VII.

– Тебе бы подстричься, – женщина поставила корзинку с зеленью на землю и добродушно улыбнулась. – Мешают же. П-3 отложил топор и утер со лба пот. Порядком отросшие волосы и правда начинали доставлять неудобства. Он смахнул выбившиеся из неаккуратного хвоста прядь и вернул ей улыбку. – Не помешает. Хозяйка тем выменем вытащила из корзины сверток из фольги и протянула ему. П-3 с благодарностью принял свой обед – пару бутербродов. Женщина всегда приносила ему еду и чай в стареньком термосе, если он надолго задерживался. И сахара для него не жалела сразу подметив, что ее постоялец поглощал оный в немыслимых количествах. Апрель хоть и выдался теплым, но ночами по-прежнему подмораживало и П-3 решил озаботиться заготовкой дров в прок. Отопление здесь было, но далеко не во всех домах, а полимеризация до этой глуши так и не добралась, поэтому справлялись обитатели богом забытой деревушки, зачастую, своими силами. Всего их было семь человек. Все пожилые люди, поэтому к П-3 здесь относились удивительно благодушно. Поначалу с опаской, кончено, но он быстро сумел себя зарекомендовать, занимаясь работой по хозяйству и мелким ремонтом, с которым единственный на всю округу ВОВ-А6, уже не справлялся. Хозяйка – одинокая женщина преклонных лет – поселила его в старом доме своих родителей. Муж ее погиб от коричневой чумы, а она сама, так и не оправившись от потери, вернулась после войны в родную деревню, где и прожила всю свою жизнь. Детьми они с мужем обзавестись не успели, поэтому к П-3 женщина относилась очень тепло. Вечно беспокоилась, если он пропускал обед или надолго задерживался в поле. Журила за долгие заплывы в холодной морской воде, причитая - «простудишься»! П-3 не был уверен, но отчего-то ему казалась, что именно так и ощущается материнская забота. О его прошлом она никогда не расспрашивала. Хорошая женщина. Жаль, что с непростой судьбой. Он не помнил своих родителей. В приюте ему показывали фотографию, но их лица по прошествии стольких лет превратились в размытые временем серые пятна. Он уже и приюта почти не помнил – воспитателей, ни других детей. Мир до войны вообще представлялся ему чем-то смутным. Последняя, как ни парадоксально, дала ему цель. Ясность. Тогда его жизнь впервые обрела смысл. Был враг, были товарищи - свои. Их лиц он тоже уже не помнил, но вот чувство общности, единства против превосходящих сих противника накрепко врезалось ему в память. А после войны… … после нее был Сеченов. И новое чувство – принадлежности к чему-то значимому. Он был готов умереть во время испытания вакцины и ведь чуть не умер, но ему не позволили. В последний момент вырвали из когтей болезни, победив. Ценой ужасной, но победив. И он провалился в своего спасителя с головой – в его идеи, переживания, стремления. Он любил его. Задолго до того, как обрел смелость признаться в этом хотя бы себе самому. И, к его изумлению, это помешательство оказалась взаимным. В тот период своей жизни он был счастлив, пусть и не так, как было принято в обществе. – Давай подстерегу тебя вечером, – предложила женщина. П-3 кивнул, опускаясь на чурбак. С волосами и правда пора было что-то делать. Хозяйка ушла в сторону дома. Наспех перекусив и запив все чаем, П-3 вернулся к своему занятию. Покидая территорию «Предприятия», он руководствовался твердым намерением – оказаться от Челомея, как можно дальше. Никакого сопротивления на пропускном пункте он не встретил. По-видимому, академик это его желание всецело разделял и отдал приказ сразу после их последнего разговора. Вспоминать об этом инциденте в кабинете было неприятно до сих пор. Однако о том, что правда вскрылась он не жалел. Ложь академика была социально приемлемой, безопасной, но лишь узнав правду П-3, к своему изумлению, выдохнул с облегчением. Сеченов и правда любил Нечаева. Любил, годами ничего не предпринимая, оберегая от себя самого и своих противоестественных чувств. П-3 не мог не признать благородства, проявленного академиком и по отношению к его версии в этой вселенной, и к нему самому, ведь если бы не выходка П-3, Сеченов так бы и остался названным отцом человека, чье место в этом мире ему предстояло занять. Не проникнуться неким уважением к академику после всего было попросту невозможно. Наверняка это было невыносимо. Видеть лицо человека, которого ты когда-то любил и понимать, что это незнакомец, который к тому же боится тебя до полусмерти. Он дал ему то, о чем П-3 в своем мире не смел и мечтать – свободу. И поначалу это вселило в него надежду – чувство, которое, как ему казалось, вытравили из него очень давно. В этом мире у него могла быть жизнь. Обычная жизнь. И все же… Когда дела заканчивались, а сон не шел, он все чаще задумывался о своем, как выразился Алексей Владимирович, «светлом будущем», и понимал, что не видит в нем никаких обозримых перспектив. Нечаев был женат. У него могли быть дети, ранний выход на пенсию и спокойная жизнь с любимой женой после отставки. У П-3 же, не смотря на всю иронию ситуации, в этом мире был только Сеченов. Долгое время он избегал отправлять академику сообщения не смотря на просьбу последнего по-прежнему выходить на связь. Только спустя два месяца он решился отправить с карманного кома: «Я в порядке, Дмитрий Сергеевич.» Ответ пришел быстро. «Я рад. Надеюсь, у тебя все хорошо, П-3.» На том все и закончилось и, в очередной раз почувствовав себя идиотом, П-3 оставил эту затею. Сны ему по-прежнему снились, но уже реже. Физический труд помогал. Иногда он так выматывался за день, что даже кошмары отступали и это было чем-то похоже на действие транквилизатора – никаких видений, лишь темнота. А еще ему часто снилось что-то из мира до, и он, к своему изумлению, понял, что попросту скучает. По человеку, которого любил. По тихим вечерам, когда академик так уставал от разговоров за день, что мог молчать часами, перебирая пальцами его волосы и глядя куда-то внутрь себя. По определенности, что была в его жизни до сбоя, массива и всего этого безумия. Поначалу он отнекивался от этого. Душил в себе, вспоминая свою жизнь после. Вспоминая плен, отчаяние. Он пытался цепляться за прожитую боль, чтобы вернуть рассудку трезвость, но… Тоска оказалась сильнее, и он в конечном счете сдался. Он отдал ему большую часть своей жизни и имел права оплакивать эту утрату. Даже если это было глупо. Закончив с дровами, П-3 разложил результаты своей работы на солнце, чтобы те хорошенько просохли. Он отставил топор и вздохнул. Сегодня у него было еще одно дело. У одного из обитателей деревни протекла крыша. 2. – Вот так, – женщина взъерошила его волосы. – Получше. П-3 без особого интереса взглянул на себя в зеркало. Волосы и волосы. Покороче стали. – Спасибо. Хозяйка добродушно улыбнулась. – Давай-ка я замету тут, – она сняла с его плеч старое полотенце, – а ты пока чайник поставь. П-3 кивнул. Ужинали они обычно вместе. Как-то так повелось. Иногда она включала телевизор и так П-3 узнавал последние новости. В эфире периодически мелькали знакомые лица – Сеченов, Лебедев. Пару раз он даже Захарова видел, но тот общался с журналистами в своей привычной манере, всем своим видом демонстрируя, что он о них думает. Телевизор был включен и сейчас. Кухонька в доме хозяйки была маленькой, но уютной. Пока П-3 возился с заваркой и чайником настало время вечерних новостей и бодрый голос телеведущего оповестил о запланированных на территории «Предприятия 3826» масштабных мероприятий, посвященных предстоящим майским праздникам. П-3 невольно скосил взгляд в сторону. На экране мелькали пейзажи Челомея. Роботы занимались подготовкой территории, прибирали улицы и развешивали на анкерные кольца советующие транспаранты с жизнеутверждающим текстом «Мир! Труд! Май!». – Мы поговорим с генеральным директором «Предприятия 3826» и министром промышленности СССР Дмитрием Сергеевичем Сеченов, – молоденькая журналистка обратилась к академику. – Дмитрий Сергеевич, насколько нам известно первого мая вы выступите с речью. Можете рассказать подробнее для наших зрителей? На экране появилось знакомое лицо и П-3 от неожиданности схватился за горячую ручку чайника. Шикнув, он отнял руку, и вновь обратил свой взор на экран. – Разумеется, – кивнул академик. Выглядел он хорошо. Намного лучше, чем в их последнюю встречу, и П-3 гадал связаны ли эти перемены с его отъездим или академик просто умело работает на публику. – После торжественного открытия, во время которого мы планируем осветить дальнейшие перспективны в развитии промышленного комплекса страны. Состоится парад роботов… Они еще немного поговорили и повествование переключилось на подготовку к параду. – Что с тобой, Сережа? – он и не заметил, как на кухню вошла хозяйка. Позорище. А еще агент, ага. Впрочем, возможно, его мозг не считал женщину хоть сколько-нибудь значимой угрозой. – Задумался, – уронил он тихо. Женщина вздохнула и ласково посмотрела на него. – У тебя там остался кто-то да? П-3 не сразу понял, о чем она. – Там откуда ты пришел, – продолжила свою мысль женщина, доставая со стеллажа вазочку с конфетами. – Ты меняешься в лице, Сережа. Когда думаешь, что на тебя никто не смотрит. – А, – протянул он. – В этом смысле. Да. Можно сказать и так. Есть один человек. – Все сложно, – догадалась женщина. – Подай-ка чайник. Накрыв нехитрый стол, они сели. П-3 по привычке сразу же щедро отсыпал в чашку сахара, мысленно сделав заметку прикупить еще мешок при случае. – Ты думал о том, что будешь делать дальше? – спросила она вдруг. – Не подумай, я не гоню. Я тут любой компании рада, но ты молод. Сидишь тут с нами безвылазно. И тебе плохо, Сережа. Я же вижу. П-3 от неожиданности поперхнулся и поспешил сделать еще один глоток чая. – Не думаю, что меня там ждут, – ответил он честно, поняв к чему та клонит. – Ты всегда может попытаться, – рассудила женщина. – Не выйдет – вернешься. Петрович будет счастлив. С ним никто не рыбачил уже много лет. П-3 слабо улыбнулся. Рыбалка не входила в круг его интересов, но слушать байки пенсионера ему отчего-то нравилось. – Может вы и правы, – согласился он. Больше женщина эту тему не поднимала и остаток вечера они обсуждали грядущие посадки. Точнее говорила в основном хозяйка, а он прикидывал сколько сил нужно будет приложить для осуществления ее грандиозных планов. Сюда бы роботов. Вот уж где они точно были необходимы. Тем вечером, уже засыпая, П-3 понял, что хочет попытаться. Вновь обрести целостность, смысл в новом таком похожем и таком отличающемся мире. Ему нужно было за что-то уцепиться, чтобы идти дальше. В конце концов он просто посмотрит парад, а потом… … потом по ситуации. Вопрос был лишь в том, согласиться ли Сеченов. Одним из решающих аргументов в вопросе отбора Нечаева в состав отряда «Аргентум» было его исключительное жизнелюбие. Исходя из личного дела майора тот, как и сам П-3, не обладал какими-либо исключительными навыками, однако это с лихвой окупалось его способностью налаживать контакт с самыми разными людьми и поднимать товарищам боевой дух. П-3 же указанными качествами не обладал. Напротив, общение с бывшими сослуживцами Нечаева его изматывало. Он не был тем, влюбленным в жизнь человеком, чья преданность товарищу Сеченову и его делу была неоспорима. П-3 успел разочаровать каждого, кого встретил, испытывая при этом иррациональное чувство вины. Он улыбались, были вежливы, кивали всякий раз, когда П-3 из раза в раз повторял заученную ложь о своей амнезии. Ему желали скорейшего выздоровления. Пожимали руку. И смотрели печально, надеясь на его скорое возвращение. Они хотели видеть рядом с собой человека, которого когда-то знали, и он не мог их в этом винить. Возможно, и сам академик не захочет постоянно видеть рядом с собой напоминание о том, что произошло с его Нечаевым? Учитывая то, как легко он его отпустил, вероятно, так оно и было. Впрочем, П-3 не обманывался тем, что понимал мотивы этого человека. Решившись, он набрал на коме сообщение: «Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Вернусь на Челомей первого мая. Мы можем поговорить?» Ответ пришел почти сразу и П-3 невольно вздрогнул, ощутив ладонью вибрацию. «Здравствуй, П-3. Я сориентирую тебя по временить позже.» П-3 отложил ком и досчитал до десяти. Не верилось, что он и правда собирался возвращаться. – Ваше расписание на праздничные дни уже подготовили, – сообщил Кузнецов. – Отчет по мерам безопасности у вас на столе. Если будут коррективки управимся в кратчайшие сроки, Дмитрий Сергеевич. – Спасибо, - отозвался академик. Стрелки часов давно перевалили за полночь. Кузнецов и раньше подозревал, что академик частенько засиживался допоздна, но настоящий масштаб проблемы он осознал только став агентом по особо важным поручениям. Положа руку на сердце, ему больше нравилось работать в поле. В отличие от Нечаева он попросту не обладал необходимыми для этой работы личностными качествами. Сеченова он безмерно уважал, как и все в отряде, но понимал, что на этой должности академику был необходим совсем другой человек. Академик изменился после случившегося в Болгарии. И со стороны, возможно, это не было заметно, но личный состав и он сам, будучи вынужденным по долгу службы, знал, что нечто в академике надломилось. Его взгляд изменился. Погас. И только утрата тлела на дне черных зрачков, хорошо скрытая многолетней выдержкой и сотнями масок. Вероятно, никто из них и не знал настоящего Сеченова. Кроме, пожалуй, Нечаева и профессора Захарова. Сеченов привязался к мальчишке еще во время испытания вакцины и в последним подпустил его к себе ближе, чем кого-либо из отряда. Академик даже выступал свидетелем со стороны жениха на свадьбе Плутония и Блесны. Нечаев своего названного отца уважал и можно даже сказать любил. В свое время Плутоний и в отряд привнес некое чувство общности, почти семьи. Без преувеличения Кузнецов мог бы назвать Нечаева душой Аргентума. И вот он вернулся он вернулся, но уже не собой, а замкнутыми незнакомцем без памяти о прошлом и настороженностью во взгляде. Пусть друзьями они и не были, Кузнецов сочувствовал его утрате. Немудрено после такого стать другим человеком. И тем не менее все они надеялись, что он вернется в отряд и вновь займет свое место, но этого не произошло. Академик, казалось, почти смирился с тем, что было единодушие утрачено и вернулся к работе. Кузнецов видел это в напряженной линии плеч, серебристой проседи в темных волосах и бесстрастном выражении лица, маской выученной отстраненности, скрывающей его истинные чувства. Тот не стал вдаваться в подробности ухода Нечаева. Сообщил только, что он покинул их на неопределенный срок и скорее всего уже не вернется. Кузнецов не знал, что можно с эти сделать. И должен ли он что-то с этим делать? Один разговор с Плутонием (точнее с П-3) уже состоялся и, казалось, только все усугубил. – Александр Иванович, – позвал вдруг Сеченов, – нужно добавить в график встречу. П-3 будет здесь в начале мая. Кузнецов невольно вкинул брови: – Он возвращается? Сеченов на это сжал пальцами переносицу и крепко зажмурился. – Не знаю. – Понял вас, товарищ Сеченов. Разрешите идти? Академик кивнул и вновь обратил усталый взгляд на документы. 4. Было жарко. Сеченов дышал шумно и горячо, отчего по шее распространялось влажное тепло, которое быстро сменилось горячими сухими губами. Происходящее отзывалось внизу живота тягучим жаром, плавящим внутренности и остатки рассудка. Это было хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. П-3 повернул голову и его губы тут же были захвачены поцелуем. Академик целовал голодно, толкаясь языком в рот, а его ладонь контрастно нежно гладила П-3 по щеке. Он чувствовал, как внутри тесниться нечто давно забытое. Желая удостовериться, что происходящее реально, что все еще может быть как когда-то давно – счастливо. П-3 открыл глаза, чтобы заглянуть в те, что были напротив и не увидел в них ставшей привычной тьмы на глубине черных широких зрачков. Это не тот, кого он ожидал увидеть. Не тот, кого должен был увидеть. И с загнанно колотящимся сердцем он проснулся. Пропитавшая потом футболка неприятно липла к телу холодя кожу. П-3 запустил в растрепанные волосы пятерню и застыл, глядя в темноту перед собой. Блять. Кто целовал его во сне?