Monolog Gamleta

— Это был какой-то забытый монолог Гамлета, да?

      Тарас меряет его презрительным взглядом, и ещё выше вздрагивает нос, расправляя плечи шире. Градский думает, что из-за хреновых софитов, бьющих прямо в лицо, не видно и половины этого пафоса, которого хочется выбить не то что рапирой, а кулаком по лицу. Серёжа делает несколько шагов и задирает свободную руку, бросая в зал очередную реплику, но глаз с Обухова не сводит. А тот как в своей шкуре в этом костюме, устаревшем несколько веков назад, и с блестящей бутафорской рапирой. Конечно, кто ещё мог бы сыграть принца датского? Даже под дулом пистолета Градский не признается, что Тарасу очень идёт роль Гамлета. Особенно, когда со сцены он вещает по тексту, а не как на репетициях шутки ради со своим фирменным: «Мать моя женщина, отец мой мужчина, Йорик, как ты, старина?».       Последний пятый акт пьесы, который должен поставить финишную точку в сюжете, выматывает боем. И Серёжа, и Тарас уже умотались, нанося и парируя удары, притом бегая по сцене. Они фехтуют определённо хреново, но у них всего-то школьное представление по Шекспиру, а не соревнования по фехтованию. Тем не менее чёткий ритм парни всё же соблюдают, отчего создаётся впечатление незатейливой игры. Через толстый камзол ещё и хрен попадёшь в пакетик с искусственной кровью, но Градский первый, согласно порядку, поражает Тараса. Тот картинно якобы теряет равновесие, отшатываясь, и замирает под тишину в зрительном зале. Роковая рокировка рапир происходит с алмазной точностью, теперь уже Обухов переходит в активное нападение, оттесняя Серёжу на другой конец сцены. Градский всё же поддаётся пластичности идущего в атаку Тараса и пропускает удар прямиком в район плеча. Рубашка окропляется краской. Серёжа падает на спину, легонько смягчая своё падение, и томно прикрывает глаза, будто яд уже начал действовать. С другого края замертво падает королева, за отравление которой так рвётся мстить Обухов. — Ты умерщвлен, и нет тебе спасенья. Всей жизни у тебя на полчаса… — в голове Градского слова перемешиваются, но память сама подбрасывает верный порядок. Замерший над ним Тарас, нагнувшийся выслушать последние слова своего оппонента, концентрации только убавляет, и Градский сглатывает, прежде чем продолжить реплику. Гамлет, павший на колени около умирающего Лаэрта, был их экспромтом в шутку, придуманным на одной из репетиций, и который вошёл в итоговый сценарий. Одна рука Обухова совершенно не по сюжету лежит на колене Серёжи, а вторая сжимает якобы отравленную рапиру. Когда Градский договаривает свою реплику и Тарас подрывается мстить королю, он благодарит всех богов за окончание этой провокационной пытки. Серёжа чувствует затылком холодные доски пола и пялится в бок, хотя из такой позы видны лишь чужие ноги. Вот навзничь падает король, и Градский вновь подаёт голос. — Ну, благородный Гамлет, а теперь… Обухов, делающий вид, что взвинчен до предела в той же степени, в какой подавлен произошедшим, появляется в зоне видимости Серёжи. Более того, он вновь опускается рядом, подгребая голову Градского на свои колени. Это в сценарии не планировалось уж точно, и за такой экспромт Серёже лишь охота прибыть Тараса прям сейчас. Жаль, очень жаль, что Лаэрт Гамлета не придушил! Вместо этого Градский лишь выдаёт сквозь зубы: — Прощу тебе я кровь свою с отцовой. Ты ж мне — свою! Серёже всё равно, он умер. Умер, конечно, не буквально, лишь сыграл смерть неосторожного и мстительного брата погибшей Офелии и закрыл глаза. Сыграть труп не так уж и просто, когда сердце выбивает трехтактные ритмы и рвётся из груди вплоть до того момента, как Обухов бережно откладывает чужую голову обратно на холодный пол. Резкий контраст не возвращает события в понятное русло, и Градский уже не слышит ничего: ни прощальных фраз Гамлета, ни звука упавшего рядышком Тараса, ни английских послов, ни похоронного марша. Приходит в себя, что от дрёмы отходит, Серёжа только потому, что Обухов тычет его рукой в бок и зовёт на поклон. Взмыленные и уставшие подростки срывают куш из сдержанных и почему-то пафосных аплодисментов, которые смешиваются со сказанным вполголоса «стоило ли из-за этого брать выходной?». Градский находит Петю, который плотно документировал каждую секунду представления на телефон для Жанны Ивановны, и машет в его сторону, а потом и вовсе посылает воздушный поцелуй камере. Серёжа знает, что, просматривая этот момент, мама точно улыбнётся одной из тех искренних улыбок, которую редко доверяет даже собственной семье. Обуховых старших он в зале не видит, поэтому замечает, как едва неуловимо смурнеет лицо самого Тараса. Тот тщательно пытается широко улыбаться и махать всему залу, только вот Градского не проведёшь. Их родители в один голос, почти одними и теми же словами сказали, что попробуют вырваться с работы и заскочить на пару часов. Серёжа уже привык, что отец сидит в плотном плену работы и даже бросил осуждать такой образ жизни, а вот Тарас не очень. Обухов же привык получать всё и вспыльчиво раздражался, когда обламывался по полной.       Когда за кулисами они остаются одни, никакой недосказанности меж ними не висит. Было и было — их общий девиз для всех их поступков, которые выходят за дружеские рамки. Градский, монотонно стирая грим с лица, всё же невольно мыслями возвращается к произошедшему на сцене, растирая лицо до красноты. Не только Лаэрт и Гамлет друг друга убили сегодня. Впрочем, было и было. — Я так понимаю, твой батя сей перфоманс пропустил? — вскользь заводит диалог Серёжа. — Блин, Серёг, ты остался в прошлом с таким словарным запасом? — вместо ответа Тарас лишь открыто ехидствует, продолжая стирать со своего лица остатки грима. — Если ты ещё скажешь что-то типа «конфуз», я найду яд и настоящую рапиру. Градский усмехается и сбрасывает с плеч рубашку, перепачканную искусственной кровью, больше похожей на красную краску. Он прекрасно понимает чувства Обухова, ведь предпочтение работы собственным сыновьям — общее кредо их отцов. Серёжа выпрямляется и делает несколько шагов к Тарасу, замирая около него. А заодно и наклоняется, заговорщически понизив голос до бархатного шёпота: — Кон-фуз.