелось Серёже покоя, спокойно засесть за учебники или посмотреть закрытые отцовские проекты, но на горизонте появлялся Тарас, обворожительно улыбающийся и подкидывающий очередную гениальную авантюру. Градский сопротивлялся, сколько получалось, но потом всё равно поддавался тлетворному влиянию. Избавиться от Обухова было невозможно, тем более что в итоге все их похождения отпечатывались в памяти яркими воспоминаниями, и причин жалеть о содеянном не было. Вообще, почему-то все лучшие воспоминания Серёжи, не связанные с семьёй, почему-то оказывались сопряжены с Тарасом. Словно в жизни без него не было ничего такого, что могло бы Градскому хоть сколько-то запомниться. Жалко, Обухова так просто не вывести из-под кожи. Серёже это хуже любой ветрянки.              Они сидят под знойным пеклом лета, которое хотело сморить жарой всё Подмосковье. В элитном посёлке меряются всем, чем только можно, даже бассейнами, поэтому у Градских он больший и шикарный. На надувном розовом матрасе, который медленно курсировал по бассейну, вальяжно на спине лежит Серёжа, заложив обе руки за голову и свесив одну ногу в воду. Повинуясь едва уловимому желанию, Градский переворачивается на живот и смотрит на Обухова. Тарас, белый то ли от природной аристократичной бледности, то ли от ста слоев солнцезащитного крема, лежит на дизайнерском шезлонге под объёмным зонтом. Потому что стоит ему провести под солнцем миллисекунду, так по его плечам и щекам рассыпается горсть веснушек. Обухова они бесят, хотя Серёжа этого и не понимает — а че, прикольные же, и здесь, и там, как беспорядочная карта неба звёздного. Ещё и делает вид, что в телефоне залипает, хотя Градский пялится уже несколько минут, а Тарас ни одного свайпа или нажатия не сделал. Знает, зараза, что Серёжа на него смотрит и с какими дурными мыслями в голове. Хотя думать эти самые дурные мысли в такую жару Градскому реально лень, поэтому он предпочитает просто разглядывать худощавое тело Обухова, растянувшегося в теньке. На Тараса буквально нельзя смотреть без солнечных очков: он чертовски горячий блондин с глазами цвета промёрзших горных вершин, широкой лучистой улыбкой и по-гречески точёным прямым носом. Поэтому у Серёжи много солнечных очков. Астрономическое количество дорогих солнечных очков. Помешательство и золотая премиальная карта в «Ray-Ban». Это ведь уже не признак статуса, а жизненно необходимое противоядие.       Градскому надоедает зависать на надувном матрасе в середине бассейна, так непростительно далеко и скучно без Тараса, поэтому он медленно соскальзывает в воду с характерным бульканьем. Здесь, вдали от солнца, под кристально чистой толщей тёплой воды как будто бы дышится легче. Как только воздух в лёгких заканчивается, Серёжа высовывается и подплывает к бортику бассейна, кладя на него костлявые локти. Обухов кидает мимолётный взгляд и кладёт ногу на ногу с тихим шелестом шорт. Греческое, блин, произведение искусства, прекрасно осведомлённое о том, что оно — шедевр. Градский едва слышно фырчит и, подтянувшись на локтях, выбирается на сушу, как н-ное количество миллионов лет назад первые рыбы. Не эволюционируй они тогда, сейчас бы ни Серёже, ни Тарасу не нужно было бы спасаться от жуткой жары. Градский беспардонно подходит ближе, будто к столику, где их вещи разбросались в хаотичном порядке, и начинает беспардонно отряхиваться от воды. В основном, специально брызгая на Обухова. — Да блин, Серёг, съебись, — Тарас морщится и пытается закрыться от брызг. Экран телефона покрывается объёмными каплями воды. Серёжа показывает средний палец и вытирается полотенцем, стараясь совершенно не замечать, как Обухов буравит его взглядом. Внутри, конечно, нравится. Градский буквально слышит, как друг сглатывает, пока сам он медленно ведёт уже влажным полотенцем по рёбрам. С коротко стриженных волос вода стекает по тонкой шее, задерживается на ключицах, собираясь там, а потом сбегает по животу вниз и капает на плитку. Под русский рэп с трудно вычленяемыми словами это наверняка выглядит как эксклюзивное и дорогое порно в хорошем разрешении. Тарас даже телефон из рук выпускает и только от звука падения приходит в себя, натягивая маску непроходимого засранца: — Го пиццу закажем? «И пусть её доставит киллер, потому что я так больше не могу» — против воли проскакивает у Серёжи в голове. Как там в песне пелось? «The dog days are over, the dog days are done»? Хочется верить, что когда-нибудь это закончится или хотя бы обретёт мало-мальскую определённость для Градского, зависшего где-то между пропастью и Обуховым. Не чтобы он жаловался, но уплывающая из-под ног земля от одного только пронзительного взгляда серых глаз была чем-то чересчур странным для рационального Серёжи. Он не любил идти на поводу у чувств и загонял их в самый тёмный уголок. Градский берёт с низенького столика свои солнечные очки и цепляет их в стоячем режиме на макушку, чтобы не мешали лицезреть Тараса. — Ага. Только не твою извращенскую. — Есть много больше извращений, которые хуже пиццы с ананасами, Серёженька. Подрастёшь — расскажу.       Сейчас им по девятнадцать, и у них миллион локальных шуток разной степени ехидства и подколов только для двоих, чересчур крепкие объятия и блестящая идея поехать в Амстердам вдвоём, чтобы накуриться травки и повеселиться без родительского надзора.       Сейчас им по девятнадцать, и они ещё не знают, что спустя десяток лет будут травиться жгучей ненавистью, а ещё только и ждать случая вцепиться друг другу в глотки.