1. Жатва.

Редкие пшеничные колосья, утопающие в высокой выгоревшей траве, шелестя меж друг другом, гнутся под порывами ветра. Обдуваемые тёплыми потоками, они маятниками качаются из стороны в сторону, кренятся к земле и в какой-то момент даже достают до тёмной макушки, щекоча кожу, однако в конечном счёте всё равно выпрямляются. Тянутся пушистыми верхушками к небу, точно выстроившиеся ровно батальоны миротворцев, и всё необъятное, по-тоскливому сероватое поле, как по приказу комбата, стихает. Правда, ненадолго. Уже спустя пару секунд Минхо слышит, как отдалённо вновь начинают стрекотать цикады. Слышит глуховатое жужжание оседающего на розовом клевере шмеля и видит, как ещё один ему подобный перелетает над высокими стеблями сорняков к бледному пятну выросшего на кочке жёлтого донника. Трёхпалая листва омывается кровом солнца. Впитывает такие редкие в последний месяц лучи, и поле её примеру, разумеется, следует. Чуть вскидывая подбородок, Минхо жмурится. Смотрит через щелочки глаз на возвышающиеся над ним кустарники, вглядывается в тускловатую траву, и в затуманенном сознании тает короткое «красиво». Действительно красиво, если не задумываться, где именно это брошенное давними годами поле находится. Да и в целом, откровенно говоря, если совсем ни над чем не думать, жить становится чуточку легче. Проще, что ли, и, наверное, поэтому, вместо того, чтобы заняться запланированными делами, Минхо проторчал среди колющих сквозь штаны сорняков около трёх часов. Жалеть должен. Всё-таки хороший день упустил, но внутри почему-то ничего не отзывается. Следующим утром пожалеет. Точно упрекнёт себя в нелепой слабости, а пока найти бы силы встать, иначе уверен, что удручающие три часа превратятся в четыре. Вот только трава позади шуршит. Мнётся под чьими-то тяжёлыми шагами, и Минхо, опознавая их обладателя, даже не оборачиваясь, внутренне облегчённо выдыхает. Ближайшие пятнадцать минут, на его счастье, вставать всё же не придётся. — Думала, ты пошёл к кладбищу, — раздаётся сонный голос сверху, и рядом с Минхо первым делом приземляется потрёпанная охотничья сумка. Длинный ремешок отрывался на его памяти два раза и в последний пришивался им же. По всей видимости, надёжно, раз спустя год по-прежнему служил исправно. — Так и хотел, — отвечает Минхо и чуть поворачивает голову к усаживающейся рядом девушке. Рассматривает её так, будто за те сутки, пока они не виделись, что-то могло измениться, но из отличий, пожалуй, только нерасчёсанные волосы, — Не дошёл. Мейли невесело усмехается. Вытягивая из сумки завёрнутые в плёнку бутерброды с тонкими ломтиками сыра, передаёт один Минхо и ещё такой же забирает себе. Ли, аппетита пусть и не чувствует, принимается лениво жевать. С самого утра в желудке не было и крошки, а время, судя по положению солнца, уже далеко не обеденное. — Значит, завтра вместе сходим. На уверенное заявление остаётся только кивнуть. Минхо, на самом деле, подруге почти завидует. Ей в последний день удалось выспаться. Наверное, так, что даже если этой ночью долго не сможет уснуть, всё равно проснётся завтрашним утром бодрой, а ему вот такого явно не светит. Не в новинку, конечно, но приятного мало. Откусывая совсем немного от подсохшего хлеба, Лао подтягивает одно колено к себе и задумчиво смолкает. Размышляет над чем-то своим, вероятно, подумывая, как провести остаток подходящего к концу дня, а Минхо пальцами сдвигает сырную полоску, не способную покрыть мякоть полностью, к противоположному краю. Снова кусает пустой хлеб, кажущийся абсолютно безвкусным, и так они молчат минут пять, пока не разделываются с бутербродами окончательно. Мейли, видимо, уставая от шумного стрекота цикад, что-то вспоминает и коротко мычит. — Ты так и не ответил на прошлые письма Хёнджина? — видя отрицательный моток головой, она лезет в сумку. Бутыль, выглядывающая из неё через пару секунд, тут же передаётся в чужие руки, — Тогда дай мне знать, когда закрыть уши. Не очень хочу снова выслушивать жалостливые тирады Момо о том, как сильно мистер крутой стилист ждёт от тебя хоть одной весточки. Минхо хмурится. Зубы от ледяной воды простреливает, и его хватает всего на несколько глотков, чтобы после передать бутылку обратно. Мейли, очевидно, привыкшая разводить в собственном доме дубак, отпивает добрую треть без каких-либо проблем. — Думаю, у этого мистера крутого хватает капитолийских забот, чтобы не убиваться по оборванцу с обнищалого дистрикта. Попытка в шутку выходит паршивой. Впрочем, Минхо предпочитает думать, что просто день такой. Сегодня, как ни шути, а поганое чувство тревоги не пройдёт до самого утра. Да и утром останется, но тогда уже его придётся всеми силами подавлять. Перед телекамерами показываться победителю с неблагодарным постным лицом — тон дурной. — Мне его почти жаль, — внезапно произносит Мейли, пока вновь прячет остатки воды в сумку, — Четвёртый год пытается с тобой подружиться, а ты ему все надежды обламываешь. — Считаешь, что с кем-то, кто, в отличие от нас, ежедневно питается тушёным филе и свежими морепродуктами, можно по-настоящему дружить? На вырвавшийся чересчур язвительный вопрос подруга лишь спокойно жмёт плечами. Смотрит на блёклые ростки пурпурного клевера, проросшего близ них, не думая, один срывает и в мгновение прячет маленький цветок на языке. Минхо от протянутого второго отказывается. Сжевал уже несколько, когда только пришёл. — Сытый голодного не разумеет, но веришь или нет, а в год твоих игр я не сошла с ума отчасти благодаря Момо, — всё-таки отвечает Мейли, с удовольствием выдыхая, когда едва ощутимый сладкий привкус оседает на рецепторах, — Та тётка, которая была эскортом до неё, всегда смотрела на меня и других трибутов, как на дворняг вшивых, и фыркала при любом удобном случае. Момо — наоборот. Даже булки мне таскала, пока я наблюдала за тобой на арене. В этом Минхо не согласиться не может. Ему три Жатвы подряд практически из первых рядов доводилось наблюдать за тем, как брезгливо тянулась чужая рука внутрь шаров с именами. И пусть прошло шесть лет, он всё ещё в деталях помнит, как презрительно изгибались извечно подкрашенные кислотными цветами губы, стоило произнести пожелания удачи выбранным трибутам. Возможно, Девятый дистрикт действительно был женщине настолько противен, что спустя три года после победы Мейли ей удалось добиться перевода в Пятый, более богатый и успешный. А может, её в целом от своей работы, связанной с пресной картиной царящей бедности, выворачивало до подёргивающегося века. Этого уж никто не знает, однако факт остаётся фактом: пришедшая на смену совсем молодая Момо оказалась на порядок доброжелательнее своей вечно недовольной коллеги. — Исключение из правил, — неуверенно бормочет Минхо, от скуки срывая покачивающуюся слева травинку, а Мейли его тихий ответ тут же подхватывает. — Или ошибка в системе. Не имеет значения. В любом случае такая дружба явно надёжнее здешней. По крайней мере, можно быть уверенным, что твой друг не сгинет завтрашним днём от холеры или истощения. Губы от режущего слух вердикта поджимаются. Минхо снова не может возразить, и в голове серым шумом транслируется всё сильнее терзающий в последние годы вопрос: станет ли он когда-то таким же? Сколько должно пройти времени, чтобы он, как и старшая, начал отдавать предпочтение редкому общению с командой из Капитолия и перестал лелеять надежду на то, что одним днём вновь сможет кому-то открыться? Вероятно, Минхо уже на пути к этому. Уже почти уподобился напарнице по несчастью, ведь всё, чего его уставший рассудок в преддверии Жатвы так невероятно желает — это не привязываться к собственным трибутам. Ни в коем случае не делать этого опять и не позволять нелепой наивности брать верх. Потому что ему хватило. И единственный способ обезопасить себя от очередной ошибки — не строить надежд. Сложно, когда за миновавшие четыре года он так от этого и не отучился. — Что хочешь на ужин? — совершенно буднично спрашивает Мейли, будто в последнюю минуту не они говорили о смертях, вытекающих вследствие пустых желудков. Пожалуй, это один из немногих плюсов бытия марионеткой в руках Капитолия. Послушным шестерёнкам, как и было обещано, безбедное существование среди господствующей нищеты всё-таки обеспечили. От голода, даже если сильно захотеть, в ящик не сыграешь. — Сегодня моя очередь готовить, — только и хмурится Минхо, на что подруга пропускает снисходительный смешок. — О, а ты сможешь взять в руки нож? — поднимаясь, она стряхивает с широких штанов землю и перекидывает почти пустую сумку через плечо, — Если до торгового дойдёшь, уже хорошо будет, так что не забивай голову. Всё равно не хочу сидеть сегодня сложа руки. И хоть признавать это неприятно, Минхо думает, что, возьмись за ужин этим вечером он, действительно ничего путного бы не вышло. Его до отвратительного слабое состояние, к сожалению, имеет слишком сильное влияние над ним, потому сломленное, спрятавшееся глубоко внутри «я», инициативу Мейли может лишь поблагодарить. Когда ему удаётся встать вслед за подругой, задеревеневшее тело уже спустя пару секунд начинает неприятно покалывать. Учитывая, сколько Минхо просидел в одной позе, то, что его мышцы всё ещё функционируют — тоже своего рода достижение, так что, стараясь не обращать на прошивающие его метафоричные иголки внимания, он вместе с Мейли пробирается через доходящую до пояса траву к окраине поля. Придя, Минхо забрался в него не так глубоко, поэтому хватает пары недолгих мгновений, чтобы стрекот порядком надоевших цикад остался позади. Отсюда до деревни победителей спокойным шагом не больше пяти минут. Мейли, ухватившись одной ладонью за ремешок сумки, вслух размышляет о том, чем им всё-таки следует набить животы за ужином, и то, что её почти не слушают, кажется, не замечает. А Минхо на почве недавно состоявшегося разговора снова ударяется в воспоминания. Он помнит, как пришёл на это поле впервые. Был конец весны, миновал почти год с его победы в играх и полгода с тура победителей, за два месяца до которого в жизни, или в том, что ею с натяжкой называлось, стало всё откровенно паршиво. Спустя очередную неделю затворничества Минхо вышел на улицу. Голова тогда от резкого притока свежего воздуха чуть не закружилась, и ему даже показалось, что позволить себе прогуляться — действительно неплохая затея, однако к торговому району он всё равно не пошёл. Что уж там. Побоялся даже к околице с халупами подобраться, и сейчас те ужасные дни вспоминаются не без бегущего по спине холодка. Минхо побрёл к противоположному концу деревни. Неспешно шёл меж двумя грядами пустых незаселённых домов, хлюпая под ногами грязью, и не заметил, как оказался на луговине. Сквозь иссохшую прошлогоднюю траву уже во всю пробивалась новая, и абсолютно так же было с раскинувшимся впереди полем. Море сорняков, мерно покачивающихся на ветру, капельки мутного золота в виде оставшихся побегов одичавшей пшеницы, а на горизонте — медленно вздымающееся за облаками солнце. Минхо не стал далеко заходить. Прошёл лишь несколько метров, утонув в укутавших поясницу стеблях, и секундами позднее вовсе осел на землю. Дальше идти всё равно не было смысла. Рано или поздно территория Девятого дистрикта заканчивается. Окольцовывается высоким, источающим электричество забором, так что смотреть там в любом случае не на что. Но чувство уединённости Минхо понравилось. Погрузившись в изобилие листвы и совсем маленьких цветков, он ощутил себя спрятанным. Словно нашёл ещё одно безопасное место, помимо дома, поэтому просидел так, подтянув к себе колени, около получаса, вот только позже оказалось, что его новое тайное укрытие не такое уж и тайное. — Раньше здесь была пашня, — отыскавшая его Мейли не напугала, ведь прежде чем подойти, изрядно прошелестела едва ли не каждым сорняком и даже выругалась себе под нос, видимо, споткнувшись о кочку, но Минхо всё равно её скорому появлению удивился, — Лет сорок назад, может, больше. Мама стала работать на ней после того, как окончила школу. Сев рядом, девушка кивком указала на чужие перепачканные ботинки, а следом протянула яблоко. Как выяснилось, прятки не затянулись из-за оставленных на подсохшей грязи следов. — Почему её забросили? — голос у Минхо от долгого молчания был охрипшим. В те дни он вообще почти не разговаривал. Не желал ни с кем контактировать, но Мейли настойчиво вваливалась к нему домой по нескольку раз за сутки. В основном, конечно, чтобы проверить, не испустил ли дух её единственный победивший трибут, и если тогда Минхо эта чрезмерная забота обременяла, сейчас он понимает, что без неё в самом деле бы долго не протянул. Девушка, упершись ладонями в почву позади себя, лениво пожала плечами. — Не знаю. У миротворцев с работниками разговор короткий. Работаешь — работай исправно, без лишних вопросов. Не работаешь — так не путайся под ногами и вовсе. Минхо только тихо хмыкнул. С того дня их встречи в путающихся меж собой сорняках стали чем-то обыденным. Если двухэтажный дом пустовал, Мейли точно знала, что найдёт своего товарища в поле, и не так важно, чем оно там в прошлом было. Потому что стало, в конечном счёте, местом, поглощающим в себя притупившуюся боль, потухшие воспоминания и отчаянные, едва слышные разговоры. — Я так часто думаю над тем, имело ли это всё смысл, — прошептал однажды Минхо, сидя бок о бок со старшей всё среди тех же молодых побегов бледно-розового клевера. Это был день, похожий на сегодняшний. День перед грядущей Жатвой, на которой Минхо впервые должен был предстать на сцене с Мейли, как второй ментор Девятого дистрикта. Сама подруга ничего не ответила. Сделала ещё один глоток ледяной воды и продолжила смотреть сквозь скопление тонких зелёных стеблей. — Вроде жив, а ни близких, ни собственного рассудка не спас. — Это удел победителей, — так же приглушённо заговорила Мейли, и её блёклый усталый голос невольно нагнал лишь больше тоски. В те годы, если Минхо правильно помнит, в шкафчиках на чужой кухне ещё не покоились пузырьки с валерианой и рецепторная бумажка местного аптекаря, — Вечное одиночество. Где-то над головами пролетела пара птиц, и ещё прежде, чем сознание успело углубиться в размышления над услышанным, с губ сорвалось разочарованное: — Раньше я думал, что всё не так серьёзно, — Минхо, в очередной раз сорвав растущую сбоку травинку, перекрутил её между пальцами, — Думал, что если победителей как минимум двое, то они есть друг у друга, а значит, и одиноко быть не может, но… — Но как видишь, нас двое. Заканчивает за него Мейли, и всё, что остаётся сделать в ответ — согласно кивнуть. Глупо вышло. Находясь на арене, Минхо каждую ночь представлял, как будет благодарен судьбе, если в конечном счёте вернётся домой. Как будет счастлив, если ему позволят выжить и снова увидеться с теми, кто дорог, однако что же в итоге? Просто перешагнув порог дома, он понял, что лучше бы не возвращался. Было ошибкой думать, что если победил, то тебя оставят в покое. Полагать, что новая жизнь будет чем-то отличаться от жизни победившей тремя годами ранее Мейли — и вовсе нелепицей. Едва разборчивый шёпот в тот день закрепил эту мысль. — Двое, — последующий конец сказанного оказался потонувшим в шелесте накренившихся от ветра колосьев, — И менее одинокими мы от этого не стали. Как бы то ни было, от своих слов Минхо не отказывается до сих пор. Заброшенной пашне пришлось выслушать много, очень много далеко не тянущих на обычный послеобеденный разговор размышлений, но даже так, пусть это и покажется странным, на ней всегда было спокойно. Темы из раза в раз становились всё мрачнее, воспоминания, которыми делились израненные души — трагичнее, однако в поле по-прежнему было до странного спокойно. О другой части дистрикта Минхо такого сказать не мог. Он с Мейли идёт по околице. Намеренно старается не смотреть куда-либо, кроме дороги, а глаза всё равно, как назло, бегут по низким покосившимся деревянным хибарам, дырявым крышам и сломанным тележкам. Минхо знает, каково это. Жил здесь до своих шестьдесят восьмых игр, а потому с безнадёгой местного быта более чем знаком. Старушка развешивает на протянутой от ветки дерева верёвке мокрую маленькую рубашку и девичье платье. Парадное и, очевидно, как и рубашка, заготовленное на завтра. Неподалёку от неё в куче мусора копается мальчик лет пяти. Он, нахмурив тёмные брови, рыщет рукой между банок, откидывает некоторые из них в сторону и вскоре вытаскивает с самого дна какую-то кривую металлическую крышку. Улыбается, старательно прикрепляя её к самостоятельно сделанной игрушке, и Минхо различает в очертаниях поделки пародию на капитолийский планолёт. Ему они, к слову, в детстве тоже нравились. По хлипким ступеням спускается из дома девушка. На вид ей около семнадцати, и она, держа в руках постиранное постельное бельё, командует что-то мальчику, а после идёт помогать старушке. Юный конструктор по указаниям, по всей видимости, старшей сестры, спешно скрывается на заднем дворе. Чуть дальше возвращаются с наполненными вёдрами две женщины. Пряди тёмных волос выпали на осунувшиеся лица, под глазами вечным рисунком залегли усталые мешки, а костлявые руки того и гляди оторвутся, пока несут волнующуюся от ходьбы воду. Большинство из взрослого населения всё ещё на работе. Смены заканчиваются не раньше семи вечера, и пока в полях не прогремит грубый, состоящий из нескольких нот сигнал, на улицах бедного, совсем убогого района тихо. Так же, как и в поле, но Минхо от тревожной тишины в мгновение становится неспокойно. Здесь по-другому. Здесь смерть подкрадывается из темноты. Скрипит половицами, входя без приглашения в халупы, и именно поэтому надолго оставаться в этой части дистрикта желание никогда не возникает. Это неправильно, но поделать ничего с собой Минхо не может. — Так баранина или свинина? — вероятно, уже во второй раз на ходу спрашивает Мейли, вынуждая оторвать взгляд от хрупкой девочки. Та сидит на примятой траве и старательно зашивает старое нежно-голубое платье. Покрасневшие подушечки пальцев изранены иголкой, а маленький нос морщится, когда остриё снова по неосторожности укалывает кожу. Минхо цепляется глазами за дорогу и, не поднимая их, бормочет тихое: — Курятина. Неуютно. Глупо, наверное, чувствовать вину за то, что твоё материальное положение на несколько ступеней выше, чем у обычного населения. И вдвойне глупо, если учитывать, что Минхо сам уроженец не из сливок местного общества. Его семья не с торгового района. Жила в достатке, разве что во снах, но на самом же деле едва сводила концы с концами. Практически тот же случай с семьей Мейли. У неё что мама, что отец — оба с другого конца дистрикта, где вся территория сплошь и рядом усеяна громадными хлебозаводами, и пусть Минхо туда забредал всего пару раз, по рассказам слышал: та часть околицы живёт не многим лучше, чем здешняя. Быть может, даже хуже. Пары дыма с рабочих цехов к тем местам всё-таки гораздо ближе. Минхо знает, что победители не должны поддаваться чувству вины. Они принесли своему дистрикту победу. Целый год благодаря им всё население осыпали зерном, маслом и сахаром, которого многие отродясь не пробовали, да и в народе их двоих знают в первую очередь не благодаря выигранным бойням, а как своих, некогда живущих совсем рядом, потому свысока, разумеется, не смотрят. И всё же Минхо дискомфортно. Он не понимает, как можно спокойно обсуждать то, что они планируют съесть на ужин, когда мимо пробегают исхудалые детишки с завывающими китами в животах, а у матерей проглядываются мертвенно впалые щёки. Не понимает, вот только своим положением всё равно пользуется. Они, наконец, выходят к торговому. И пусть этим улицам далеко даже до соседствующих с ними более богатых дистриктов, контраст, ярко демонстрирующий финансовую пропасть между слоями жителей Девятого, пробуждает чувство гложущей несправедливости, как в первый раз. Сперва хибары постепенно выпрямляются. Поломанные крыши пропадают, в то время как грунтовая дорога переходит в старую истрескавшуюся плитку, и по обе стороны от неё ровными рядами идут двухэтажные прямоугольные домики. Между ними почти нет расстояния. Первые этажи отданы под продовольственные лавки, а вторые уже заселены владельцами, и хоть цены здесь всё ещё не сравнятся с теми, что задирают в центре, у самой площади, люди с околицы закупаются на рынке, расположившемся ближе к окраине. Минхо предпочитает ходить туда же, но сегодняшним вечером им нужно свежее, качественное мясо и, как сказала Мейли, приправы. По мере того как они приближаются к площади, плитка сменяется маленькими квадратными кирпичиками. На фоне них, серых и пыльных, каменные магазины, окрашенные в потёртый ржавый, выглядят действительно дорого. Впрочем, соответствуют продаваемому товару. Переплетение нескольких широких улиц, образующих перекрёсток, выводит к большой площади. В её главе — Дом правосудия, а окольцовывают заведения, принадлежащие самым богатым семьям дистрикта. Цветочный, пекарня, лавка кисломолочных продуктов, обувной и даже небольшой бутик с одеждой. Сверкающие витрины и манящие вывески. В детстве Минхо обожал приходить сюда. Завидно было, что ничего, переливающееся под зажигающимися к темноте фонарями, не может попасть ему в руки, но и смотреть на всю торговую роскошь тоже глубоко в душе нравилось. Мечтать, что однажды хоть что-то из душащего потрёпанный кошелёк многообразия удастся купить — ещё больше. Мейли ведёт его через площадь. Громоздкую и пыльную. Сейчас на ней народу немного, лишь пара-тройка человек, но уже завтра здесь негде будет упасть и яблоку. Оттянуть вынуждающий стыть кровь момент хочется до безумия. Навсегда забыть, что значит собираться кучной толпой раз в год и отдавать из своих двух ни в чём не повинных, вот только всё, что в их силах — лишь дойти до лавки, расположившейся на самом углу. Наивно полагать, что с полномочиями каптолийских шестерёнок можно сделать больше. Они вдвоём поднимаются по нескольким кругловатым ступенькам, и перед тем, как войти вслед за старшей, Минхо неосознанно делает глубокий вдох. Он не замечает за собой этого, но повторяет маленький ритуал каждый раз, как только сюда приходит. Звенит тонкий колокольчик. — О! — сразу же восклицает сутулая женщина, выглядывая из-за прилавка. На её потрескавшихся губах расцветает приветственная улыбка, — Я уж думала, не придёте. Обычно к утру заявляетесь, а тут внезапно под самый вечер. Слабо хлопая ладонями о стойку, она заметно оживляется, и пусть выглядит донельзя замученной, голос звучит довольно бодро. Мейли улыбается ей в ответ, пока Минхо, в свою очередь, подмечает, что из клиентов сейчас, кроме них, никого. — Всё стабильно бывает только у мёртвых, — вздыхает девушка, на что тётушка Рю, как её коротко все окликали на улицах, лишь неодобрительно качает головой, — Но вообще, вина на мне. Я проспала почти целые сутки и проснулась только после обеда. Переборщила с настойкой, но, думаю, оно и к лучшему. И хоть женщина прекрасно понимает, по каким причинам долгий сон перед завтрашним днём имеет больше преимуществ, заботливо решает перевести внимание на другое. В своей привычно опекающей манере. — Вроде взрослая, уже двадцать шесть девчонке, и так неаккуратна с лекарствами. А будь это морфлинг, что тогда? Не очухалась бы и через два дня! — Будь это морфлинг, я бы ошиблась с дозой намеренно, — подшучивает Мейли, зарабатывая возмущённый, но не менее тёплый взгляд тётушки. Минхо, внимательно рассматривая ассортимент и ценники, совсем слабо усмехается. Чёрный юмор, как и вся манера общения победительницы, был чужд и непривычен многим в дистрикте. Ему поначалу тоже, но уже спустя год тяжёлой, больше похожей на обязательства дружбы, удалось привыкнуть. Что уж там привыкнуть. Многое и перенять, ведь рано или поздно до всех победителей без исключения доходит, что иначе в постоянно сжимающем в тисках стрессе не прожить. — Как скажешь, так ляжешь, — качает головой женщина и в следующее мгновение обращается уже к Минхо, — Я для вас самые лучшие тушки придержала. Боялась, что до семи не успеете, и управляющие с цехов всё разберут, а нет! Двадцать минут ещё до наплыва, так что вот, присматривайте. Она вновь улыбается, на что Минхо кое-как вынуждает себя приподнять уголки губ и тут же отводит взгляд. Мейли, не тушуясь, ретируется к предложенному мясу. — Куропатки не хуже, чем в Капитолии, — слыша одобрительный выдох, тётушка Рю по-доброму усмехается. — Ну, уж мне-то сравнивать не с чем, но мясник, принимая их утром, говорил, что увесистые в этом году пошли. Прямо на подбор все. Выбирай, какую хочешь. Решая не мешаться, Минхо отходит в сторону. Останавливается около стойки, упираясь в неё боком, и не сразу замечает в упор смотрящих на него глаз. — Подруги передавали, что видели твоего отца на околице сегодня, — чужой голос сходит на шёпот, и Минхо, сам не зная почему, придерживает дыхание. Медлит, не решаясь спросить, всего пару секунд. — И… как он там? Тётушка тяжело выдыхает. Так же прислоняется к прилавку и замком складывает на нём руки. По одному только жесту Минхо понимает: ничего нового. — Краснючий, говорят, будто в котле на блошином варили. Еле-еле до торгаша дошёл, бутыль купить, и в сторону кладбища побрёл. Видимо, к Минхёку с Лиён, — улавливая, как едва заметно в лице напротив мелькает напряжение, она торопливо подытоживает, — Но в целом вроде живой. Он ведь на прошлой неделе здесь неподалёку появлялся. С миротворцем сцепился с похмелья, так ему и прописали по первое число, что несколько дней от него потом ни слуху ни духу. А сейчас… Женщина смолкает, не находя смелости добавить, что некогда её ближайший друг снова налёг на спиртное. Ей и не надо. Одной красноречивой тишины для Минхо более чем достаточно. — У меня дома грибы оставались. Что насчёт них? — предлагает Мейли, склонившаяся над тушками, и как только получает согласное «можно», высматривает куропатку поменьше. Им на ужин с завтраком в любом случае хватит с головой. Тётушка же придвигается чуть ближе и всё тем же приглушённым тоном спрашивает: — Может, хочешь поговорить с ним? Если вдруг увижу его, могу передать… — Не надо. Всего один отказ, и его, благо, оказывается достаточно, чтобы весь дальнейший разговор на эту тему пресечь. Женщина досадно поджимает губы, но не спорит. В глубине души и сама понимает, что в этом нет смысла, ведь так, как раньше, уже никогда не будет. Однако если Минхо начал подозревать об этом, ещё когда проходил мимо вечно пустующей в их халупе родительской комнаты, то тётушка лелеяла наивные надежды до сих пор. Зря. — Вот эту завернёте нам? — как нельзя вовремя подаёт голос Мейли, развевая повисшее напряжение в воздухе, и женщина тут же спешит к указанной туше с мотком плёнки. Пока руки в перчатках аккуратно оборачивают мясо, Мейли подходит к Минхо. — Будем смаковать шампиньоны и представлять перекосившееся лицо Хёнджина. Устраивает? — спрашивает она, вытягивая из маленького кармана сумки горсть монет и принимаясь их пересчитывать. Минхо, подхватывая подкол, отвечает: — Уже чувствую, как поднимается аппетит. И только он успевает осознать, что впервые за последние двое суток искренне улыбается, как ловит на себе тот самый тётушкин взгляд. Сожалеющий, горестный, бесконечно тоскливый и необъяснимо нежный. Внутри от него всё переворачивается. Минхо знает, кого она видит на месте Мейли. Прекрасно понимает, что и вместо него её воображение по-прежнему рисует низкорослого тринадцатилетнего мальчишку, не поспевающего за высоким силуэтом впереди, из-за чего в груди лёгкие перекрывает окончательно. — Я на улице подожду, — тихо бросает он и, не давая старшей возможности что-либо сказать, стремительно покидает лавку. Короткая мелодия нервозно дёрнувшегося над дверью колокольчика остаётся где-то внутри. К моменту, когда к нему спускается Мейли, проходит, кажется, не больше трёх минут. Купленная тушка покоится на глубине охотничьей сумки, и, судя по тому, как выгнулось дно, по весу она действительно внушительна. — Тебе стоит научиться хотя бы прощаться с ней, — без всякого осуждения отмечает девушка, складывая ладони в карманы. Её глаза оббегают тускло подсвеченные витрины расположившегося напротив бутика, а после поднимаются в сторону, где вдалеке дымится частокол заводских труб. Минхо не удерживает на губах виноватого выдоха. — Не могу. Не получается. — Да ты и не пробовал, — хмыкает Мейли и вновь оказывается права. Он не пробовал, но и не знает, как начать. Пытаться в непринуждённое общение с той, что была для когда-то счастливой семьи ближайшей подругой и наблюдала за её расколом, до невозможного тяжело. Не одному ему. Разумеется, тётушка Рю наверняка так же подавлена всеми событиями прошлых лет, вот только, даже понимая это, Минхо не может ничего сделать. Страхи, поселившиеся в темноте сознания после прожитых игр, проявляются не так явно, как четыре года назад, но по-прежнему держат над ним контроль. И он не уверен, сможет ли хоть когда-нибудь от него освободиться. — Она рассказала, что видела, как днём колдунчик пробегал, — упоминание небезызвестного в дистрикте бродячего фокусника вмиг выдёргивает Минхо из поглощающих мыслей, — Через десять минут вроде как его последнее представление перед Жатвой. Сходим? — Где «шатёр» на этот раз? — бессознательно вырывается вопрос ещё прежде, чем Ли успевает его обдумать, и язык запоздало прикусывается. — Неподалёку от рынка. К началу не успеем, но всё-таки. Минхо ломается. Что-то внутри настойчиво призывает от внезапного предложения отказаться, тем более что совсем скоро начнёт темнеть и куда комфортнее будет, если они прямо сейчас пойдут к дому, но одновременно с этим заглянуть к провозглашённому народом иллюзионисту подначивает и слабо теплящееся любопытство. Он давно не посещал представлений. Возможно, даже подсознательно их избегал, но сегодня… Может ли он хотя бы на мгновение забыться и позволить себе думать, что всё вокруг нереально? — Ненадолго. В ответ тут же следует согласный кивок. — Надолго и не получится, — вытягивая из кармана ладонь, Мейли похлопывает ею по сумке, — Несчастная пташка сама себя не приготовит. Они покидают площадь, отправляясь к шатру той же дорогой, которой пришли. Будучи всё ещё на территории торгового, по пути заскакивают в ларёк с дорогими специями, закупаясь несколькими небольшими пакетиками, и после идут дальше. Когда отдалённо по громкоговорителям три раза повторяется мелодичный сигнал, оповещающий об окончании рабочего дня, Минхо с Мейли уже выходят на околицу. Сворачивая с грунтовой дороги влево, к восточной части дистрикта, они безмолвно шагают по протоптанной тропинке к виднеющемуся навесу рынка, где сейчас вовсю кипит торговля, но, не доходя до него, бредут к ряду отдельно стоящих хибар. Здесь самая окраина околицы и по совместительству расположившийся этим вечером шатёр. Ну, или, по крайней мере, то, что принято им называть. Плотная, местами зашитая кусками других материй тёмная ткань создаёт подобие купола. Удерживается подпирающими изнутри балками, а стороной, противоположной ко входу, прикрепляется к старой, по всей видимости, никем не используемой сарайке. Конструкция, по правде говоря, никогда не внушала доверия, но пока случаев обвала не было, по-настоящему придраться к ней Минхо не мог. Да и не то чтобы хотелось. Подходя к прорези, служащей занавесом входа, он с Мейли тихо, стараясь не мешать другим, проскальзывает внутрь. Полутьма, царящая в шатре, вынуждает всем телом напрячься, но и на этом ощущении сознание сосредоточиться не успевает, ведь внимание тут же приковывается к силуэту, за которым следит далеко не одна и не три пары глаз. — Запомнила? — мягко спрашивает темноволосый юноша с нежной улыбкой, и маленькая девочка, чтобы быть наравне с которой иллюзионист припал на одно колено, робко кивает, — Тогда мы убираем твою карту в середину колоды. Толпа, состоящая преимущественно из таких же совсем юных детишек и сопровождающих их старших братьев и сестёр, в предвкушении стихает, наблюдая за чужими движениями. Этот трюк не нов. Не так удивителен и был показан уже десяток раз, но захватывает, почему-то, словно впервые. Минхо, оседая на самом краю шатра рядом с уже упавшей в траву Мейли, тоже смотрит, не отводя взгляда. — А Вы видели её? — тихо шепчет мальчик из первых рядов, и пусть и пробормотал едва слышно, его слова прекрасно можно было разобрать, даже находись ты у самого входа. Не мудрено. Под куполом всё-таки скучковалось от силы человек сорок, не больше. И для дня перед Жатвой, если так подумать, подобное число удивляет. Минхо мысленно поражается, как отчаянно жители дистрикта нуждаются в иллюзии спокойствия. — Нет, иначе в чём смысл? — усмехаясь, фокусник шутливо склоняет голову вбок и тут же возвращает внимание к стоящей перед ним девочке, — Мы должны показать юной леди магию, не так ли? Оглядывая ближайшие два ряда из пяти, он намеренно понижает тон. Говорит вкрадчиво и чарующе. — Смотрите внимательнее. Пальцы ловко подхватывают лежащую на самом верху колоды карту. Удерживая её горизонтально на уровне обрамлённых длинными ресничками голубых глаз, юноша мгновение медлит, чтобы продемонстрировать девочке со всеми наблюдающими зрителями червовый туз, и уже в следующую секунду свой трюк легко завершает. Ладонь с зажатой в ней колодой проводит по воздуху точно перед тузом, и на его месте оказывается заветная четвёрка пик. Губы девочки восхищённо приоткрываются. — Твоя карта? — вновь улыбаясь, спрашивает иллюзионист, и под активные кивки малышки шатёр постепенно заполняется аплодисментами, — Точно твоя? Ты можешь проверить. Тоненькая ручка тянется к поданной четвёрке. Вертит её рубашкой взад и вперёд, лишь в очередной раз убеждаясь, что ошибки быть не может, и, как только слабая улыбка наконец трогает бледное личико, фокусник любезно приглашает девочку вернуться с маленькой, освещённой многочисленными фонариками полянки на своё место. Он плавно поднимается. Ещё раз осматривая восторженную толпу, принимается тасовать колоду, и та, разделяясь на части и юрко перепрыгивая меж пальцев, легко перенимает на себя все выжидающие очередного трюка взгляды. Долго, к слову, ждать не приходится. Иллюзионист заводит непринуждённую беседу. Периодически прохаживаясь из стороны в сторону, он, не глядя, играется с картами, о чём-то разговаривает с задающими вопросы детишками и не менее вовлечённо отвечает. Вот только Минхо в эти ответы даже не вслушивается. Он следит за движением колоды. Смотрит, как она в одно мгновение рассыпается, образуя летящую сверху вниз змейку, как случайно вытянутая карта прокручивается юлой на указательном пальце, сохраняя идеальный баланс, и как через жалкий миг в чужой ладони внезапно исчезает, появляясь лишь с лёгкой встряской кисти и оказываясь зажатой меж двумя средними фалангами. Отточенные техники безупречны. Разумеется, ни одному жителю дистрикта всё ещё не с чем сравнивать. Из развлечений последние десятки лет здесь только работающий по выходным кабак, да и тот исключительно для унылых взрослых, приходящих от безысходности пропустить стакан, на который наскребли, отказавшись от лишней бутылки молока. А детишкам, помимо школы и домашних обязанностей, других предложений и вовсе не выпадало. Поэтому увидеть юного мальчишку, в одиночку показывающего фокусы на площади, для всех было в новинку. Начинающий четырнадцатилетний иллюзионист быстро полюбился публике. Немного резковатый, но обаятельный, чаще всего он выступал в торговых районах и только потом стал появляться на околице, собирая вокруг ровесников, младших и старших. Через пролетевшие несколько месяцев его уже знал каждый. Постепенно стали вводиться более длительные представления, проходящие под отстраивающимся в разных местах дистрикта шатром, и случалось и такое, что захаживала на них даже пара миротворцев. Минхо лично видел, как двое солдат после очередного показанного трюка отсыпали в небольшую корзинку монет, благодаря которым наверняка можно было бы стабильно питаться три раза в день ещё месяц, а после, не сказав ни слова, ушли. Переставшие моргать в тот миг глаза запомнились ему надолго. Четыре года. С момента первого уличного выступления прошло четыре года, и уровень фокусов, несомненно, подрос, но втайне Минхо по-прежнему желает лишь о том, чтобы юноша забыл о связавшем их пару лет назад инциденте. Тот тем временем ещё раз перемешивает колоду. Карты накладываются друг на друга. Перекрещиваются, разделяются и переворачиваются, и продолжается это ровно до тех пор, пока в пролистываемой выровненной стопке зрители не замечают тонкую хрустящую галету. Под поднявшиеся возгласы иллюзионист вытягивает печенье и с наигранно-удивлённым «О! Прошу прощения. Ему, кажется, здесь не место» отдаёт его самому маленькому пришедшему на представление жителю дистрикта. Четырёхлетний мальчик, смущённо пролепетавший тихую благодарность, прячет неожиданный подарок в ладошках. Фокусник продолжает завораживать публику взмывающими из обеих рук картами, и Мейли, внезапно наклоняясь ближе, шепчет сомневающееся: — Думаешь, он берёт тессеры, чтобы так беспечно раздавать еду даром? Минхо бросает короткий взгляд на подругу. Снова смотрит на иллюзиониста, который, спрятав колоду, принимается показывать не менее полюбившийся трюк с гнущейся силой мысли ложкой, и почему-то подмечает на его лице залёгшие под тёмными глазами мешки. — Скорее всего, — сухо отвечает он, но Мейли, на самом деле, уже увлечена тем, как благодаря лёгкому вождению ладонью по воздуху сгибается металл. А Минхо задумывается. В действительности он, наверное, не так далёк от правды. Про прошлые года, конечно, знать не может, но кое в чём всё-таки уверен: ещё до «карьеры» уличного колдунчика, как любила называть его Мейли, парнишка брал как минимум по две дополнительные тессеры — в двенадцать и тринадцать. В этом Минхо готов поклясться, ведь сталкивался с ним едва ли не лицом к лицу. В очереди, когда сам позволял вписать своё имя ещё раз, чтобы получить дополнительный скудный паёк. Разумеется, фокусник мог бы покупать продовольствие на деньги, заработанные с представлений, но разве прибыль от них стабильная? Что-то Минхо подсказывало, что нет. — Верите ли вы в чудо? — прорывается сквозь поток мыслей одна единственная фраза, и Минхо, слыша её, мелко вздрагивает. Чужие глаза смотрят на него. Внимательно, пристально, и пусть вопрос, очевидно, обращён ко всей толпе, одновременно с этим её словно и не существует. В шатре, кроме вцепившегося изучающего взгляда, нет ничего. Никого, помимо них. Минхо чувствует себя постыдно пойманным. Мышцы напрягаются, будто он не должен здесь находиться, но уже через секунду иллюзионист переводит внимание на сидящую рядом Мейли, совсем немного по какой-то причине прищуриваясь, и возвращается к детям. Наступает время для фокуса с парящим в воздухе комком бумаги. Минхо же всё не может расслабиться. Становится душно, пульс на пару ударов подскакивает, а дышать приходится куда глубже. Это не страх. Скорее, лёгкая тревога, и её особый вкус как никогда знаком. Люди давно не пугали его до придержанного дыхания, но этот вечер, видимо, решил напомнить, что от настороженности и отстранённости ему так просто не избавиться. Он не такой, как остальные. И, к сожалению, далеко не в положительном значении фразы. По команде иллюзиониста дети, сидящие по краям рядов, приподнимают концы любезно постеленных для зрителей половиков, и под одним из таких девочка находит старую листовку-приглашение на самое первое полноценное представление. Юноша, бросая небрежное «Вряд ли она сгодится на что-то ещё», комкает бумагу в подобие шарика. Возвращается под свечение фонарей и, прикрыв глаза, ведёт одной рукой вверх. Тихие восхищённые выдохи сопровождают неспешный полёт взмывающего в воздух шара. Фокусник растягивает губы в беззвучной усмешке. Одной лишь мыслью тянет скомканную бумагу в сторону, без усилий направляя её изящными движениями ладоней, и публика с горящими взглядами за этим наблюдает. Не выдерживая, Минхо коротко касается своим плечом Мейли. Когда та обращает на него внимание, едва заметно кивает в сторону выхода, и не проходит и пары мгновений, как вдвоём они заполненный шатёр покидают. Так же незаметно, как и пришли. — Проголодался? — спрашивает Мейли, поправляя ремешок сумки и выходя на грунтовую дорогу. Наглая ложь слетает с языка непозволительно легко. — Есть немного. Аппетит, как ни странно, по-прежнему не отзывается, но вот накатившая тревога — очень даже. И следует она не только из внезапно ударивших по нему воспоминаний. Почти спрятавшееся за горизонт солнце передаёт дистрикт во владение темнеющему небу, и Минхо вынужден неосознанно ускорить шаг. Возможно, идти сегодня на представление всё-таки не стоило. Остаток дня проходит так же, как и все прошлые перед Жатвой. Мейли возится у Минхо на кухне, домучивая тушку куропатки, в перерывах помогает пройтись влажной тряпкой по двум этажам, ведь за недели их отсутствия наверняка скопится много пыли, и около половины десятого они, наконец, ужинают. Тушёное мясо с грибами, может быть, не такое высококлассное, как в Капитолии, и не приготовлено по секретам знаменитейших поваров, но Минхо почему-то оно всё равно кажется вкуснее. Они дожидаются полночи в гостиной на первом этаже. Расположившись по разным концам мягкого дивана, составляют друг другу безмолвную компанию, и, как только время переваливает к следующему роковому дню, Мейли, откладывая книгу, задаёт вопрос, который по обыкновению спрашивает вот уже пятый год подряд. — Мне остаться? Все прошлые четыре года оставалась. Ночи в преддверии жеребьёвки тяжёлые. Достаточно давящие, чтобы попросить подругу не уходить, однако на этот раз Минхо только отрицательно качает головой. Мейли, не ожидая внезапного отказа, сначала раскрывает глаза, а после недоверчиво щурится. — Точно? Справишься? — уловив короткий кивок, она протяжно выдыхает. Ждёт ещё с минуту, будто Минхо может передумать, — Хорошо. Но если что, приходи. Поднимаясь с дивана, девушка ободряюще похлопывает его по плечу и скрывается в коридоре. Меньше чем через минуту глухо хлопает входная дверь. Минхо, решая поскорее оказаться в постели, уходит на второй этаж. Выключатели, гасящие свет, остаются нетронутыми, однако в спальне вместо большой люстры продолжает гореть лишь поставленный на комоде в другом конце комнаты ночник. Падая виском на подушку, Минхо по шею укрывается одеялом и бесцельно смотрит на мерцающие за окном звёзды. Сглатывает, будто ребёнок, боящийся привидений. Он не знает, с чего вдруг решил провести ночь один. Возможно, просто слепо понадеялся на то, что в этот раз всё будет по-другому. Что если он попробует относиться к творящемуся ужасу через призму поверхностности, то, может быть, и избранных трибутов не подпустить близко всё-таки удастся. Но подсознательное понимание того, что у него не выйдет, как бы то ни было, сильнее. Минхо не хочет предполагать, чьи имена может вытянуть завтра рука Момо. Не хочет представлять, как с напускной уверенностью ему снова придётся брать на себя ответственность и в течение недели обучать двоих невинных земляков выживанию, а после долго и мучительно убеждать капитолийских толстосумов подписать спонсорские контракты. Все его желания сводятся к тому, чтобы завтра попросту не настало. Но, увы, это ещё один год и ещё одни сводящие с ума игры. Очередная ночь, в которой все дома дистрикта гаснут, и только один остаётся светиться среди всепоглощающей тьмы, забирает его с собой.

***

Минхо, не стучась, проходит в чужой дом. Ботинки на высокой шнуровке тяжело отстукивают по полу в направлении кухни, и, когда на небольшом столе размещается контейнер с оставленными вчера крылышками куропатки, в дверном проёме появляется Мейли. Заспанный, недовольный прищур проходится по младшему с ног до головы. — Блядские семь утра, Минхо, — хрипло бормочет девушка, косвенно указывая на его, очевидно, уже готовый к «празднику» вид, и лениво бредёт босиком к полке с чашками. Минхо, наблюдая за тем, как разливается холодная лимонная вода, сам не зная зачем проговаривает: — Сегодня Жатва. В ответ тут же раздаётся раздражённый смешок. — О, серьёзно? — с напускным удивлением спрашивает Мейли и, по-прежнему не оборачиваясь, собирает не доходящие до плеч волосы в небрежный хвостик у затылка, — Мне казалось, день рождения моей матери. — Нам нужно успеть на кладбище. Ты говорила, что… Не дослушивая, старшая хлопает ладонью по столешнице. Посуда звонко вздрагивает, а с чужого языка срывается короткое, но от этого не менее резкое: — Я помню. Кружки переносятся в большую столовую в давящей на обоих тишине. Минхо, замерши, тупит глаза в пол. На несколько секунд застывает, будто пародирует статую, расположенную на входе в деревню победителей, и лишь после машинально принимается раскладывать принесённую еду по тарелкам. Ретируясь в соседнюю комнату за Мейли, он находит её, уронившей голову на руки, за столом. Заранее подогретый, но уже чуть остывший завтрак ставится в паре сантиметров от чужих локтей. — Прости. Едва слышно шепчет Минхо, садясь напротив, и Мейли, не удерживая тяжёлого выдоха, поднимает взгляд. — Порядок, — подхватывая вилку, она несколько раз слабо кивает, — Я понимаю. Завтрак проходит так же тихо. Мейли, быстро опустошая тарелку, уходит собираться, а Минхо, кое-как вынуждая себя доесть крылышко, наскоро моет посуду. Когда они покидают деревню победителей, понимая, что вернутся в неё лишь через несколько недель, на часах всего восемь пятнадцать. И хоть Жатва начнётся в половину первого, Минхо знает, что оставшееся время пролетит быстро. Но, по крайней мере, они проведут его за работой, а не в тревожном ожидании раздающегося через громкоговорители сигнала. Кладбище находится в южной части дистрикта, и идти до него почти столько же, сколько до торгового района. Около огороженной низким покосившимся заборчиком территории — вручную сколоченный ящик, внутри которого несколько граблей и лопат. Всё собранное жителями околицы и всё общее. Мейли, вытягивая пару слегка заржавевших граблей, передаёт одни Минхо, и вместе они отправляются к первому захоронению. Как правило, денег на достойные похороны ни у кого нет. Тела умерших закапываются в простеньких гробах, которые и назвать-то таковыми можно с большой натяжкой, а участок земли обносится кольями и перетянутыми между ними верёвками. За порядком здесь почти не следят, но Минхо понимает. Сложно присматривать за мёртвыми, когда не в состоянии позаботиться о живых. — Как спалось? — спрашивает Мейли, пока они идут между рядов захоронений. Минхо, наконец, находя совсем новую, по сравнению с остальными, могильную плиту, перешагивает натянутую верёвку. Кан Чеён — пятнадцатилетняя девушка-трибут прошлых игр и по совместительству всё ещё кровоточащая рана его провального менторства. — Паршиво, — бормочет в ответ Минхо, сразу же принимаясь сгребать старые иссохшие листья и прочий налетевший мусор, — Голова болит. Мейли понимающе выдыхает: — А когда в такой день не болела. Никогда. И дело не столько в прерывистом, беспокойном сне, сколько в поломанном сознании. Оно разрушено. Отравлено воспоминаниями, являющимися вспышками тогда, когда не ждёшь, и восстановлению, даже сквозь утекающие года, явно не подлежит. Им суждено идти с ним бок о бок до конца, и чёрт знает, как скоро этот конец наступит. Дальше они убираются молча. Стараются ни о чём не думать, тщательно убирая загрязнённый участок, и после переходят к следующему. Восемь погибших в борьбе за жизнь подростков. У Мейли, вдобавок к тем, которых она наставляла вместе с Минхо, ещё семеро. И как бы то ни было, они до сих пор помнят всех поимённо. Приходят к их могилам исправно два раза в год, придают им относительно ухоженный вид и в сердцах проклинают Капитолий. Вслух ничего произнести не смеют, но в словах друг друга солидарны и без их огласки. По прошествии почти двух часов они заканчивают с захоронениями павших трибутов и разделяются. Минхо, стряхивая зацепившиеся за штаны листья, уходит к самому краю кладбища. Пробирается в его угол и невольно замирает, когда видит среди неубранной кучи листвы увядшие, но сорванные явно вчера полевые цветы. Маленькие рассыпавшиеся букетики из гусиного лука, зверобоя и синих колокольчиков, лежащие подле двух каменных плит, выбивают дух. Как и предполагала тётушка Рю, он был здесь. Был и даже более того, при своём-то состоянии смог не свалиться рядом. Хотя вряд ли есть разница. Живой, вечно пьяный и практически не появляющийся на глазах собственного сына, он как мёртвый, так что, есть третья могила или нет, фигурально из когда-то любящей семьи Ли остался лишь один. Прикусив изнутри щеку, Минхо принимается за дело. Принесённые цветы не трогает, сгребает в небольшие кучки только сор и грязь, а когда заканчивает, с тяжестью в груди ведёт ладонью по верхушке правого надгробия. Левое не трогает. Наверное, неправильно, что сильных чувств не испытывает, но изменить это, к сожалению или к счастью, не может. Мейли он находит у двух таких же могил, но в самом центре. Старшая, уперев потухший взгляд на одну из плит, стоит, сложив руки в карманы ветровки. Перед Жатвой её, как и в прошлые разы, придётся отдать тётушке Рю на сохранение. — Скучаешь? — глупый вопрос, перебивая шелест редкой травы, вырывается сам собой. Минхо понятия не имеет, зачем спрашивает и что хочет услышать. Но Мейли реагирует более чем спокойно. — Не знаю. Наверное, — по-прежнему не отрывая глаз от чужих высеченных на камне инициалов, она продолжает, — Когда-нибудь это должно было произойти. Возраст, да и здоровье у неё было отвратительное. Столько лет работы в поле, а под старость и в цеху, не мудрено, что так скоро окочурилась. Улавливая пренебрежение в тоне, Минхо неосознанно морщится. Понимает, что за ним кроется лишь нежелание поддаваться в этот момент эмоциям, ведь как-никак старшая потеряла последнего человека, который был ей настолько близок, собственную мать, с которой был знаком и он, и поэтому упрекает: — О мёртвых либо хорошо, либо ничего. — Кроме правды, — тут же парирует Мейли и, поднимая с земли грабли, перешагивает через верёвку, — А правда в том, что ей действительно оставалось недолго. Эпидемия, разразившаяся в тот год, тем более никого не щадила, так что я должна была быть готова к этому. На это Минхо ответить не может. Впрочем, и не нужно. Едва ли ему удастся поспорить с той, что вынудила себя относиться к постоянным смертям, как к чему-то обыденному. Наверное, пройдёт ещё несколько лет, и он заставит себя её взгляды на происходящее перенять. Пробираясь обратно к выходу, они покидают кладбище. Успевают отойти от него всего на пару метров, как доходящая до щиколоток трава практически приминается к земле от внезапно нахлынувшего сильного ветра. Раздающийся сверху шум вынуждает вскинуть головы и увидеть, как совсем низко летит в затянутом тучами небе серебристый планолёт. Зачёсывая ладонью растрепавшиеся волосы, Мейли слабо усмехается: — Пора встречать гостей. Они идут к околице не торопясь. Как могут, отдаляют себя от неизбежно нагрянувшего Капитолия, но подсознательно понимают: до начала осталось не больше часа. Номинальная свобода закончится ровно в тот момент, когда им обоим придётся ступить на отстроенную перед Домом правосудия сцену. Среди ветхих халуп, как это обычно бывает, тихо. Безлюдно и тревожно, вот только теперь к витающей в воздухе безнадёжности примешивается животный страх. Минхо знает, что творится за закрытыми ставнями. Безмолвные объятия, сжимающие до треска рёбер, гулко стучащие в грудных клетках сердца и часто даже пролитые на воротники платьев и рубашек слёзы. Чувствуя передающееся из-за стен напряжение, он ощущает, как в желудке всё перекручивается. Куропатка, съеденная на завтрак, явно хочет высвободиться, оказавшись растёкшейся на обочине грунтовой дороги, но Минхо, делая несколько глубоких вдохов и выдохов, призывает себя успокоиться. По крайней мере, настолько, насколько это вообще возможно. Когда они подходят к улицам, примыкающим к площади, на крышах уже можно заметить вооружённых массивными камерами операторов. Ещё несколько капитолийских рабочих заканчивают вывешивать флаги, пестрящие в глазах на фоне серости хмурого неба, а на специальные стойки устанавливаются большие, предназначенные для трансляции экраны. По переулкам обособленными скоплениями снуют миротворцы. Большинство из них уже выстроились на посты в готовности регулировать в скором времени прибывающих вереницами граждан. — Я догоню, — бросает Мейли, когда они выходят из тени улицы на площадь, и, на ходу стягивая с плеч ветровку, быстрым шагом направляется к мясной лавке. Тётушка Рю в день Жатвы не работает вплоть до отъезда трибутов. С разрешения владельца пережидает эти часы на втором этаже, помогая его жене подготавливать двух дочерей-близняшек, и именно поэтому Мейли заимела привычку оставлять дорогую ей вещь в техническом помещении лавки. Минхо же, лишь на секунды замедляясь, вышагивает дальше. Издалека замечает, что оперативно собранная и будто всегда стоящая здесь сцена уже полностью готова, а по серым ступеням мелкими ручейками стекает собирающаяся в лужи вода. Пара миротворцев, омыв практически каждый попадающий в объективы камер участок, отключают шланги, чтобы вместе с ними поспешно удалиться. — Минхо! — восклицает знакомый голос, и взгляд тут же устремляется к выходящему из дверей мэрии силуэту. Момо, приветствуя его лёгким махом кисти, торопится сойти вниз на мокрый асфальт. Ярко-лазурные, в тон её платью, сверкающие каблуки отстукивают по сцене, и Минхо неосознанно ускоряет шаг, боясь, что девушка попросту навернётся, но уже через пару мгновений его сковывают в радушных объятиях. Наверное, не очень подобающих возвышенному капитолийскому эскорту, однако в целом, видимо, это не так важно, пока телевизионщики не подключились к прямому эфиру. — Ты похудел! — взволнованно щебечет Момо, хватая его за плечи. Даже когда она отстраняется, юбка её пышного, не доходящего до колен платья всё равно касается штанов напротив, — Нужно будет сказать Хёнджину, чтобы снова снял с тебя мерки. К слову, о нём! Минхо клянётся, что почти слышит приглушённые смешки Мейли. И, сказать честно, действительно завидует ей, ведь Момо, говоря так быстро, как только может, отчитывает его на протяжении нескольких минут, мимолётно переключаясь на какие-то новшества в сфере моды, и голова от потока льющейся лавинами информации начинает трещать. Благо, совсем скоро подходит и сама Мейли, из-за чего внимание капитолийки едва ли не моментально смещается на неё. — Даже небо вчера не было таким ярким, как ты, — подмечает победительница, указывая на выделяющийся среди общей бесцветности наряд, и Момо, поправляя крупное ожерелье, перекрывающее почти всю шею, улыбается. — Вообще-то в этом году особо популярен карминный, но для вас я решила выбрать цвета поспокойнее. Минхо чуть хмурится, не понимая, каким местом настолько кричащий голубой может быть спокойным, а Мейли бесцеремонно тянется к спадающим волнами аквамариновым волосам. — О, мы польщены, — с явной насмешкой проговаривает она и, накручивая на палец одну из прядей, подмечает выбившуюся из-под сеточки парика чёрную. Приказывая девушке не двигаться, она самостоятельно прячет её родной цвет обратно, и стоит ей только поправить светлые локоны, как через громкоговорители раздаётся двухсекундный, схожий с сиреной сигнал. Мышцы, действуя обособленно от сознания, напрягаются. Началось. Площадь погружается в тревожную суету. И пока Момо снова убегает в Дом правосудия, Мейли тянет Минхо поближе к сцене. Прислоняясь спинами к перилам, они безмолвно наблюдают за приготовившимися к регистрации чиновниками. Позади них, судя по звукам, миротворцы выставляют кафедру, три стула и два больших стеклянных шара. Доверху наполненные бумажками с именами тысяч детей, они одним своим видом вынуждают сердца всех плотно засесть в глотках. И страх, парализующий тело в момент, когда твоё имя вытягивается, сложно сравнить с чем-то ещё. Минхо знает, поэтому пытается подавить мысли о том, что двоим подросткам из всех собравшихся придётся ощутить это на собственной шкуре. Раздаётся второй сигнал. Люди постепенно начинают прибывать, линейкой двигаясь к нескольким столам регистрирующих. Большинство ничего не выражающих лиц смотрит под ноги. Старшие братья и сёстры, крепко сцепившись ладонями с младшими, деревянными шагами тащат их за собой. Минхо когда-то тоже так вели. Вот только на Жатву, с которой он уходил, став избранным трибутом, сопровождения у него не было. Каждого вносят в списки. Вбирая немного крови из пальца, производят пересчёт населения, отправляя взрослых занимать места по периметру, а подростков распределяют по возрастным группам. Миротворцы помогают им дойти до нужного огороженного верёвкой участка. После оставляют, а маленькие кулачки, в свою очередь, либо сжимаются до впивающихся в кожу ногтей, либо ухватываются за штаны и юбки простеньких платьев. Спереди, как обычно, площадки младших. Позади — старших, и по мере того, как они заполняются, на площади становится всё более душно. Или это лишь Минхо сложно дышать? Он не знает и едва ли осознаёт, как Мейли подзывает его подняться на сцену. Там, на стульях, уже устроились мэр, его жена, заметно округлившийся живот которой свидетельствовал о том, что она в положении, и сама Момо. Минхо встаёт рядом с Мейли по правую сторону сцены. Они оба чуть склоняются, приветствуя главную семью дистрикта, а после продолжают наблюдать за прибывающими. Все нервничают. Кого-то страх пробирает настолько, что руки заходятся в неконтролируемой дрожи, а некоторые кусают в кровь истерзанные губы. На фоне бледных лиц они выглядят так, словно накрашены одной из ярких капитолийских помад, и Минхо невольно вспоминает слова о популярном в этом году карминном цвете. Задумывается, но приходит к выводу, что в моде у столицы Панема не какой-то там красный, а бессмысленные убийства. Игры — зрелища, созданные для потехи, вот только легче отрезать язык, чем произнести это вслух. Часы бьют половину первого. Операторы, как ястребы, наблюдающие за происходящим через мощные объективы, устремляют их на сцену, улавливая, как поднявшийся со своего места мэр проходит к кафедре. Его усиленный микрофоном голос, наконец, объявляет ежегодную Жатву открытой. Дальше Минхо старается не вслушиваться. Пропускает из года в год практически не изменяющуюся речь мимо ушей, не испытывая к экскурсу в историю страны ничего, кроме нарастающего отвращения. Мэр, изредка поглядывая на бумажку перед собой, говорит о катастрофах, предшествующих созданию Панема, превозносит, как и положено, Капитолий, и надолго останавливается на мятеже Тёмных Времён. Минхо, видя безразличные, уставившиеся на мужчину глаза подростков, когда тот подробно рассказывает историю возникновения игр, думает, что с их равнодушием полностью солидарен. Дальше мэр по традиции упоминает прошлых победителей. Девушку, что смогла привести дистрикт к победе в одних из первых игр, умершую ещё до сороковых; Лао Мейли, победительницу шестьдесят четвёртых, и Ли Минхо, победителя шестьдесят восьмых. От собственной, горделиво прозвучавшей фамилии становится тошно. Они как по команде уже заученно делают шаг вперёд, кланяются, стоит по площади разнестись словам благодарности Капитолию, в то время как на больших экранах транслируются их стоящие подле друг друга фигуры. Мельком отводя глаза в сторону, Минхо видит схожие белые рубашки со штанами и абсолютно пустые взгляды. Что ж, быть благодарными, видимо, далеко не их роль. Шаг назад. Мэр, также отходя от кафедры, передаёт слово Момо. И как бы Минхо ни старался относиться к ней с уважением, вся его симпатия растворяется без остатка, стоит ей подойти к микрофону и произнести неизменно приторное: — Здравствуй, Девятый дистрикт! Здравствуйте, дорогие граждане Панема, — звонкий голос оседает в тишине вновь напрягшейся площади, — Счастливых вам Голодных игр, и пусть удача всегда будет с вами. Делая короткую паузу, она улыбается и с не меньшим энтузиазмом продолжает. Минхо не желает думать, на самом ли деле происходящее приносит ей необъяснимое для жителей дистрикта чувство азарта, или это всего лишь очередная игра. — Пришло время выбрать наших отважных героев. Именно они будут защищать и отстаивать честь дистрикта Девять на семьдесят третьих ежегодных Голодных играх. Как и полагается, — легко вскидывая облачённую в сетчатую перчатку ладонь, Момо осматривает толпу, — Дамы вперёд. Она проходит к стоящему прямо перед менторами девичьему шару. Минхо видит, как капитолийка опускает кисть внутрь, и слышит, как глухо шелестят задеваемые ею бумажки. Несчастные карточки перебираются около трёх секунд, и, когда одна из них всё-таки вытягивается, с треском рушится чья-то судьба. Возвращаясь к микрофону, Момо разворачивает белоснежный листок, и всех подростков обескураживает громогласное: — Е Шухуа! Минхо улавливает раздавшийся неподалёку от него задушенный вскрик. Жена мэра, одной ладонью судорожно ухватившаяся за руку мужа, второй беспомощно прикрывает раскрывшийся в немой панике рот. Мейли, не удерживая тяжёлого выдоха, уводит опущенный взгляд в сторону. Толпа тем временем расступается. Из сектора семнадцатилетних выходит девушка в бежевом платье, и её шелковистые, светлее цвета пожинаемой пшеницы волосы знакомы в дистрикте без исключения каждому. Миротворцы доводят избранную до лестницы, где уже на сцене её встречает Момо. Минхо давит в себе желание пропустить истерический смешок. Была вытянута дочь мэра. Одна из немногих, кому не приходилось брать из года в год тессеры. Её имя вписано на жалких бумажках всего шесть раз. Шесть на целые тысячи! Тихо плачущая позади мать — живое доказательство того, что власть Капитолия над подчинёнными дистриктами безгранична. — Поприветствуем нашего первого трибута! — восклицает Момо, но площадь остаётся такой же тихой, какой и была. Не секрет, что жители околицы никогда не питали тёплых чувств к тем, кто не вписывает своё имя лишний раз, однако сейчас, глядя на потухшую, обычно дружелюбную и, несомненно, не заслуживающую подобной участи девушку, никто злорадствовать и не думает. — Что ж, — смиренно произносит Момо, так и не дождавшись хоть какой-либо реакции, — В таком случае пора перейти к юношам. На этот раз Минхо не видит, как отбрасываются одна за другой карточки, и не слышит их противного ядовитого шебуршания. Потонувший в собственных мыслях, сосредоточенных на гложущей ненависти к Капитолию, он не замечает ничего. Ни единого звука и движения, будто оказывается под толщей воды, но вновь зазвучавший голос Момо грубо напоминает, по какой причине он здесь находится и в чём вынужден будет участвовать. — Хан Джисон! Сердце громко стучит. Взгляд в мгновение поднимается к юношеской стороне и шокированно замирает на парне, что уже на него смотрит. Широко раскрытые глаза бродячего фокусника совсем не пылают уверенностью, обычно демонстрируемой под кровом шатра. В них медленно разливается страх, но Минхо, видящий перед собой совершенно другое, разглядеть его никак не может. Вокруг снова темно. Ничего, кроме всепоглощающей тьмы и больших, находящихся совсем близко глаз. В зрачках отражение разделяющего их огонька спички, силуэт перепуганного, взлохмаченного Минхо, и, пока он в попытках успокоиться пробует унять дрожь, до ушей доносится тихий, срывающийся с чужих губ шёпот: — Ты веришь в чудо? Нет. Теперь определённо нет.