2. Трибуты и менторы.

Первый трибут, в которого Минхо искренне поверил — семнадцатилетний парень, вытянутый на шестьдесят девятые игры, сперва был ранен мачете в плечо, а после заколот двадцатью ударами в области грудной клетки. Кровь лилась в такт утихающему сердцебиению. Багровым фонтаном забрызгивала лицо убийцы, оседая на его идентичном другим подросткам костюме, и остывающими лужами растекалась по траве. Яростные удары не прекращались даже тогда, когда прогремел возвещающий о смерти пушечный выстрел, в то время как Минхо не мог понять, где просчитался. Дал неправильные советы? Предложил неработающие на новой арене тактики? Может, недостаточно постарался, пытаясь заслужить своим подопечным внимание спонсоров? Захлебываясь поданной Мейли водой, ответы на эти вопросы он так и не нашёл. Очередные прошедшие игры закончились победой мальчишки из Третьего, а ошибка, совершённая Минхо в свой первый менторский год, повторилась уже на следующий. Оба трибута казались перспективными. И пусть сознание не раз твердило о том, что победить может только один, Минхо не мог перестать надеяться увидеть в выигравшем кого-то из своей пары. Девушка, прекрасно владеющая ножами, погибла, пытаясь защитить от профи тринадцатилетнего мальчика, с которым на время объединилась, а крепко сложенный парень, зайдя в найденный среди густого леса водоём, был в мгновение обглодан десятками выплывших со дна плотоядных рыб-переродков. На момент его смерти на арене со стремительно поднимающейся температурой оставалось всего шесть трибутов. Минхо не мог предотвратить это. Как бы он ни избегал переданных ему и Мейли подростков, будучи таким же, он слишком быстро сдавался. Видя их слёзы, страх, дрожащие руки с плотно сжатыми губами и редкие улыбки, служащие благодарностью за слова поддержки, ему не удавалось оставаться в стороне. Семь дней, проведённые бок о бок, всегда давали о себе знать. И Минхо так и не понял, что больнее: видеть, как девушка не слушается тебя и бежит к Рогу Изобилия, отдавая жизнь в первые минуты бойни, или наблюдать за тем, как близко игрок подбирается к заветной победе, однако в конечном счёте всё-таки погибает. Удивительно, но вышло так, что ни то ни другое. Сейчас отдалённым отголоском отключившегося рассудка Минхо понимает: больнее всего, когда избранный трибут ещё до посадки на поезд оказывается к тебе ближе, чем нужно. Пара миротворцев подводит Джисона к сцене. Изношенные оборки на воротнике явно большой для него рубашки дрожат, когда он мучительно медленно поднимается по лестнице, и в страхе трепещут, стоит Момо приобнять его за плечи и подобно кукле переставить к уже стоящей на месте Шухуа. Подростки, смотрящие на представшего перед ними второго избранного, становятся, кажется, ещё бледнее, чем были. — Итак, трибуты ежегодных семьдесят третьих Голодных игр: Е Шухуа и Хан Джисон! — провозглашает капитолийка, удерживая обоих за запястья, а после тут же отходя. Мэр вновь поднимается со своего места и проходит к кафедре, чтобы зачитать «Договор с повинными в мятеже дистриктами». Стоя рядом со своей дочерью, выглядит до невозможного бело и болезненно, неосознанно хмурит брови, но всё равно продолжает вести церемонию так, как того требуют предписания. Его жена, оставшаяся на стуле без какой-либо поддержки, больше не смея издать ни звука, всё так же роняет на воротник платья горячие слёзы. Операторы несколько раз ловят её лицо крупным планом. Смотрящие прямую трансляцию капитолийцы наверняка сочувственно вздыхают, пока ведущие комментируют душещипательную сцену. Фальшивая жалость, оседающая горечью на языке уже сейчас, разъедает рецепторы. Сама же Шухуа, пустым взглядом глядя вдаль, не выдаёт ни единой эмоции. Но для трибутов подобная практика, как выявили наблюдения, более чем нормальная. Нудный договор подходит к концу. Отходя, мэр велит двоим пожать друг другу руки, и ранее нетронутые работой в поле ладони сцепляются. Всего на секунду, чтобы уже в следующий миг по площади громкими нотами разнёсся отвращающий слух гимн. Играющие барабаны больно ударяют по перепонкам. Не больнее, конечно, чем живой аккомпанемент, сопровождающий колесницы на параде трибутов, но всё равно неприятно. Минхо бесцельно осматривает безвольную толпу и развешенные многочисленные флаги. Мелодия подсознательно тревожит. Нагнетает, несмотря на свою торжественность, и ею же в полной мере вынуждает ощутить собственное бессилие. Особенно тяжело оно чувствуется, когда глаза находят один из больших экранов. Камера захватывает всю сцену, позволяя попасть в кадр всем на ней находящимся, и Минхо по случайности замечает, как Джисон, смотря куда-то в сторону, совсем слабо тянет уголок губ выше. Мелко-мелко кивает, будто пытаясь сказать, что всё в порядке, и Минхо, в то же мгновение находя чужой, стоящий к нему спиной силуэт уже вживую, пытается проследить, к кому были обращены жесты. Ожидает увидеть девушку. Быть может, возлюбленную, тихо заливающуюся слезами, ведь невозможно, чтобы у известного на весь дистрикт очаровательного иллюзиониста за столько-то лет не появилось тайной спутницы. Или, как вариант, парня — верного друга, который, вероятно, в тени помогал с организацией представлений и установкой шатра, крепя тяжёлую ткань на балки, однако ни одно из предположений не оказывается верным. Джисон спешно отводит взгляд, пока Минхо практически перестаёт дышать. Маленькая девочка, сидящая на руках матери, смотрит неотрывно. Блестящие от проступивших, но так и не скатившихся слёз голубые глаза, ещё вчера восхищённо наблюдавшие за появившейся перед ними картой, полны горького отчаяния. Чудо здесь не поможет, и она, кажется, несмотря на малый возраст, прекрасно это понимает. Когда музыка вместе со звучащим в ней хором наконец стихает, Момо вновь подходит к микрофону. Повторяет традиционную фразу, желая счастливых Голодных игр, а затем уводит трибутов в Дом правосудия. Церемония закончилась, и прежде, чем Минхо успевает это осознать, Мейли уже тянет его за плечо прочь со сцены. Ведёт ничего не соображающего подальше от всё ещё работающих камер, пока их силуэты не скрывают выстроившиеся в шеренгу миротворцы, и, как и в прошлые года, они ныряют в проулок. Там, на соседней улице, их уже ожидает отдельная машина, готовая доставить прямиком до поезда. Трибутов же довезут под прицелом телевизионщиков немногим меньше чем через час, когда встречи, предназначенные для прощаний, закончатся. И Минхо по-прежнему считает, что эта часть — одна из ужаснейших за всю неделю, предшествующую играм. Времени даётся немного. Говорить мешает засевший в горле ком, но одновременно с этим и молчать словно нельзя, ведь каждая секунда на счету, и неизвестно, увидишь ты своих близких ещё раз или, наоборот, обнять их сейчас — последняя возможность. Минхо был уверен, что действительно последняя, поэтому объятиями тётушки Рю пренебрегать и не думал. Больше его никто перед отправкой не навещал, но, наверное, это к лучшему. Приди к нему кто-то куда более близкий, сдержать слёз точно бы не получилось. Миротворец дежурно открывает дверцу, и Мейли, пропуская Минхо вперёд, тут же устало падает рядом. Задние сидения мягкие. Почти такие же, как диваны в их гостиных, а кожа без единого изъяна на ощупь гладкая-гладкая. Машина трогается, выезжая по широкой улице к северной части дистрикта. В ней, между околицей и грядами мрачных хлебных заводов, дорога, ведущая к станции. Мейли, с тяжёлым выдохом откидывая голову назад, смотрит в окно. Равнодушно наблюдает за тем, как они покидают торговый район, и с Минхо, вцепившимся в ручку двери, заговорить даже не пытается. Впрочем, как и он с ней. Минуты тишины в короткой поездке, пожалуй, стали для них необходимым негласным этапом после каждой завершённой церемонии Жатвы, поэтому в течение следующих десяти минут в салоне не произносится ни слова. Как только они прибывают на станцию, их вновь сопровождают по платформе до самого вагона. Здесь всё ещё пусто без репортёров и провожающей толпы, но спокойствия это, как бы то ни было, не прибавляет. Платиновый поезд, сливающийся с серостью неба, и вовсе выглядит удручающе. Миротворцы остаются снаружи, наконец отставая, и Минхо, нисколько не тушуясь, уже привычно вышагивает через вагон-ресторан с приготовленными всевозможными закусками к отведённым для менторов купе. Но скрыться, к сожалению, не успевает. — Стоять, — командует Мейли, и серебристая дверь, автоматически раскрывшаяся перед ним, вынуждена снова закрыться, когда он с явным нежеланием проходит к старшей. Та, в свою очередь, размещается за небольшим столиком. Чуть присползая на стуле, складывает руки на груди, и её взгляд, скользящий по напарнику с ног до головы, очевидно, ничего приятного не сулит. — Садись, — небрежный кивок на место напротив, из-за которого Минхо, понимая, что ему ничего не остаётся, послушно падает на мягкую обивку. Он знает, о чём Мейли хочет поговорить, вот только у него, если быть честным, желания произносить собственные мысли вслух никакого. Понимает, что рано или поздно придётся, но сейчас думает лишь о том, как скрыться в принадлежащей ему на ближайшие сутки комнате и не выползать оттуда до момента, пока старшая не потащит силком. А она потащит. Опыт после длящегося две недели затворничества уже был. — Твой вердикт? — как-то слишком тяжело задаётся гнетущий вопрос, и Минхо, не медля, отвечает. Приглушённо так, будто уже одной ногой у новых могильных плит на кладбище. — Жаль их. Мейли неопределённо хмыкает. Ведёт плечом, посматривая в окно на перекатывающуюся по платформе пыль, и проговаривает не очень одобрительно: — Рано списываешь со счетов. Да. Он знает. Но разве это не лучше, чем разбиться в дальнейшем о самолично построенные надежды? Это не пустые опасения. Это то, через что им приходилось уже не раз проходить. И Минхо не видит смысла совать руку в кипяток, когда вся кожа покрыта ожогами. — Если бы у меня были основания этого не делать, я бы не стал. Взгляд Мейли вновь переводится на него. Старшая несколько секунд молчит, размышляя над чем-то, а после проговаривает: — А мне кажется, расклад неплохой, — поддевая стоящий на середине столика кристально чистый графин, она наполняет ближайший гранёный стакан наполовину, — Не самый худший, если тебе так будет удобнее. У них есть свои отличительные черты. Создать нужные образы для диванных наблюдателей не составит труда. Налитая вода тут же залпом выпивается, пока Минхо смотрит на медленно передвигающуюся длинную стрелку часов. До прибытия трибутов осталось не больше двадцати минут. И пусть сперва их всё равно ожидает лишь совместный обед без каких-либо обсуждений тактик и стратегий, Минхо до безумия хочет перевести перед ним дух хотя бы в мгновении одиночества. — Одни образы победы не принесут. Произносит он настолько тихо, насколько может, и Мейли раздражённо хмурится. — Мы уже говорили об этом, — она возвращает стакан на кружевной коастер, вновь складывая руки на груди, — Менторство — это не про гарант выигранных игр. Мы наставники. И наша работа заключается в том, чтобы помогать. — Знаю. На короткий ответ он зарабатывает лишь слабый смешок. — Знаешь и много на себя берёшь. Ты правильно поступал, пытаясь вытащить с арены почти каждого нашего трибута. Но от всего не убережёшь. Игры — это сражение, в котором менторы почти бессильны. Мы даём советы. Помогаем с выгодными для камер образами и заключаем спонсорские контракты, но это даже не половина победного залога. Всё, что остаётся вне нашей власти, зависит только от игрока. На арене каждый спасает себя сам, и ты прекрасно это понимаешь. Минхо молчит. Как и сказала Мейли, донельзя простую истину понимает, но верить в неё даже спустя четыре менторские года не желает. Он хочет спасти хоть кого-то. Защитить, сделать всё, чтобы уберечь от того, через что прошёл сам и все прошлые не сумевшие победить подростки. Но парадоксально это желание, как карточный домик, рассыпается о держащие в узде страхи. Сколько бы он ни старался, шанс, что трибут, которого он так оберегал, не войдёт и в финальную восьмёрку, слишком высок. И тогда будет больнее. Неизвестно, сколько ещё потребуется лет, чтобы в конце концов Минхо, не выдержав, сломался. Но, судя по тому, как скоро это происходит с другими менторами, которых он знает, долго ждать не придётся. — Прекращай заглядывать в будущее, — будто читая мысли, отрезает Мейли, вынуждая, наконец, поднять на неё взгляд, — Наша задача — здесь и сейчас сделать всё, чтобы на этих ребят захотели спустить пару состояний. От того, что будет дальше, отречёшься потом, но сейчас мы просто не имеем права так легкомысленно понизить их шансы. Если настолько сложно, все индивидуальные разговоры оставь мне. Момо тоже, чем сможет, подсобит, но основу основ вместе со мной ты им дашь. Минхо вновь отмалчивается. Не знает, что ответить, запутавшись в противоречивых желаниях, а Мейли, придвигаясь к столу, упирается в него локтями и смотрит, будто видит насквозь. — Это всего лишь очередной сезон. Тяжело, но нужно просто пережить. Справишься? Пережить. Почти забавно, что даже после победы в играх всё, что он делает, не живёт, а переживает. Кошмары, вводящие в панику страхи, Жатву, семь дней с трибутами, несколько недель наблюдения за тем, как они сражаются на арене — всё без исключения приходится лишь претерпевать в надежде на то, что в конечном счёте станет лучше. Но погоня за этим «лучше» утомляет. Да и этот год явно не очередной. Был бы таковым, вытяни Момо вторым трибутом кого угодно, кроме него, но теперь… Предчувствие, обострившееся после игр, смертным шёпотом подсказывает, что всё пойдёт совершенно не так, как того бы хотелось. Неуверенный кивок, и Мейли пытается улыбнуться. Мимолётно дёргает уголками губ, а после коротким «иди» отправляет напарника в купе. Минхо, поднимаясь с места, уже без прежнего энтузиазма через пару секунд скрывается за автоматической дверью. Оказываясь, наконец, с самим собой, он обессиленно падает на постель. Сразу же тонет в мягком матрасе и ворохе подушек, а взгляд бесцельно упирает в потолок. Ещё ничего даже не началось. Они, чёрт возьми, даже не покинули дистрикт, а нервы уже, грозясь порваться, опасно натягиваются. Ладонь неосознанно ведёт по шёлковым тканям. Поглаживает их в попытках перекрыть тревогу приятными ощущениями, вот только сознание всё равно упорно действует по-своему. Минхо думает о Мейли. Вернее, о том, как ей удаётся не бояться контакта с трибутами и при этом не сходить с ума. Она не хуже него понимает, что удача практически никогда не бывает на их стороне, таковы уж правила, написанные Капитолием, но всё равно, кажется, переживает игры за играми немногим легче. Опыт в виде долгих лет менторства? Напускное равнодушие? Седативные, которыми ей приходится закупаться по рецепту, чтобы избежать преследующих по ночам кошмаров? Минхо видел, как Мейли плачет по погибшему всего раз. Это был один из погрязших в пурге зимних вечеров, конец декабря. Он, по привычке приготовив на двоих, ожидал старшую в столовой, ведь с наступлением темноты ужины проходили именно у него, однако по прошествии часа она так и не заявилась. Минхо не хотел придавать этому значение. Мало ли, просто уснула или решила вовсе не приходить, поняв, что хочет побыть одна. Такое бывало. Уж кому, как не им, принимать друг в друге эти совершенно необъяснимые, оставшиеся после игр заскоки. Но внутри всё тревожно перекручивалось. Что-то было не так, и Минхо, понимая это, для собственного спокойствия всё же плотнее укутался в пуховик. Взял с собой уже остывший картофель, который хотел приготовить, наверное, на протяжение недели, и вышел на улицу. Деревня победителей пусть и была хорошо освещена, как и большинство районов и дорог дистрикта, мело так, что дальше своего носа ничего не увидишь. Расстояние от его дома до чужого по ощущениям превратилось в километровую дистанцию, летящий поперёк снег резал прямо по щекам, а руки без перчаток тут же окоченели. На самом же деле прошло меньше минуты. Оказавшись на пороге, Минхо стряхнул с капюшона успевшие замести его хлопья и, даже не снимая вполне неплохо согревающей куртки, почувствовал, насколько в доме холодно. Окна, открытые нараспашку, были в срочном порядке закрыты, а сама Мейли найдена в такой же объятой морозом спальне. Она сидела у кровати, прямо на полу, непонятно как при такой температуре не покрывшимся инеем. Упёрлась затылком в край матраса, и только по припухшим векам и абсолютно вымотанному состоянию Минхо смог понять, что пик случившегося срыва уже час как прошёл. — Не нужно было приходить, — едва слышным голосом проговорила тогда она, даже не попытавшись двинуться. Минхо, успешно проигнорировав услышанное, стянул с себя пуховик. Одним жестом велел старшей всё-таки приподняться, и та, не в силах возражать, оторвала спину от дощечки кровати. Всего секунда, и чужие плечи уже были укрыты тёплой прослойкой куртки. — Попытка заработать пневмонию — не самый лучший подарок на Новый год, — только и ответил Минхо, подмечая, как усталый взгляд в моменте наполнился сожалением. Не желая видеть его, он помог Мейли подняться и отправил её на кухню подогревать еду. Ужин всё-таки состоялся. Когда все обогреватели в доме были включены, а сами они вместо столовой предпочли маленький столик в гостиной, Мейли рассказала, что незапланированный послеобеденный сон решил ударить по ней до жути реалистичным кошмаром о её первой девушке-трибуте. Сознание вновь материализовало момент чужой смерти, однако вместе с тем, будто одного факта по сей день преследующего воспоминания было мало, придало ему ужасающих красок. Лишь в ночь, когда Минхо, оставшись до утра в гостевой спальне, пытался заснуть, он вспомнил, как мельком видел те шестьдесят пятые игры по телевизору. Тринадцатилетняя девчонка с чёрными, как уголь из Двенадцатого дистрикта, волосами, собранными собственноручно в забавный пучок, подорвалась на сделанной другим трибутом мине. Благодаря материалам, высланным ему по благоволению спонсоров. Потеряла ногу, и уже тогда её судьба была предрешена. Мучительно долго истекая кровью, она истошно кричала. Оставшись в сознании, просила о помощи, вот только на зов пришёл сам создатель жестокой ловушки. Не обратив внимания на бесполезные мольбы не убивать её, парень всадил в и так постепенно ослабевающее тельце копьё. Мейли из настоящего наверняка с непроницаемым взглядом сказала бы, что это почти акт милосердия. Девочка была определённо не жилец. Парень мог оставить её умирать в муках до последнего вдоха, однако всё же подарил более быструю и относительно безболезненную кончину. Но Мейли из прошлого, та, что вернулась домой и появлялась в торговом районе пару раз в неделю, на вид не живее трупа, прикусила бы язык. Не позволила бы с него сорваться ни слову, потому что говорить в таком ключе о ни в чём не повинной малышке — грязно. Мерзко и до невозможного противно. И Минхо, пусть вслух этого не скажет, по-прежнему кажущейся правильной мысли придерживается. Время медленно подходит к отбытию поезда. Когда Минхо всё же находит силы оторвать голову от подушки, за окном около платформы уже собран народ, а жадные до ракурсов с крупными планами телевизионщики во всей готовности ожидают на перроне. Подняв пыль, подъезжает сверкающее авто. Миротворцы, открывая двери, сопровождают трибутов прямиком до вагона, пока прибывшая с ними Момо, наверняка всю дорогу рекламировавшая Капитолий, семенит впереди, чтобы с яркой улыбкой предложить своим новым избранным пройти внутрь первыми. Минхо не знает, что чувствует, видя гораздо больше провожающих детей в толпе, чем обычно, но их сожалеющие взгляды, будто прибитые к одной спине гвоздями, давят где-то под сердцем. У них забрали шанс на счастье. Одну из немногих возможностей на что-то светлое и действительно приятное в незавидной жизни в дистрикте, и что самое во всей этой ситуации паршивое — иллюзионисту оставалось пережить свою последнюю Жатву. Вытяни Момо кого-то другого, его имя больше не пришлось бы ронять в шар с остальными. Но он здесь. Едет прямым рейсом до величайшей столицы Панема и, вероятно, в один конец. Поезд трогается, а Минхо ещё минуту не решается покинуть собственное купе. Сидит на кровати, сжав в кулаках покрывало, но после, тяжело выдыхая, всё-таки поднимается. Отведённая ему комната находится дальше трибутских и соседствует с Мейли, поэтому, чтобы вновь оказаться в столовой, приходится пройти несколько коридоров, совсем немного покачивающихся от набираемой составом скорости. Когда он доходит, автоматическая дверь раскрывается, и первое, что доносится до слуха — это переходящее из года в год: — Двести пятьдесят миль в час! Поразительно, правда? — улыбается Момо, со сложенными в замок ладошками наблюдая, как трибуты всё ещё осматривают вагон. И даже если Шухуа, невесомо проводя кончиками пальцев по столешнице, дорогим убранством и восхищена, по её реакции вовсе не скажешь. Девушка смотрит на изысканные закуски, нечто похожее на которые не найдёшь и в дорогой пекарне у них на торговом, на столы, вырезанные из красного дерева, на хрустальные бокалы и на мерцающие люстры, но внешне восторга не показывает. Вероятно, для дочери мэра это действительно не выглядит как что-то невозможное. А вот Джисон — наоборот. Минхо, так и замирая на пороге меж вагонов, видит, как сверкают его глаза. Видит и с ужасом понимает, что примешанный в них страх ему знаком. Став трибутом, он смотрел точно так же. Едва оказавшись внутри, понял, что даже запах у всего капитолийского отличается, и поначалу пахнувшего роскошью сторонился, но позже осознал: если цена одного вдоха и превышает его собственную жизнь, то бояться за неё уже попросту нет смысла. Её и так отберут. Через семь дней или больше, но не оставят Минхо и малого, на что он имеет право, так что, раз уж есть возможность подышать, как бы то ни было, нужно ею пользоваться. Всю предшествующую играм неделю он, притворствуя перед камерами, примерял на себя образ уверенного, знающего всё наперёд мальчишки. Чувствовал внутреннее отторжение, находясь, очевидно, не в своей тарелке, но всё равно тянулся ко всему близкому высшему классу и, наверное, поэтому так полюбился Момо. Капитолийка не раз говорила, что, родись он в столице, образ обожаемой каждым знаменитости подошёл бы ему больше всего. И пусть за совершенно нетактичной фразой обязательно следовал насмешливый взгляд Мейли, так и кричащий «О, если бы был выбор», сам Минхо на это никогда не отвечал. Улыбался, возможно, немного криво, но ничего не говорил. Сейчас он думает, что бродячему фокуснику повезло больше. Этот парень умеет быть уверенным. Для него показаться перед огромнейшей толпой в окружении камер — плёвое дело и почти обыденность, так что строить из себя кого-то для разодетой публики не придётся. Но всё же Минхо его жаль. Уж кому и правда стоило родиться не в безнадёжных дистриктах, так это ему. Потенциалу, что есть у чарующего иллюзиониста, вне границ Капитолия, увы, не разгореться. Суждено потухнуть, а Минхо — просто на это смотреть. — Доберёмся меньше чем за сутки. И глазом моргнуть не успеете, как уже будете кружиться в умелых ручках стилистов перед Парадом трибутов, — продолжает Момо, заботливо подводя двоих по очереди к столу и призывая усесться. Поданная еда из куриного супа, стейка с пюре и салата с креветками медленно стынет на изысканных тарелках. — Наши команды подготовки просто замечательные. Полагаю, Хёнджина вы уже знаете, но вот с Джихё мы работаем впервые. И, признаюсь честно, я безумно рада, что её назначили именно к нам! Поверьте мне, коллекции, что она выпускает, выше всяких похвал. Если кто-то из вас будет отдан под её руководство, не сомневайтесь, ваши тела будут в восторге от нарядов, которые им предложат. — Я передам твои слова Хёнджину, — бесцветно отмечает Минхо, наконец проходя ближе и располагаясь на стуле рядом с уже устроившейся Мейли. Он чувствует, как взгляды обоих сидящих напротив трибутов в мгновение обращаются к нему, и почти профессионально делает вид, что их внимание его нисколько не волнует. Напускная уверенность, выработанная годами, постепенно начинает приходить в действие вновь. — Я не это имела в виду! — Момо, размещаясь во главе стола, возмущается и откидывает аквамариновые локоны за спину. Её пышное платье приминается, но всё равно достаёт до края столешницы, — Мне нравятся работы Хёнджина. Я всего лишь хотела сказать, что новый стилист нисколько ему не уступает. — Прошлый тоже не уступал, — встревает Мейли и, расцепляя сложенные на груди руки, решает приступить к супу, — Просто кто-то скандалы устраивает на ровном месте и изживает коллег с их постов. — Ни дня без драмы, — по-прежнему блекло соглашается Минхо, мелко кивая, пока Момо, уже взяв вилку, едва не ударяет ею по столу, наплевав на всякий этикет. Сколько бы сезонов ни прошло, а выводить её всё так же легко. — Вы оба! — чуть повышенный тон вызывает на лице Мейли вскользь пробегающую улыбку. Ничего не понимающие трибуты, наблюдая за странной перепалкой, всё ещё не решаются притронуться к еде, — Что за детское поведение? Вы в самом деле растеряли за год все манеры, раз так отзываетесь об известном на весь Капитолий стилисте? — Мы вроде нигде не соврали. На невозмутимый ответ Минхо капитолийка страдальчески стонет и театрально закидывает голову кверху: — Даже если так, вам нужно быть поуважительнее! Тебе, между прочим, особенно. Он старше, так что прояви хоть немного почтения. Мейли, наигранно удивлённо вскидывая брови, продолжает хлебать суп и, как только проглатывает очередную ложку, обращается к напарнику: — Не расстраивайся, я отыграюсь за двоих. Минхо не сдерживает себя от слабой усмешки. Под недовольный взгляд надувшейся Момо тоже придвигает к себе глубокую тарелку, и на пару мгновений в вагоне наступает тишина. Нежный, обволакивающий все рецепторы вкус бульона тает на языке, в то время как за окнами, слившись в одну цветовую палитру, проносятся дикие поля, сменяющиеся на зелёные лесные массивы, бескрайние равнины и серость перекрывших небо туч. Но продолжается повисшее молчание недолго. С треском разбивается о редко звенящую о тарелку вилку расправляющейся с салатом Момо, когда слышится довольно скептичное: — Не будет даже банального знакомства? Отвлекаясь от того, чтобы вылавливать ложкой только бульон с овощами, Минхо поднимает глаза и видит спокойно смотрящую на своих менторов Шухуа. И в вопросе её, как ни странно, ни капли осуждения или обычно присущего трибутам непонимания. Наоборот, нечто, походящее на приятное удивление, и Мейли, так же подмечая его, кивает. — Мы можем устроить, — соглашается она, откидываясь на мягкую спинку стула и привычно складывая руки на груди, — Но так уж вышло, что в этом нет необходимости. Вы знакомы с нами, мы в какой-то степени слышали о вас. Вряд ли формальности помогут узнать нам друг о друге хоть что-то новое. Немного помолчав, старшая добавляет. — Лучше поешьте. Жатва всегда отнимает много сил, даже когда ты не вытянут. О вас и говорить нечего. Момо, соглашаясь с ней, активно качает головой и, изящно вскидывая указательный палец с острым маникюром, уточняет: — Разумеется, закуски здесь находятся постоянно, так что вы можете прийти за ними в любое время, и всё-таки советую насладиться хотя бы стейком. Если я правильно помню, на ужин нам обещали пасту и филе, но его подадут только в семь, поэтому не переживайте, проголодаться ещё успеете. — Был бы аппетит… И едва тихо шепчущий иллюзионист успевает закончить фразу, как Минхо, бесцельно ведя ложкой по бульону, резко его обрывает: — Вам нужно есть вне зависимости от того, присутствует он или нет, — и пусть говорит твёрдо, взгляд поднять не решается. Знает, кто на него смотрит, и поэтому всеми силами ненужного контакта избегает. — С этого момента, как только видите перед собой еду, берёте и не отказываетесь. У вас всего семь дней для того, чтобы набрать необходимую для арены массу, и если к концу этой недели вы ступите на неё с всё ещё проступающими рёбрами, считайте, что снизили свои шансы на победу вдвое. Джисон молчит и, кажется, почти не дышит. Его глаза всё ещё остро ощущаются на коже Минхо, обжигая, как спичечные огоньки, но, благо, внимание трибутов быстро забирает себе подхватывающая заведённую тему Мейли. — Это самый первый совет. И, несмотря на то, каким нелепым он может показаться, действительно важный, так что отъедайте щёки. Пустые тарелки сейчас — проведённые минимум несколько дней без еды в будущем. Шухуа хмыкает, однако ложку в руку всё же берёт. — Что насчёт других наставлений? Мельком поднимая взгляд, Минхо видит, как подруга нехотя тянет уголок губ вверх. Смиренно и почти безысходно. — Впереди ещё весь вечер и больше, — без всякой конкретики отвечает она, вновь возвращаясь к еде и решая переключиться на салат. Трибуты, впрочем, тоже вопросы на время оставляют и по примеру собственных менторов принимаются за едва тёплый, но от этого не менее вкусный суп. Минхо, в свою очередь, расправляется с бульоном и овощами, наконец, дожёвывая кусочки нежной курицы. Думает, что всё-таки Мейли преувеличила, когда сказала, что куропатки у них дома не хуже, чем капитолийские. С тем, какое мясо поставляют столичным поварам, им не потягаться никогда. Оставшийся обед, если не считать бессмысленную болтовню Момо и проигнорированные ею редкие подколы Мейли, проходит в относительной тишине. Когда большинство из блюд оказывается съедено, капитолийка провожает трибутов в отведённые им купе, и перед тем, как разойтись, они договариваются встретиться через полтора часа для просмотра Жатвы в других дистриктах. Не самое вдохновляющее времяпровождение, однако важное настолько, что пропустить банально нельзя. Минхо, получая от Мейли подбадривающие хлопки по плечу, расстаётся с ней, уходя дальше в свою комнату. Первую половину времени он не делает абсолютно ничего. Снова сидит на кровати, бесцельно пялясь за окно и пытаясь справиться с гудящей головой, забитой всевозможными предположениями касательно других трибутов, а после, не выдерживая непрекращающегося внутреннего шума, идёт в душ. Проводит там около получаса, если не больше, просто стоя под горячими каплями, и вроде как становится чуточку легче. По крайней мере, уже не хочется поскользнуться на кафеле, приложившись затылком, так что Минхо тоже считывает это за своеобразную победу. На мгновение задумывается, как недолгие полтора часа проводят Шухуа и Джисон. Вот только, даже не успев толком предположить, быстро вынуждает себя от ненужных размышлений отказаться. Они его, как он сам себя убеждает, касаться не должны. Да и вряд ли эти двое ощущают сейчас хоть что-то, кроме осознания собственного незавидного положения, так что добивать себя подобными мыслями тем более нет толку. Наскоро проходясь по мокрым волосам полотенцем, Минхо заглядывает в выдвижные ящики. Свои чёрные штаны сменяет на серые, по фасону почти не отличающиеся, а вместо рубашки накидывает на тело такого же цвета объёмный свитер. Широкие рукава приходится на несколько мотков подкатать, чтобы после завязать шнуровку всё тех же высоких ботинок. Дома у него есть похожая пара. Старая и потрёпанная, с местами стёршейся, порванной кожей, но эти совсем новые. Куплены не так давно на торговом и предназначены для особых случаев. Если быть точнее, в большинстве своём траурных. Когда Минхо смотрит на время, к собственному удивлению, он на пару минут опаздывает, поэтому, даже не досушивая волосы, выходит из комнаты и направляется в вагон-кинотеатр. Там, чуть дальше столовой, перед большим телевизором уже собрались остальные. Мейли, свесив одну ногу, устроилась на правом подлокотнике вместительного дивана, но на пустующее рядом с ней место, очевидно, предназначенное для него самого, Минхо садиться желанием не горит. Без проблем бы упал, но вьющаяся после душа макушка, находящаяся по левую сторону от него, сосредоточиться бы точно не дала. — Отвлекли тебя от использования капитолийских благ? — подкалывает Мейли, замечая лохматые, ещё не до конца высохшие пряди, и стоит ей это только произнести, как невольно Минхо натыкается на тут же устремившийся к нему взгляд. Чужие глаза изучающе цепляются, и в попытке избежать их он поспешно усаживается на другом конце дивана. Старшая, пряча вспыхнувшее на миг непонимание, его действия никак не комментирует. — Я планировал ещё и поспать, — невозмутимо срывается с языка, и в ответ моментально следует усмешка. — О, я знаю, что одиннадцать жеребьёвок — не самое интересное кино, но давай ты повременишь с этим. Минхо лишь лениво хмыкает, будто говоря, что ничего обещать не может, и в следующую секунду в купе входит держащая в руках чашечку с кофе Момо. — Что ж, мы можем начинать! — восклицает капитолийка, осторожно усаживаясь в стоящее рядом с Минхо кресло, которое привыкла из года в год занимать, и Мейли включает специально высланную им запись обзора Жатвы. На висящем на стене экране загорается герб Панема. Слышится короткая вступительная мелодия, а за ней появляются и ведущие-комментаторы. Знаменитейший на весь Капитолий мастер церемоний Сон Донхён, берущий интервью у трибутов и извечно показывающийся в эфире лишь в сверкающих разноцветных смокингах, и его коллега, нередко выступающий в качестве второго голоса — J.Y.Пак. С последним Минхо сам не понимает почему, но у них отношения по-странному натянутые. К нередко излишне высокомерному мужчине у него, на самом деле, никогда претензий не было. Подобных личностей Минхо предпочитал игнорировать и избегать, однако капитолиец, по всей видимости, из-за чего-то его явно недолюбливал. И чёрт знает, чем ему довелось звёздной персоне не угодить, но скрытый раздражённый подтекст не уходил из сказанных сквозь зубы фраз и по сей день. Мужчины тратят несколько минут на приветствия, восхищённую болтовню, разумеется, кружащуюся исключительно вокруг темы наступившего семьдесят третьего сезона игр, а после, наконец, переходят к трансляции жеребьёвки из Первого дистрикта. — Будьте внимательны, перед вами профи, — затаив дыхание, приглушённо произносит Момо, и сперва в это сложно поверить, ведь вытянутая девушка, что поднялась на сцену, трясётся, будто осиновый лист, однако уже в следующее мгновение вместо неё вызывается доброволец. Минутой позднее схожая ситуация происходит и с юношеской стороной, и когда на экране предстаёт пара уверенных, очевидно готовых к борьбе трибутов, всё становится на свои места. Чувствуя, как напрягаются мышцы, Джисон и Шухуа понимают, что подготовительные академии, промышляющие созданием профессиональных бойцов для игр, всё-таки существуют. Безусловно, ни для кого это не было секретом. О том, что трибуты более богатых дистриктов — Первого, Второго и Четвёртого — прокладывают путь к арене едва ли не с рождения, известно каждому, ведь даже сам Капитолий закрывает на это глаза, игнорируя собственные правила, чёрным по белому пресекающие всякую подготовку. Вот только видеть лично, как горят настроенные на жестокую расправу глаза — совсем другое. Это лишь первые два противника, но хоть какая-то малейшая вера в лучшее стремительно тухнет уже сейчас. — Гониль, похоже, до сих пор ударяется в эксперименты. Снова позволил выйти в добровольцы шестнадцатилетней девчонке, — скептично отмечает Минхо, на что Мейли тут же бесцветно парирует: — Он просто псих. Шухуа, кутаясь в переодетую кофту, поджимает под себя ноги, в то время как Джисон, не обращая внимания на комментарии ведущих, поворачивает голову и непонимающе спрашивает: — Что значит «позволил»? Взгляд Минхо остаётся прикован к паре подростков и стоящему позади них черноволосому ментору. Он смотрит на лёгкую холодную улыбку ровесника Мейли, не понимая, как столь приятный в личном общении парень может быть настолько жадным до крови внутри, но на вопрос всё-таки отвечает. — В подготовительных академиях полно желающих попасть на бойню, поэтому добровольцы избираются наставниками предварительно. Профи — не только обученные убийцы. Это лучшие из лучших, и раз ментор утвердил этих двоих, значит, было за что. Ощущая, что иллюзионист по-прежнему смотрит, Минхо добавляет: — Не суйтесь к ним. Это второй совет. Всё внимание вновь возвращается к экрану, ведь ведущие уже следят за проведением Жатвы во Втором. Она проходит аналогично, но стоит показаться пятнадцатилетней девочке, вышедшей в добровольцы, Мейли бормочет тихое: — Ладно, этот придурок куда более поехавший. Мысленно Минхо остаётся лишь согласиться. Впрочем, едва ли можно найти совершенно обычного, ничем не страдающего ментора, потому и осудить взрослого мужчину, ответственного за трибутов Второго, он тоже сполна не может. Оставшиеся церемонии они почти не комментируют. С этим прекрасно справляются и ведущие, а Минхо старается запомнить, с кем их подопечным придётся иметь дело. И расклад, откровенно говоря, не радует. Хотя кое-кому он сочувствует больше. Чану — ментору Десятого — достался кудрявый парнишка четырнадцати лет и девчонка пятнадцати. Паршивое ощущение того, что прошлогодний отказ старшего от морфлинга в этом сезоне обернётся возвращением к очередным дозам таблеток, не покидает Минхо до самого конца записи. Когда последние трибуты из Двенадцатого дистрикта оказываются представлены и играет завершающий программу гимн, телевизор гаснет. Мейли, запуская ладонь в волосы на макушке, тяжело выдыхает, и даже Момо, держащая в руках опустевшую чашку, с её мимолётным нервным жестом мысленно солидарна. Тем не менее они не расходятся. Ещё какое-то время остаются в вагоне с тёмным экраном, пока Мейли, явно размышлявшая над этим ещё с момента схождения со сцены, рассказывает об образах, которые будет выгодно представить публике, и даёт простые указания касательно поведения. Для Шухуа это классическая трагедия. Милая, всем сердцем любящая своих родных девушка, вынужденная оставить семью с ещё не рождённым младшеньким, определённо сразит сердобольных капитолийцев наповал, ведь тактика пусть и не новая, но при правильном использовании всегда рабочая. Сложно не проникнуться пониманием к простоте и открытости, когда несколько лет подряд из достойных кандидатов на победу лишь приевшиеся самодовольные профи, поэтому Мейли решает сыграть именно на контрастах. С Джисоном тоже выдумывать не пришлось. Пара обольстительных улыбок, чарующих взглядов с неоднозначными ответами и несколько незатейливых фокусов на глазах ведущего-интервьюера — верная формула для женщин, чьи банковские счета готовы потратиться на подающего надежды игрока. Да и к тому же всё это юному иллюзионисту привычно и знакомо, а значит, раз играть не придётся, меньше беспокойства. Прощаясь до ужина, Момо с остатками воодушевления исправно провожает трибутов до собственных купе, а Минхо остаётся с Мейли. Стойко выдержав пятнадцать минут обсуждений касательно остальных двадцати двух противников, будучи полностью вымотанным, он возвращается к себе, совершенно не представляя, как через неделю будет наблюдать за разворачивающимися на арене сражениями. К семи наступает время ужинать. Возвращаясь в столовую, Минхо быстро находит взглядом их стол, однако, кроме тихо о чём-то беседующей Шухуа с Мейли, больше никого не замечает. Те, в свою очередь, уже приступили к поданной пасте. — О, — устало тянет старшая, когда обращает внимание на подошедшего напарника и ненадолго прерывает собственную мысль, — Сходи, пожалуйста, за Джисоном. Минхо внутренне весь обмирает, но, стараясь не подавать вида, невозмутимо спрашивает: — Меня понизили до обязанностей Момо? Он-то сходит. Разумеется, сходит, ведь, по сути, в этом нет ничего такого, да и его нежелание без надобности контактировать с трибутами априори не должно мешать работе ментора, однако трепещущее где-то в груди тревожное чувство всё ещё при нём. По-прежнему с ним и притворяться, будто его нет, к сожалению, вряд ли получится. Мейли, дожёвывая филе кролика, отрицательно мотает головой. — У Момо кондиционер в купе полетел. Убежала за техперсоналом. Вернётся, зная её дотошность, наверное, минимум минут через десять, так что позови колдунчика вместо неё, будь добр, — она вновь возвращает своё внимание к Шухуа, продолжая рассказывать ей о том, как завтра стоит вести себя на Параде, а Минхо остаётся только покинуть вагон. Нервничает. Сам не знает почему, а когда стоит перед дверьми в чужую комнату, выдыхает рвано и тратит несколько секунд, чтобы просто поднести кулак вверх и постучать. Смешно, но даже стук выходит каким-то беспокойным. — Джисон, — произносит он достаточно громко для того, чтобы по ту сторону можно было услышать, но реакции, как бы то ни было, не следует. Выжидая ещё немного в тишине, перебиваемой отбивающим по рёбрам сердцем, Минхо стучит второй раз. Не отвечают снова, а очередное «Джисон?» теряется где-то в углах едва покачивающегося вагона. Не придумав ничего лучше, он решает пройти внутрь. Проводя ладонью перед сенсором, позволяет двери открыться и первое, что видит — чужую спину. Замирая на пороге, Минхо смотрит на сжавшееся на постели тело, смутно понимая, как поступить дальше. Спит? Очевидно спит. Нужно разбудить? Очевидно нужно. Рассудок раздаёт до нелепости простейшие инструкции, и Минхо почти злится на себя за то, что ему они кажутся в самом деле сложными. — Джисон, — удержанное на языке нетерпеливое «чёрт возьми» не проговаривается зря, ведь Хан по-прежнему не реагирует. Не выдерживая, Минхо подходит ближе. Подхваченная с покрывала вторая подушка с нескрываемым раздражением бросается на чужую голову, и только от ударившей по виску тяжести бродячий фокусник, кажется, мелко вздрагивает. Быстро, насколько позволяет реакция, он приподнимается на локтях. Заспанные глаза-щёлочки смотрят непонимающе и тут же удивлённо раскрываются, когда приходит осознание, кого они видят. — На арене ты уже был бы мёртв, — внезапно резко выдаёт Минхо и, сам поражаясь вылетевшим необдуманным словам, спешит добавить уже более спокойно, — Крепкий сон там ни к месту. Он ментор. Рассудительный, подающий пример наставник, подсказывающий, какой ход сделать следующим, чтобы приблизить себя к победе, однако чем больше Минхо пытается стать таким, тем чаще раскалывается. Ему правда хочется верить, что все эти срывы не так заметны, как кажется, и всё же ощущение подсказывает об обратном. Джисон, усаживаясь на постели, тихо возражает: — Я сплю чутко, — Минхо почти усмехается, но вовремя дослушивает до конца, — Просто прошлой ночью удалось задремать лишь на пару часов. — Волновался перед Жатвой? — вновь спрашивает он раньше, чем успевает подумать, и Джисон легко качает головой. — Нет. Разбирал шатёр. Минхо чуть хмурится. В чужих словах почему-то хочется усомниться, но всё, что в итоге удаётся спросить — это недоверчивое: — Разве тебе не помогают? — Кто? Иллюзионист отвечает вопросом на вопрос так, будто совсем не понимает, о чём речь, и, судя по всё ещё сонному, медленно моргающему взгляду, в этом действительно есть смысл. Догадки о вероятном помощнике оказались неверны. — Не важно, — надеясь, что звучит достаточно убедительно, Минхо отходит на шаг назад, — Поторопись на ужин. Намереваясь как можно скорее вернуться в столовую, он разворачивается и уже доходит до двери, однако непроизвольно тормозит, когда слышит недоумевающее: — Что я сделал не так? — То есть? — Минхо отвечает не оборачиваясь. Лишь чуть склоняет голову в сторону, показывая, что слушает, пока на самом деле всеми мышцами напрягается. Предчувствие бьёт тревогу, как никогда раньше, а ткань постели позади шуршит. — Ты избегаешь меня. — Ментор трибута? — нервный смешок вырывается сам собой, и не успевает Минхо опровергнуть нелепое, по сути являющееся правдой заявление, как иллюзионист продолжает. — Это не сегодня началось. — Это не начиналось, — отрезает Минхо, чувствуя, как нарастает волнение. Чем дольше продолжается разговор, тем сложнее становится держать себя в руках, — Я не избегаю тебя, ясно? Мы с Мейли должны готовить вас к играм, так что даже будь у меня такие намерения, ничего бы не вышло. Джисон, подходя, по всей видимости, чуть ближе, моментально парирует. — Ты даже не смотришь на меня. Минхо разворачивается. Стоящий в паре метров иллюзионист отмирает, несколько раз промаргиваясь, чтобы убедиться, что их взгляды действительно пересеклись не случайно, а процеженное едва ли не сквозь зубы слово, пусть и ненамеренно, звучит неестественно раздражённо: — Достаточно? Джисон слабо мотает головой. — Это не всё, ты ведь… — Ужин, — вновь перебивает его Минхо и, пряча от чужих глаз лёгкую дрожь ладони, ведёт ею перед сенсором, — Не пренебрегай первым советом. Он быстро покидает купе, направляясь в вагон-ресторан, и пытается отвлечь себя возмущениями подошедшей Момо. Джисон, тяжело выдыхая и прикусывая краешек губы, присоединяется к ужину лишь через пару минут.

***

Десятки потревоженных в поле бабочек взмывают вверх. Кружат в причудливом хороводе, приковывая к себе восхищённый, в мгновение очарованный взгляд, маленьким тайфуном скапливаются вокруг вскинутой головы, и одна из них, замечая вытянутую кисть руки, призывно оседает на фаланге указательного пальца. Искусанные губы девушки трогает улыбка. Усталая, но всё же красивая, она сохраняется ровно до того момента, пока вдалеке не слышится пронзительный крик. Резкий и надрывный. Тут же заставляющий невольно вздрогнуть, и насекомое, реагируя на провоцирующее движение, внезапно вонзает модифицированный хоботок в кожу. Острая боль пробивает всю ладонь разом, и стоит девушке ещё раз дёрнуться, как в нападение пускаются и остальные чешуекрылые. Такие красивые и казавшиеся безобидными, они облепляют каждый открытый участок тела. Едва ли не все разом втыкаются хоботками-иголками, расправляя завораживающие узоры на крыльях, а несчастная, не в силах перестать кричать от поражающего нервные окончания яда, обваливается на землю. Выглядя так, будто ловит ужаснейшую судорогу, в отчаянии бьёт руками по траве, пытаясь убить вцепившихся насекомых, елозит щеками и лбом в почве, втирая в неё оторвавшиеся брюшки и усики маленьких переродков, однако, в конечном счёте, всё оказывается напрасно. Сумев избавиться от каждой бабочки до единой, вся отёкшая и чуть побагровевшая от действия токсинов девушка умирает спустя несколько минут. Пушка становится тому свидетельством. Мейли ставит запись на паузу и откладывает планшет на стол. Потирая двумя пальцами переносицу, тут же записывает в маленький блокнот очередную неочевидную угрозу, на которую в дальнейшем попросит трибутов обратить внимание, после чего устало хрустит шейными позвонками. За окнами несущегося поезда — темнота. Даже звёзд не видно, а в вагоне-ресторане из освещения только приглушённо горящая люстра. Подбирая под себя ноги, девушка пробует разглядеть очертания размывающегося во тьме пейзажа. Кажется, они проезжают мимо какого-то высокого горного массива. Ничего интересного. Зато час назад были видны огоньки находящегося вдали дистрикта. Какого, правда, непонятно, но хоть что-то новое, помимо бесконечных лесов и полей. Сзади слышится глухо отъезжающая автоматическая дверь. Оглядываясь через плечо, Мейли вскидывает брови. — Как правило, трибуты начинают испытывать проблемы со сном только на пятый день, — проговаривает она, прослеживая взглядом за подходящим ближе Джисоном. Тот, утопая в шёлковой пижаме, удручённо падает в кресло напротив. — Чем ближе игры, тем сложнее засыпать? — Сообразительный колдунчик, — лёгкий хвалящий кивок, за которым сразу следуют едва различимые нотки укора, — Но, к твоему сведению, по прибытии отоспаться у тебя не получится. Три часа у команды подготовки не для этого отведены. Теперь кивает уже Джисон. Следуя чужому примеру, закидывает ноги на кресло и обнимает колени, пока мягкие тапочки остаются на полу. — После ужина поспал, — тихо бормочет иллюзионист, позволяя глазам скользнуть к по-прежнему горящему на столике экрану, — Запись игр? — Прошлогодних. Архив с прошедшими сезонами есть на каждом устройстве, доступном трибуту в течение недели, но мало кто пересматривает их самостоятельно, так что я выписываю то, что могло бы вам пригодиться. Мейли разворачивает блокнот и, цепляя пальцами листы, показательно пролистывает исписанные страницы. И хоть те, быстро сменяя друг друга, почти не дают что-либо разглядеть, внимательные глаза всё-таки замечают резко сменившийся почерк. Девушка видит это, поэтому ещё прежде, чем Джисон успевает что-либо спросить, отвечает. — Первоначально этим занимался Минхо, — маленькая записная книжка закрывается, и подушечки пальцев медленно проходятся по чёрной кожаной обложке, — Примерно два года. Пересматривал даже довольно старые сезоны: сороковые, тридцатые. Но потом перестал. — Почему? Мейли утягивает с небольшой этажерки шоколадную конфету и, разворачивая её, отправляет красивый позолоченный фантик к маленькой кучке остальных. Джисон неосознанно подсчитывает их. Четыре серебряных и два золотых вместе с новым. — Пересматривать игры в целом занятие не из приятных. А когда там появляются трибуты, которых ты лично тренировал, от происходящего на экране ещё больше воротит. Он-то видел это всё в прямом эфире. Каждый час, без урезок телевизионщиков. Смотреть запись — всё равно что соль на рану сыпать. — Но ты смотришь, — отмечает Джисон, на что старшая только жмёт плечами. — Иммунитет. Отчасти всё же неправда. Всё не так легко, как она хочет показать, и Мейли, искоса поглядывая на внимательные глаза, знает, что иллюзионист ей не верит. Вероятно, роль играют издержки деятельности, однако одурачить его не получается. Как бы то ни было, он решает эту тему не трогать. С минуту они просто молчат, думая, очевидно, каждый о своём, и тишина рушится только слабым шуршанием подхваченных чужими руками фантиков, которое Мейли откровенно не замечает, пока по маленьким кусочкам расправляется с конфетой. — Можно вопрос? — внезапно нарушает молчание Джисон, скручивая один из фантиков. — Вперёд. Без всякого энтузиазма разрешает Мейли, больше сейчас заинтересованная в том, чтобы продолжить пересматривать запись, где осталось ещё около двух часов материала, но парень, к удивлению, спрашивает не о выживании, не об арене и даже не о спонсорах с Капитолием. — Минхо сторонится меня. В чём причина? Взгляд в мгновение перемещается с другого конца вагона на иллюзиониста. Невольный смешок срывается с губ, в то время как Мейли, упираясь в подлокотник, разглядывает, как разглаживаются в ловких пальцах два других фантика. — Я заметила, — слегка качает головой она и сразу же продолжает, — Но, наверное, это я у тебя должна спрашивать. Почему он сторонится тебя? Джисон ничего не отвечает. Догадки, судя по всему, имеются, вот только озвучивать их по какой-то причине он не спешит. — Хотя бы предположи. Не поверю, что у тебя совсем нет никаких версий. Не перестаёт подначивать девушка, в самом деле почувствовав любопытство. Оставить без внимания поведение Минхо было сложно. Оно не было чем-то из ряда вон выходящим, учитывая его намерения по максимуму в этом году быть с трибутами на дистанции, но то, как он вёл себя с Шухуа и как обращался с Джисоном, несколько отличалось. На невербальном уровне особенно. — Я правда не знаю, — бормочет иллюзионист, не отрывая глаз от переминаемых фантиков, спрятанных за собственными коленями, — И не помню, в какой конкретно момент это началось, просто… — Он бегал от тебя ещё до Жатвы? Не понимая удивления старшей, Джисон как-то тускло отмечает: — Мне так казалось. За последние два года он не посетил ни одного моего представления без тебя. Сначала я думал, что это просто совпадение, но те редкие разы, когда ты приходила, он всегда был с тобой. Один не появлялся. — А ты следил за нами? — подшучивает Мейли, однако иллюзионист, будто не распознавая подкола, отвечает серьёзно. — Вы победители игр. Замечать вас среди толпы — естественно. Особо громко прошуршав фантиком, он вытягивает ладонь вперёд, позволяя увидеть на ней маленькую бабочку, и Мейли на секунду замирает. Джисон не видел момента, произошедшего до того, как она остановила запись на планшете. Определённо никак не мог, и оттого случайное совпадение проходится лёгким морозом по коже. Сделанная наскоро поделка принимается, пока уголки губ слабо дёргаются вверх. — Ладно, я поняла, — девушка пару мгновений рассматривает серебристую нижнюю часть крыльев и позолоченную верхнюю с таким же оттенком тельцем, а после поднимает взгляд к уже смотрящему за окно Хану, — Честно, даже не думала, что он не ходит на представления без меня. Выглядело так, будто они ему нравились. Ненадолго смолкнув, Мейли уточняет: — Но раньше ведь ходил? Даже не задумываясь, Джисон кивает. — Тогда, если перестал около двух лет назад, может, что-то произошло? Должна же быть причина, по которой он попытался в какой-то степени отдалиться. Мейли понятия не имеет, на что думать. Минхо редко покидает деревню победителей. Почти не выходит из дома без надобности, а если такое и случается, то обязательно с ней за компанию, поэтому предположить, где и как он мог пересечься с бродячим фокусником и что заставило его так относиться к простому парнишке, тяжело. Джисон, впрочем, вновь рассказывает то, о чём до этого момента ей ни разу слышать не доводилось. — Мы случайно столкнулись на околице два года назад. Но я не понимаю, как это можно связать с тем, что он стал избегать меня. — А подробнее? Тяжело выдыхая, иллюзионист продолжает. — Я вроде как помог ему. Время было за полночь, — уже на этих словах Мейли внезапно начинает сомневаться. Чтобы Минхо вышел куда-то в такое время суток? Ни за что, — Я шёл домой, когда с электричеством случился какой-то сбой. Отрубило по всему дистрикту. Всего на полчаса или чуть больше, но я наткнулся на него на краю дороги. Он почти задыхался, а когда я попытался подойти, внезапно закричал. Одного предложения достаточно, чтобы в голове промелькнули похожие воспоминания. Такое уже случалось. Только тогда у Мейли была возможность включить свет. — Я пробовал поговорить с ним, как-то успокоить, но он только дальше отползал по траве и просил не подходить ближе. В какой-то момент вообще закрыл лицо руками и… Не знаю, он выглядел так, будто ему было очень больно. Я на тот момент часто показывал на улицах фокус с сожжённой картой. Постоянно таскал спички, а он всё повторял, что ничего не видит, поэтому я подумал, что немного света может его отвлечь. Щека неосознанно прикусывается. В памяти всё ещё свежо отчаянное и надрывное «Темно. Ничего не вижу, ничего», и в груди тяжело перетягивает. — Он слышал, как я пытался подойти. Пришлось бросать в стороны камни с дороги, чтобы подобраться ближе, ну а когда он всё-таки убрал руки, я уже поджёг спичку. Они быстро сгорали. За эти двадцать минут весь коробок истратил, но до момента, пока фонари снова не зажглись, хватило. Потом я предложил провести его до дома. Провёл, и, собственно, мы разошлись у ворот около входа в деревню. Всё. Джисон слабо жмёт плечами, а Мейли и не знает, что сказать. Минхо никогда не рассказывал об этом. В целом она понимает почему, но даже так… — Я всё ещё не понимаю, как это может быть связано с тем, как он стал относиться ко мне после. Мне казалось, что всё было нормально. Он поблагодарил меня за помощь и вернулся домой, а потом… — Игры никогда не проходят бесследно. Проговаривает Мейли, и иллюзионист от неожиданно серьёзного тона чуть теряется. Смотрит на старшую непонимающе, пока та берёт в руки планшет и зачем-то выключает запись прошлогоднего сезона. Нахмуренные брови выдают лёгкую нервозность, в то время как ладонь быстро пролистывает файлы до нужного лаконично названного «68». — В Капитолии победителей любят, но в дистриктах, как бы странно это ни было, не особо. Потому что, когда человек возвращается домой, те, кто раньше общались с ним, не узнают его, — объясняя дальше, Мейли перематывает трёхчасовую запись практически в самый конец. Найти то, что хотела показать, не составляет труда. — Вместо того, кого они знали, появляется кто-то отчуждённый. Необъяснимо настороженный, проявляющий немотивированную конфликтность, и так дальше по списку. Моделей поведения много, но все они скрывают под собой болезненные воспоминания. Победители держатся особняком и бродят поодиночке не потому, что хотят этого, а потому, что игры ломают доверие. И чтобы справиться с этим, иногда действительно требуются долгие годы. Экран разворачивается к Джисону, и девушка позволяет записи продолжиться. Момент не узнать невозможно. Ведущих здесь нет, но в ушах, словно всё происходит сейчас, в прямом эфире, слышатся их объясняющие происходящее голоса. У Джисона почти не было времени в тот год следить за играми, но их развязку ему удалось застать на главной площади. Там, на большом экране, звезда Капитолия Сон Донхён бурно комментировал то, как Минхо, полагаясь исключительно на слух, в полной темноте отбивался от наступающих на него человекоподобных переродков. Метровые ящеры, некоторые из которых жадно вгрызались в тела ещё двух оказавшихся рядом трибутов, казались ведущему чересчур ожесточёнными, однако его коллегу они, наоборот, приятно порадовали. Тот пророчил неожиданный исход, в итоге которого победителя у игр, увы, не будет вовсе, но, на счастье распереживавшихся капитолийцев, всё оказалось иначе. — Для зрителей были наложены фильтры, помогающие увидеть то, что происходило на арене, — словно для напоминания проговаривает Мейли, как когда-то объяснял всем гражданам страны ведущий, и чуть проматывает до стоп-кадра, на котором можно увидеть совсем юного пятнадцатилетнего Минхо, — Всё-таки наблюдать за тёмной картинкой вряд ли кому-то понравится, но на самом деле распорядители хотели скрыть то, что аудитория не одобрила бы. Планшет опускается на стол, пока сама девушка упирается локтями в столешницу. Джисон, едва оторвав взгляд от экрана, смотрит на старшую в ожидании разъяснений. — Капитолийцы очень ценят семейные узы. А вместо ящеров на арену выпустили переродков, принявших вид родных и близких трибутов. Минхо рассказывал, что их можно было увидеть лишь тогда, когда полностью добьёшь. Будто подсвечивали, чтобы позволить игроку увидеть, кого именно он убил. И когда набрасывались, кричали эти выродки в точности так же, как настоящие люди, но в финальный монтаж, понятное дело, пошло лишь подставленное рычание. Мейли выключает запись, а вместе с ней и тонкое, словно лист картона, устройство. Становится чуть темнее, но Джисон всё ещё может разглядеть в глазах напротив что-то колючее и презренное. Наверняка обращённое к Капитолию. Короткий выдох и девушка подытоживает: — Это болезненные воспоминания. То, что стало неизлечимой фобией, и ты по воле случая оказался вторым человеком, который о ней узнал. А о таком, сам понимаешь, за чашкой кофе не рассказать. И Джисон понимает. Он непреднамеренно увидел нечто личное, и в купе с тем, что рассказала Мейли, теперь поступки Минхо, наконец, не кажутся ему бессмысленными. — После игр замыкаться в себе — для победителей нормальная практика. Не понимать, как поддерживать хоть какие-то близкие отношения, тоже. Поэтому он и бегает, — старшая снова откидывается назад, подтягивая колени на кресло, — Привязываться к трибутам и без того пагубно, а тут ты ещё нарисовался. Иллюзионист теряется. Правда, не знает, как теперь быть, но проблема в том, что ответить на неоднозначный вопрос не может даже Мейли. Дело ведь, если подумать, вовсе не в нём. Не в бродячем фокуснике, что по случайности оказался рядом и стал свидетелем чужих кошмаров. Минхо мешают страхи, и до тех пор, пока он сам не решится подпустить кого-то ближе, вряд ли можно будет что-то предпринять. Время, терпение и особый подход — роскошь, которую нельзя попросить у спонсоров. Впрочем, важно ли это? Сейчас они могут размышлять над чем угодно, однако, в конечном счёте, им всё равно суждено сойти с этого поезда. И что бы Мейли ни хотела думать, парню, сидящему перед ней, придётся отправиться на арену. Верным решением будет оставить всё как есть. Так правильнее, безболезненнее. Минхо осознаёт это, но понимает ли иллюзионист, получивший этой ночью ответ на вопрос, что, по всей видимости, волновал его, сказать сложно. — Третий совет, — тихо произносит девушка, обращая на себя внимание задумавшегося Джисона. Тот, вероятно, ожидая услышать нечто другое, тускнеет, когда Мейли заканчивает лёгким, — Не сбивай режим до начала игр. Прозрачный намёк считывается сразу. Трибут поднимается со своего места, вновь прячась в мягких тапочках, и Мейли позволяет себе слабо улыбнуться. — Спокойной ночи. В ответ на искреннее пожелание Джисон только коротко кивает. Уходит к себе в купе, и стоит автоматической двери за ним закрыться, как ладонь безысходно зарывается в волосы. Сжимает пряди у самых оснований, вынуждая опустить голову, и больно-больно давит. Идёт девятый год менторства. Девятый, а Мейли по-прежнему не знает, как правильнее поступить.

***

Солнце греет макушку и через стеклянный купол слепит сквозь прикрытые веки. Почти удивительно, но в хвосте поезда Минхо чувствует себя куда спокойнее, чем в собственном купе, поэтому оставшееся время до прибытия в Капитолий вновь, как и в прошлые сезоны, проводит здесь. Тут мягкий, идущий по периметру полукруга диван, пара столиков с закусками и напитками, ворох декоративных подушек и красивый панорамный вид, но что самое главное — тишина. В столице, где каждый говорит раз в пять быстрее и так болтливой Момо, её, на самом деле, безумно не достаёт, зато здесь последними моментами можно насладиться сполна. И Минхо сидит так уже, наверное, полчаса точно. Хоть хорошо поспал, а всё равно едва не дремлет, пригревшись на одном месте, и не думает ни о чём. Но, видимо, как говорила Мейли, стабильно всё бывает действительно только у мёртвых, раз створка платиновой двери отъезжает, а по ковру мягко перемещаются чьи-то шаги. Минхо, неосознанно хмурясь, открывает глаза и в первую же секунду об этом жалеет. — Уютно, — внимательно осматриваясь, произносит Джисон, и всё, что слышит в ответ — лишь неопределённое короткое мычание. Минхо, так и не подняв привалившейся к спинке дивана головы, смотрит через стекло на уходящую вдаль железную дорогу, по которой они стремительно несутся, и размышляет над тем, какого времени будет достаточно для ухода, чтобы не показаться чересчур нетактичным: минуты или две. Определиться так и не удаётся, ведь иллюзионист, усаживаясь по ту же сторону дивана, вынуждает их взгляды встретиться. И всё, за что Минхо может его искренне поблагодарить, так это за сохранённое расстояние, лишь благодаря которому ему удаётся не запаниковать. Он не понимает, чего трибут добивается, и от этого становится всё нервознее. Необъяснимые гляделки продолжаются недолго. Минхо, быстро проигрывая, уводит глаза в сторону, а периферийным зрением подмечает, что Хан так же теперь смотрит куда-то вниз. Странно и неловко. Вся атмосфера то ли давит, то ли удушает, поэтому Минхо, решая как можно скорее от неё избавиться, встаёт. Поднимается с места, собираясь вернуться в купе, однако едва делает пару шагов, как слышит серьёзное: — Я могу кое о чём попросить? Замирая, Минхо удерживает выдох и всё же вынуждает себя развернуться. — О чём? — Мои вещи, — тут же отвечает Джисон, поднимая взгляд, — В доме на самом краю дистрикта, со стороны рынка. Ты сможешь передать их Кёнсу? Минхо пару мгновений непонимающе хлопает глазами. О чём его просят? — Кёнсу? — глупо переспрашивает, на что получает кивок. — Мальчик, который на последнем представлении получил галету. Ты видел его. Передашь? Иллюзионист смотрит так, будто не видит в своей просьбе ничего необычного, однако Минхо, наконец, осознавая, что именно его настораживало, сильнее хмурится и практически шипит: — Ты мне в двух словах завещание пересказал? Уже похороны себе организовываешь? Он не знает, что именно во всей этой ситуации его раздражает больше: чужое решение или спокойствие, с которым оно принимается, но так просто соглашаться почему-то не желает. — Что ещё мне остаётся делать? — Пытаться бороться. Это каждый может, к твоему сведению, — ядовито выплёвывает Минхо, но Джисон только жмёт плечами. — Бороться. А я только фокусы показывать умею. Поразительно. Минхо хочет нервно усмехнуться, вот только ничего сделать не успевает. — Но я хочу победить, — внезапно заявляет иллюзионист, смотря на собственного ментора снизу вверх. Дыхание от пронзающих, как тогда в шатре, глаз перехватывает, и добивающим становится слетающее с чужих губ лёгкое: — Ты сможешь помочь мне?