VI.

1. У него и раньше были сомнения по поводу мотивов академика, но он малодушно позволял себе не думать об этом дольше необходимого. Думать о Сеченове в целом не входило в список его любимых занятий, но не думать уже не получалось, и теперь академик, вопреки желаниям самого П-3, занимал все его мысли. Несколько дней он без конца прокручивал в голове слова профессора: «Дима тяжело перенес его смерть». У него было достаточно собственных проблем с головой, поэтому до недавнего времени, П-3 старательно игнорировал звенящие на периферии сознания тревожные мысли касательно академика и Нечаева из этого мира. Ему это даже удавалось, но теперь… Смерть сына, пусть и названного, разумеется, могла причинить боль. П-3, хоть и не был никому ни отцом, ни сыном, мог это понять. Только вот станут ли ради «просто названного сына» ломать законы мироздания? Ему преподнесли красивую, а главное безопасную, версию. И будучи просто не в силах смотреть чуть шире из-за пережитого потрясения, П-3 удовлетворился этим простым объяснением. Но кем на самом деле они были друг другу? Эти подозрения успели прорости глубоко внутрь и пустить там корни, подпитываемые двусмысленными фразами незнакомцев с лицами знакомых, жестами осторожной заботы со стороны академика, а также крайней обеспокоенностью всех вокруг состоянием их с Сеченовым взаимоотношений. «Сеченов второй месяц ходит, как в воду опущенный.» «Я даже начал опасаться, что может случиться нечто непоправимое.» П-3 не доверял Сеченову. И пусть пока академик не давал весомого повода себя опасаться, П-3 держал в голове тот факт, что и он тоже не всегда был чудовищем. Погружаясь в свои размышления все больше, П-3 уже не мог достоверно отличить объективную реальность от собственных, пусть и не беспочвенных, домыслов. Мозг упрямо цеплялся за каждую деталь, которая вписывалась в выстроенную им концепцию об истинном характере отношений между Нечаевым и Сеченовым в этой вселенной. И если раньше это были едва наметившиеся подозрения, то теперь они обрели форму, ведь слова профессора Лебедева не оставили маневра ни для какой иной трактовки. П-3 понимал. Он и сам когда-то любил так, что не мыслил без того человека своей жизни. Но могли ли они быть любовниками, а брак Нечаевых – фикцией? Это было настолько же логично, насколько цинично, ведь вряд ли Муравьева понимала, что происходит. Сеченов при всех своих регалиях был и оставался чуть ли не первым лицом государства (в научном сообществе так точно), поэтому стань подобная связь достоянием общественности, недруги, коих наверняка не мало, попросту уничтожат претенциозного ученого. Вот и женился верный Нечаев на «товарище по отряду», так сказать для отвода глаз. Ему вспомнились слова Муравьевой: «Пытался ли он ей помочь или бросил ради… тебя?». Поняв, что обманываться дальше он попросту не может, П-3 решил обратиться к единственному человеку, который вероятно знал правду и у которого не было причин лгать ему. Ни в том, ни в этом мире…. 2. Харитон Родионович ел в одиночестве. Периодически с ним здоровались разные люди, но занимать место по соседству никто не спешил. – Харитон Родионович, разрешите? – обратился П-3. Захаров поднял на него тяжелый, нечитаемый взгляд. Выглядел он помятым и взвинченным. Видимо прошлая ночь у профессора выдалась бессонной. – А, – протянул он, – это ты П-3. Чего тебе? – Поговорить, – честно признался П-3. Профессор отложил вилку и скептически глянул на него поверх очков. – Поговорить – это к Диме, – сообщил он. – Я такой себе собеседник. П-3 вздохнул. Он и не рассчитывал, что будет просто. В его родном мире они были представлены друг другу уже после того как профессор лишился своего тела. П-3 нравились витиеватые оскорбительные эпитеты, которыми ХРАЗ (а как позже выяснилось Харитон Родионович Захаров) иной раз награждал непутевых сопротивленцев, а то и его самого за какую-нибудь глупость. Тот не раз спасал ему жизнь. П-3 солгал бы, сказав, что не скучает по другу. И пусть для человека за столом он, очевидно, был лишь очередной проблемой – ни больше, ни меньше; для самого П-3 живой профессор был напоминаем о том немногом, что он в своем прошлом ценил и сейчас при каждой встрече П-3 жадно впитывал то, что не успел или не мог получить в родном мире. Например, он никогда не видел профессора в человеческом облике. Ему, конечно, показывали фотографии Захарова, но как оказалась те и в половину не передавали всю живость его мимики. – Так о нем и хотел.., – начал и П-3 запнулся на мгновение, но взял себя в руки, – поговорить. Захаров раздраженно фыркнул и изрек: – Садись. П-3 послушно опустился на стул напротив ученого. Тот показательно отодвинул от себя тарелку с недоеденным сырником, которую тут же подхватил местный Рафик. – Чего ты хочешь? – устало поинтересовался Харитон Родионович. – Зачем Сеченов вообще искал других Нечаевых? – прямо спросил П-3. – Что было между ними в этой вселенной? Лицо ученого в изумлении вытянулось. Вопрос похоже застал его врасплох и, прежде чем ответить, тот кашлянул в кулак, как собираясь с мыслями. – Я.., – растерялся тут, – не думаю, что имею право обсуждать это с тобой. Скажу только, что он был ему дорог. – Они были…? – озвучил свою догадку П-3, но ему не дали закончить, оборвав на полуслове. – Нет! – рыкнул Захаров так громко, что парочка ученых за соседним столиком обернулась. Продолжил он уже понизив тон. – Я не знаю, как в твоей безумной вселенной, но тут о таких вещах не кричат! – Извините, – пробормотал внезапно смущенный его реакций П-3. Захаров буркнул себе под нос что-то вроде «бестолочь патлатая» и поднялся из-за стола, прихватив с собой граненый стакан с чаем. – Пошли. П-3 послушно поднялся, и они вместе направились к выходу из столовой. Захаров провел его через вестибюль к лифтам. Кабинет профессора располагался в самом конце правого крыла предпоследнего этажа. Он представлял собой обычное рабочее помещение с добротным массивным столом, который был завален какими-то отчетными бумагами, чертежами и заметками, написанными беглым размашистым подчерком. Тот тут то там взгляд цеплялся за пустые стаканы из-под чая, которые видимо стояли тут месяцами в ожидании пока их вернут обратно в столовую. Внимание П-3 привлекла фотография в простой деревянной рамке, расположенная рядом с «Грушей». На ней были запечатлены двое – женщина и маленькая девочка. Он нахмурился. ХРАЗ говорил, что был женат еще до войны, но никогда не упоминал, что стало с его семьей и П-3 предполагал худшее. – Они погибли, – пояснил Захаров, проследив за его взглядом, – от чумы… – Мне жаль, – не нашелся с другим ответом П-3. Захаров опустился в свое кресло, отставив стакан с чаем в сторону, снял массивные очки и сжал пальцами переносицу, словно его мучила головная боль. – Так… Ладно. – начал он. – Ты с Димой говорил? – Нет, – честно ответил он. – Еще нет. Захаров шумно выдохнул, поднимая на него тяжелый взгляд. П-3 сжал ладони в кулаки. Он не собирался отступать. – Ты хоть понимаешь, – медленно произнес профессор, – в какое положение ты сейчас меня ставишь? П-3 ничего не ответил. Захаров же вновь взялся за стакан и принялся усердно размешивать сахар в остатках своего чая. – Нечаев был женат. Это-то ты знаешь? – поинтересовался профессор устало. П-3 кивнул. – Отлично, – буркнул тот, делая глоток. – Нечаев любил Катю. Сеченов – Нечаева. Вот и вся история. П-3 моргнул, осмысливая. Так просто? Он вспомнил фотографии, которые нашел в квартире Нечаева. Сказанное профессором вписывалось в происходящее куда больше, чем сказка о «названном сыне», но… – И все? – А что тебе еще надо? – раздраженно отозвался Харитон Родионович. П-3 промолчал. Захаров тоже умолк на какое-то время, разглядывая содержимое своего стакана, а когда продолжил его голос звучал глухо и отстраненно: – Нечаев ничего не знал. И никогда бы не узнал, – он прикрыл глаза. – А потом… Потом они погибли. Дима… Он не отпустил. Не смог. Он же себя винит до сих пор. – А «Зеркало»? – уточнил П-3. Ученый поджал бескровные губы. – Он пока его не создал, – заговорил вновь профессор, обнимая ладонями граненый стакан, – будто не жил. Так, видимость создавал. Он клялся мне, что не вмешается! А потом… Потом ты и сам знаешь. Захаров отставил чай и откинулся на спинку кресла, заглядывая П-3 в глаза. – Ты не подумай, П-3. Дима не плохой человек, – продолжил он внезапно. – И он от тебя ничего не ждет, он просто… Просто не смог иначе. А я вообще-то не должен с тобой это обсуждать… – Тогда зачем..? – не удержался П-3. – Чтобы ты глупостей не натворил, бестолочь! – вспыхнул Захаров, вскакивая. Его взгляд был полон решимости защитить друга. – Больше мне сказать нечего. Об одном тебя прошу. Не дай ему пожалеть о том решении! П-3 несколько секунд всматривался в лицо человека перед собой. Внутри клокотало мрачное удовлетворение, вперемешку со слепой решимостью. Захаров же ни обронил больше ни слова. Он вновь опустился на стул и отвернулся, бросив на него последний хмурый взгляд. Возможно, он уже пожалел о том, что этот разговор вообще состоялся. Поняв, что больше он ничего не узнает, П-3 поспешил прочь из кабинета. 3. Его опасения подтвердились. И вихрь противоречивых чувств сейчас был сильнее разума. В себя он пришел уже у дверей хорошо знакомого кабинета. Мир вокруг представлялся размытым и нечетким. За шумом собственной крови, стучащей набатом в висках, он едва не расслышал предупреждение преградившей вход Балерины (кажется Правой). Сердце колотилось так, словно пыталось проломить изнутри каркас из ребер и вырваться наружу. П-3 сжал ладони в кулаки, отстраненно подмечая, что руки у него дрожат – не то от гнева, не то от страха. Он уже и не помнил, как это – жить без страха. Что ж… Он устал бояться. – П-3? – изумился академик, жестом веля телохранительнице отойти. – Впусти. Что случилось? П-3 размашистым шагом приблизился к хозяину кабинета в считаные мгновения. – Зачем вы его создали? – выпалил он. – Зеркало! Не начинайте только про то, что «он был вам как сын»! Ошарашенный академик застыл на месте. Кровь отхлынула от и без того бледного лица и теперь он выглядел не просто изможденно, а болезненно. Прежде чем ответить, Сеченов медленно и шумно выдохнул, как собираясь с силами, и это промедление взбесило П-3 еще больше. – Он спал с тобой, да?! – Что?! – академик отшатнулся. Острые скулы вспыхнули ярким румянцем. – Нет! Откуда ты это…? – Станите отрицать? – пророкотал П-3, зло щурясь. – Я.., – растерялся Сеченов и умолк. Он поднял на П-3 растерянный взгляд, будто не понимая, чего тот от него хочет. П-3 скрипнул зубами, едва сдерживая рвущееся наружу желание стереть это нелепое выражение с его лица кулаком. Сеченов был отменным лжецом – и в его собственном, и в этом мире. Мрачное чувство роилось глубоко внутри, требуя призвать мерзавца к ответу. Альтруизм, человечность - чушь! У всего была причина и он намеревался выяснить ее любой ценой. – Зачем? – прорычал П-3, наступая. – Ты его любил, да? И вот совсем ничего не предпринял? Собирался благородно молчать до конца жизни?! Сеченов сделал еще шаг назад и остановился, упираясь в преграду в виде собственного стола. Отступать ему было некуда. Балерина (Левая) дернулась в их сторону, но академик остановил ее, выставив вперед руку. Ладонью другой руки он опирался на лакированную поверхность стола, словно ему требовалась опора, чтобы оставаться в вертикальном положении. Чуть сгорбленные плечи вздрогнули, когда П-3 потребовал в вязкой тишине кабинета: – Отвечайте. – Да! – вдруг выкрикнул Сеченов, инстинктивно подавшись вперед, но тут же вновь отступил, испугавшись собственной реакции. П-3 тоже невольно сделал шаг назад, затем еще один. На периферии сознания мелькнула мысль – вот сейчас он почувствует на своих плечах обманчиво хрупкие ладони машины и весь этот фарс закончиться. Липкий холодный пот теперь покрывал его шею и виски. П-3 ничего не мог поделать с выработавшимся за годы рефлексом. Балерины, вопреки его опасениям, оставались неподвижными. Академик шумно дышал, вцепившись в край стола так, что побледнели костяшки пальцев. Его бескровные губы превратилась в тонкую изломанную линию, будто происходящее причиняло ему физическую боль. Несколько мучительных мгновений в помещении царила тишина, а затем он вдруг произнес: – Прости. Я не должен был на тебя кричать. П-3 ничего не ответил. – Ты прав, – продолжил академик и звучал он теперь глухо и слабо. Его словно разом оставили все силы. – Глупо было полагать, что ты не догадаешься. И нечестно в какой-то степени, – Сеченов заглянул ему в глаза и теперь на глубине широких, почти черных зрачком проступила скрываемая годами боль. – Я любил его. Отвечая на твой вопрос – да. Я собирался молчать до конца жизни. Надеялся, что моей, а не его. С каждым его словом, чувство вины расползалось внутри вязкой черной субстанцией. П-3 сглотнул вставший в горле ком и хрипло спросил прежде, чем успел подумать: – Разрешите? Сеченов рассеянно кивнул и тихо охнул, когда оказался втянут в неуклюжее (и наверняка неуместное) объятие. П-3 надеялся, что тот его ударит или на худой конец оттолкнет. Так было бы честно, но академик не сделал и этого. – Простите, – выдохнул П-3. – Простите я… Теплая ладонь мужчины легла ему на затылок в жесте безмолвной поддержки. – Ничего, – успокоил академик. – Я понимаю. Ты устал, напуган. Я тебя не виню. Он мягко отстранился. П-3, сгорая от стыда, инстинктивно вытянулся по струнке. Сеченов же вернулся к столу, оперевшись на него бедром. Он сложил руки на груди и, нервно дернув уголком губ, произнес – Твой интерес… объясним. В конце концов я вырвал тебя из родного мира, руководствуясь… Своим эгоизмом, полагаю? Своей неспособностью смириться с действительностью? Даже не знаю… – Простите, что затеял этот разговор, – произнес хрипло П-3. Сеченов сейчас выглядел совсем потерянным. – Вы не обязаны выворачивать передо мной душу, Дмитрий Сергеевич, но… Я просто больше так не мог… Я должен был узнать. – Я даже рад, – вдруг признался Сеченов и, мгновение помолчав, добавил. – Устал лгать… Опущенные плечи сделали его меньше, чем есть на самом деле. Это было так не похоже на привычную стать ученого. На фоне своего огромного кабинета теперь он казался П-3 очень одиноким. И если П-3 и до этого чувствовал себя мудаком, то теперь это ощущение усилилось во сто крат. – И вы бы смогли..? – спросил П-3, неожиданно тронутый чужой честностью. – Молчать всю жизнь? – А что мне оставалось? – хмыкнул безрадостно Сеченов. – Он считал меня отцом. Я не чудовище, П-3, – и кабинет погрузился в плотную словно полимер тишину, пока академик не заговорил вновь. – Разрушить то доверие, что было, между нами... Ради… чего? Ради призрачной надежды, что мои противоестественные чувства к нему хотя бы не вызовут отторжения? – и вдруг он добавил. – Я был свидетелем на его свадьбе… И это точно не должно было отзываться внутри обезоруживающей тоской по человеку, которого П-3 не знал и которым по иронии судьбы и являлся. Нечаеву следовало выжить. Ему, а не П-3. И спасал тогда Сеченов не его, но… – Вы мне жизнь спасли, – прогудел П-3. – А я вас так и не поблагодарил... – Рад, что смог спасти хотя бы одного Нечаева, – пожал плечами академик. Осмелев, П-3 добавил: – И, думаю, я не должен бояться... – Его? – не понял Сеченов, очевидно имея ввиду свою копию из другого мира. – Вас, – уронил П-3, заглядывая академику в глаза, и к своему облегчению обнаружил только искреннее недоумение. Жалости по отношению к себе от этого человека он бы не вынес. – Дай себе время, – Сеченов попытался улыбнуться. Вышло скверно. На некоторое время в помещении вновь воцарилась тишина. Академик молчал, погруженный в свои мысли. П-3 же попросту не знал, что сказать, справедливо опасаясь выставить себя еще большим идиотом. Вдруг мужчина спросил: – А он… То есть я, – исправился Сеченов, – любил тебя? – Когда-то любил, – П-3 отвел взгляд в сторону. – Или он так считал. – Что случилось потом? – Я его предал. Сеченов сказанное никак не прокомментировал. П-3, испытывающий из-за этого факта приступ необъяснимой тревоги, нервно хмыкнул: – Даже не спросите? Академик изумленно вскинул брови. – Не говори, – тихо произнес он, – если не хочешь. П-3 хватило только на короткий благодарный кивок. Он не хотел. По крайне мере не сейчас. Просто откровение за откровение было бы честно – так ему казалось. Но академик похоже и этого от него не требовал. – Ты мне ничего не должен, – словно в подтверждение его мыслей повторил Сеченов. – И не жду от тебя ни благодарности, ни тем более преданности. Я просто хочу помочь. П-3 серьезно кивнул, но на всякий случай уточнил: – Вы ведь понимаете, что я – не ваш Нечаев? Академик на это лишь слабо рассмеялся и этот смех отдавал чем-то истеричным. Впрочем, в их ситуации и немудрено. – Вы не похожи, – успокоил его Сеченов. – Не переживай. К слову, я давно хотел спросить у тебя, П-3, но все случая подходящего не было. Катя Муравьева. Что стало с ней в твоем мире? – Умерла, не дождавшись вакцины, – сухо ответил П-3. – Я ее почти не знал. Сеченов опустил взгляд на свои ладони, сцепленные теперь в замок. Руки его были безвольно опущены. За панорамным окном во всю пылал закат и теплые солнечные лучи окрасили волосы мужчины медью. П-3 всего на мгновение позволил себе залюбоваться игрой света на жестких прядях. Это напомнило ему о давно ушедших временах, когда он мог позволить себе запустить в эти пряди ладонь, наслаждаясь ощущением жестких волосков, скользящих между пальцами. П-3 сморгнул наваждение. Пора было что-то решать. И он решил. – Дмитрий Сергеевич, я хочу уйти. Покинуть территорию Предприятия. – Надолго..? – хрипло спросил Сеченов и так и не озвученное «или навсегда» осталось висеть в воздухе. – Не знаю, – честно ответил П-3. Академик медленно выдохнул и прикрыл глаза, принимая решение. Несколько мгновений показались П-3 бесконечными. – Хорошо, – произнес, наконец, Сеченов. – Я не стану настаивать на том, чтобы ты по-прежнему выходил на связь дважды в день, но буду рад, если ты продолжишь это делать. П-3 кивнул. Больше никаких инструкций не последовало. Уходя, он обернулся: – Спасибо, Дмитрий Сергеевич. За все... И с этими словами направился к выходу под аккомпанемент гулкого звука собственных шагов, отдающегося эхом под самыми сводами кабинета генерального директора Предприятия 3826.