I

Репетиции сегодня не было. Как и вчера, как и позавчера, как и неделю до этого. Они созванивались, забивались по времени, а потом Миха просто на все забивал, в том числе и на свое железное «точно-точно, гадом буду!». Находили его в итоге в баре уже тепленьким недалеко от точки, где под настроение любили зависнуть группой после репетиции. Теперь вот Миха единолично зависал, так и не осчастливив своим сиятельством преданную свиту, монарх злоебучий. Делать нечего — поддержали заместительную терапию в виде пьянства, наблюдая как показательно азартно и задорно Горшок развлекает полувыдуманными байками и бессвязными проповедями местных потребителей ослиной мочи, которую тут гордо именуют крафтовым пивом. Смотреть на это было неловко и отчего-то муторно до сведенной челюсти, Андрею, по крайней мере точно. Балу, наверно, тоже, поэтому он даже и не пытался: быстро осушив бокал, комкано попрощался с парнями, махнул, не глядя, Михе и свалил. Остальные тоже сидели без настроения, цедя свои порции, периодически сконфуженно переглядываясь. Потому что, то был не Миха. То был кто-то в шкуре Горшка — только без концертной амуниции и грима. Показушное лживое месиво, казалось, шлепками исторгается из черной дыры, что по-хозяйски угнездилась в нем. Она не затягивает и не всасывает в свои жуткие демонические миры — она выплевывает своих монстров в этот. Сам Миха был где-то там, под этой бесовской личиной, наглухо заткнутый разросшейся во всю грудь дырой, выдавая себя лишь дрожью размахивающих рук, бесконтрольным подергиванием бровей и неловким шмыганьем. Парни разбредаются по домам довольно скоро, жмут руку и, как будто им всем одновременно яйца прищемило, замявшись поглядывают на Андрея «ну, ты же разберешься с этим, да?». Конечно, он разберется, и с этим, и с другим, и вообще со всем. Вот бы только инструкцию дал кто, или хотя бы простенькую схему накарябал по уходу и обслуживанию слетевших с катушек постгероиновых персон. Ни подсказок, ни помощи свыше, ниже и с боков ждать не приходится. Все сам, Андрей, все сам. Горшок запивает водку дешевым пивом, и это даже хорошо, учитывая, сколько нужно пойла, чтобы сбить с ног проспиртованного любителя жидкости №3. Проще транспортировать его бессознательную тушу до востребования, чем пытаться убедить вменяемого закругляться. Долго ждать не приходится, Горшок все сильнее заплетается извилинами и языком и решает передохнуть за баром. Андрей вытаскивает зажатый между его пальцев хабарик, который скорее всего уже обжигает кожу, но обладатель руки похоже больше не способен воспринимать физические ощущения. Что ж ты, собака, с собой делаешь, а, — скребется в тяжелой башке Андрея. — Мих, пойдем, хватит уже, — тянет за локоть, умостившегося на барной стойке Горшка. Тот вскидывает на него мутные глаза, дергает щекой и отворачивается, всем своим видом демонстрируя, что манал он Князевские увещевания. Не посылает, не орет и не брыкается — значит можно. Отсутствие сопротивления — как индикатор, предпоследнее деление шкалы Горшеневской трезвости, где конечная — полная отключка. Забросив чужую руку себе на плечо, и перехватит поудобнее за торс, Андрей аккуратно стягивает Горшка со стула и привычно взваливает на себя все еще живое (вот бы подольше) тело и добровольно принятую на себя ответственность (похер, можно и ее, только пусть тело все еще будет живым). План прост: выползти из кармана двора, провожаемыми презрительными взглядами редких прохожих, на оживленную транспортом улицу и словить бомбилу, что не побоится взять прицепом полтора человека. Пока волочатся, Горшок молчит, еле-еле перебирая ногами, видимо, совсем улетел в синие дали. —Андр… —тормозит Миха, невнятно мыча. — Че? — Хуево, — мог бы и сам догадаться. — Ща, — Андрей оглядывается, хотя что пытается найти посреди подворотни— неясно. Он разворачивает их к стене, упирает чужие руки в нее, обхватывает Горшка за пояс, становясь сзади и придерживая, второй собирает в горсть его волосы и давит на спину, наклоняя ниже. Успевает пинком развести пошире Михины ноги, даже не пытаясь осмыслить как оно вообще все выглядит со стороны, просто принимает все возможные меры к минимизации блевотного ущерба. Дать команду не успевает: стена и асфальт орошаются с медвежьим ревом. В ноздри бьет кисло-спиртовой запах, что-то попадает на руку, придерживающую за сведённый спазмами живот. Миха содрогается в его руках и продолжает орать на стену содержимым желудка, точнее уже просто позывами, потому что живет, очевидно, за счет калорийности жидкого хлеба — пива. Жрет он вообще, нет? — Мих, все? — спустя пару минут тихо уточняет у отплевывающегося Горшка. — Вроде, — хрипит, утираясь рукавом кофты. — Воды. — Тут круглосуточный рядом, ща зайдем. Поднырнув под Михину руку, снова принимая большую часть чужого веса на себя, Андрей обтирает об его кофту собственную и оглядывает самого Миху. Бледный, со слезящимися глазами, тот тут же отводит взгляд. Моль и страдалец. Ну хоть штаны почти не заблевал — и то хлеб. В магазине золотозубый продавец окидывает их цепким подозрительным взглядом, пока выдает полторашку воды, синий винстон и детский орбит. Последний Андрей берет не из вредности, а просто вкус реально прикольный. На улице хорошенько умывает Горшка, хотя рука так и тянется вылить все на буйную башку, поит сам из бутылки и не чувствует себя усатым нянем только по причине отсутствия усов. Миха вроде приходит в себя, даже умудряется не кувыркнуться с металлического ограждения, на которое грузно присел. — Дай сигу, — вот так тебе, Андрей — ни спасибо, ни пожалуйста, ни прости меня пьянь сраную. Подкурив сразу две сигареты, он молча протягивает одну Михе. Смотрит, как тот затягивается, морщится от попавшего в нос дыма, и думает: «А нахер оно ему все упало?». Что это за бессрочный контракт с подъебкой внизу в виде мелкого шрифта, долговая кабала, в которую он влетел без каких-либо преимуществ и острой нужды? Есть ли там еще где-то тот Миха, с которым они и в пир, и в мир, и в глубокую жопу? А если есть, хочет ли остаться? Андрей перестал понимать, перестал его чувствовать, он просто по-детски хочет, чтобы все стало как было. Чтобы Миха починился и перестал целенаправленно уничтожать себя и их дело, чтобы зависимость никогда больше не окропляла черными точками сгибы его локтей, чтобы навсегда стерлись из памяти те самые адреса и точки. — Шпалы ёбанные. — Чего? — Андрей возвращается из своих мыслей, хмурится, пытаясь предугадать: его ждет увлекательнейшее путешествие под аккомпанемент пьяного Михиного бреда или пьяного Михиного бреда со скрытыми смыслами. В принципе, похую, главное, чтоб водила адекватный попался. — Ну, помнишь? На-на-на-на-на-на-на-на, пешком по шпалам на юга, — сипло напевает Миха. — Где солнце, море, воздух, пиво, водка, бабы и луна, — не подпевая, но послушно проговаривает Андрей, думая с содроганием, что не дай бог, открылось второе дыхание и Миха сейчас намылится продолжить лихой сабантуй. Он ему тогда точно поможет с оградки опрокинуться. — Ага. Херачишь по этим шпалам, только не на юга нихуя, а просто, чтоб… Ну чтоб не стоять, как долбоеб. И нет впереди ни тоннеля, ни света в конце — вообще нихуя нет. Понимаешь, да? — Не понимаю, Мих. Что-то же все равно есть. Мир вокруг — лес там, поля, небо. Говно на шпалах. — Нет мира, ё-мое, говорю тебе — нихуя нет! — сердится Миха, взмахивая руками для убедительности. — Ну, хорошо, — примирительно произносит Андрей, — Нет — так нет. Как тогда сделать, чтобы появилось, выросло там, взошло? — А в том-то и дело, что никак. Из нихуя — ток нихуя взойти может. — Неправда, из нихуя может взойти целый хуй! — спорит Андрей, сам не зная зачем. — Если поливать и ухаживать правильно. — Который ты себе в жопу засунь, садоводник, блядь. — То есть, если засуну то, теоретически в твоем «нихуя» с нихуя образуется целый хуй? Видишь, как мы быстро добавили деталей. Давай, че там дальше тебе надо? Че к хую в пару вырастим, м? — Долбоеб ты, Андрюх, — качает головой Миха. — Что с хуем, что без, а все равно не то это все. Несущественно. Ох, ты ж, как заговорил. Несущественно ему, блядь. — А че тогда существенно? Миха не отвечает, молча курит, то ли прикидывая чего бы еще такого фундаментального выдать, то ли уже и думать забыл, о чем спросили. Вздыхая, Андрей щелчком пальцев выкидывает бычок и пару секунд разглядывает подвисшего мыслителя. Внезапно спохватывается, роется по карманам, достает купленный детский орбит и сжевывает сразу две, а следом бесцеремонно сует еще две Михе в рот. — Фу, бля, мразота приторная, — кривится, но не выплевывает. — А блевал ты чем? Нектаром? Жуй давай. Нам еще в тачке ехать, и водилу твоим выхлопом не травануть. Андрей, не рассчитав силу, хлопает по острому плечу, отчего Миха чуть ли не заваливается назад, но быстрая реакция удерживает слабое тело. Который раз за сегодня, возложив на себя полномочия личной грузоподъемной гувернантки, он также опрокидывает большую половину чужого туловища на себя. До Михиной берлоги добираются без приключений и разговоров. Даже в тачке под «Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой…» никто не взбрыкивает и не просит вырубить слюнтявую мутотень. Дома Миха заворачивается шавермой в плешивый плед и утыкается в стену, игнорируя весь остальной мир в лице Андрея.

***

Приятная ленивая расслабленность захватила тело, даже беспрерывная в последнее время тревога ослабила свой когтистый захват. Застегнув ширинку и щелкнув бляшкой ремня, Андрей прикурил и с наслаждением затянулся. Идеально. Ленка носилась в своем коротком шелковом халатике по комнате: то рылась в шкафу, перебирая шмотье, то принималась расчесывать длинные белокурые волосы, то бегала к зеркалу размазывая по лицу очередную бабскую приблуду. Ее мельтешение успокаивало, настраивало на нужный лад. Сколько лет уже их своеобразной традиции — после койки, да попиздеть за жизнь? Ленка крутой боевой товарищ —и пар выпустить, и выслушать, и подсказать, да и нажраться порой не дура. К ней он идет не столько за сексом, сколько за вселенским пониманием в голубых глазах и толкованием собственных заморочек. Такой психолог с дополнениями. О чем-то большем оба даже бы и не заикнулись никогда, потому что слишком уж разные потребности, а вот так периодически проводить время — самое оно. Красавица Ленка, училась на несколько классов старше, но тогда они, конечно же, не общались. Встретились случайно в баре лет через пять после выпуска Андрея и классно продолжили у нее дома. Она зовет его не иначе как Цыпленок, Цыпа или Князев, ей плевать, что он поэт, художник, музыкант и поет в какой-то там панк-группе страшные сказки. Ленка прагматичная и приземленная, знает чего хочет по жизни и обязательно это получает. Ее не интересует фольклорная романтика — на ней сытую, роскошную жизнь не построишь, по крайней мере, в том темпе, который нужен. Мужики, что особенно приятно — богатые и влиятельные, Ленку любят и не скупятся. Серьезных отношений она принципиально не заводит, выбирает одного — всегда женатого, и расходует, пока финансовый поток не перекроется. От Андрея ничего подобного Ленка естественно не ждет, да, наверно, он что-то там зарабатывает в своих турах и нашествиях-пришествиях, но масштаб определенно не тот. Он для нее типа или нерадивого щеночка, которого ей периодически приносят с блохами или глистами, чтоб подлечила; или сложной пубертатной детины, которого ей вручают родители на перевоспитание, как педагогу интерната для сложных подростков, когда сами совсем не справляются, и она, ворча «опять мне ребенка сломали», принимается восстанавливать хрупкое тинейджеровское доверие ко взрослым. Цыпленок, пусть уже и заматерел, но все равно, до сих пор видится ей в возмужавшем Андрее. А еще, в самом начале, когда Ленка со своим тогда еще первым денежным выхухолем, по неопытности попыталась слиться после нескольких травматических рандеву, именно Князев не зассал и загородил ее своей еще не очень-то широкой спиной. Хотя кроме дерзости и кулаков больше ничего с собой не имел, в сравнении с ее бывшим воздыхателем — владельцем сети цветочных салонов с явно превосходящим в весовой категории, и точно по авторитету. У Андрея снова моральный затык, заунывно-хулящий перебор внутренних струн, неспокойная осадочная муть в груди. Миха шесть месяцев в завязке, восемь — после очередной клинички (Андрей уже бросил считать какой по счету — не забрать у монстра имя, так хоть цифр лишить) и рехаба. Страшно думать, что вопрос срыва не в его свершении как таковом, а во времени. Сколько он еще продержится? Переживет ли следующий передоз? Миха пьет как не в себя, оставив далеко позади веселый кутеж под эгидой «вечно молодой - вечно пьяный», теперь его разгулы пропитаны злым отчаянием, тоскливой нуждой в вечности. Несущественно ему все. Больно знать, больно видеть, еще больнее помнить — как было по-другому. Андрей носится с этой болью и тенью самого Михи, как заполошная мамаша с глухонемым ребенком. Нет бы смириться, и подарить чаду спокойное детство среди похожих детей в специальной школе, так ходит и доказывает, что в обычной, с нормальными, он тоже станет обычным и нормальным. Он в курсе, что ни нормальным, ни обычным Миха никогда не был и уж точно никогда не будет, в этом его своеобразная прелесть, чтоб его. Но для того, чтобы жить, а не проебывать время на попытки поскорее откинуться, не нужно чему-то соответствовать, нужно определить — что соответствует тебе самому. А Миха словно в подвешенном состоянии, как будто сам еще не выяснил, где ему сподобиться лучше — там или тут. И вот хер его знает, что должно произойти, чтобы решение было принято в пользу жить. В пользу Андрея. — Цыпа, давай уже, начинай. Что там у тебя? — вырывает его из мыслей Леночка. Она тщательно водит щеточкой по ресницам, закинув ногу на трюмо и поглядывая на Андрея в зеркало. — Как обычно. Миха и его желание поскорее отчалить на тот свет. — Опять сорвался? Хотя, нет, вряд ли, ты тогда бы не был так спокоен и расслаблен. — Пока не сорвался — в этом, блядь, и проблема, что «пока», — тяжело вздыхает Андрей. — Но по ощущениям вот-вот. —Нельзя помочь человеку, который этого не хочет, — дергает плечиком Леночка. — Тем более нарику. У них желание кольнуться перманентное, все остальное лишь обязывающий довесок. — Блин, ну есть же те, кто бросает и до конца жизни в завязке? — расскажите ему кто-нибудь то, чего он сам не знает. Да хоть соврите, ей-богу. — Ага, только жизнь коротковатая выходит, вот и не успевают развязаться. Я тебе так скажу: зависимость — это дистанция, где финиш — золотой укол. До него, если и не добираются, то только потому, что замертво падают на бегу. — И че ты предлагаешь? Забить и дать ему спокойно подохнуть? Крест поставить на нем, да гроб начинать подыскивать? — Я тебе, Князев, ничего не предлагаю, я тебе говорю как оно есть. А что тебе с этим делать — тут уж решай сам, — не обижается на его резкий тон Леночка. — Бармалей-то твой на героин, может, и по глупости подсел, да только я рот на район ставлю, что там и с самой головушкой изначально были неполадки. Вы, творческие люди, все с прибабахом: то вдохновение ищите, то избавиться от него не можете. Тяжело, видимо, с талантом жить, хорошо меня эта напасть обошла стороной. — Ты талантливо сосешь, не прибедняйся. — Если ты про деньги, то благодарю. — Балу говорит, что в Америке лечат хорошо: таблетосы там, психическая всякая ебала. Он пробивал инфу. — Ну так и везите его туда. — Ага, а то он поедет. Если только его вырубить и бандеролью доставить. Да и то, потом точно сбежит. У меня ощущение, что... — Андрей пытается подобрать слова, но на ум приходят только те, что ни то, что выговорить, на языке противно прокатывать. — Что ему жизнь как будто в тягость, что здесь для него уже и нет нихуя. Даже музыка, группа наша, мир наш с ним, в конце концов, — все как будто перестало быть важным. — Ну ему организм героином выжгло, конечно, кукушечка едет. — Так, а делать-то че? В прошлые разы не так, вроде, было все. — Отведи его в центр для наркоманов — там тебе все подскажут. — Сама-то веришь, что его можно туда отвести? После всех больничек-то? — Тогда клин клином. — А это как? — заинтересовано подается вперед Андрей. — А ты не знаешь, что значит клин клином? — Бля, да знаю я, просто здесь-то как? — А пес его знает как, — вздыхает Леночка, поворачиваясь к Андрею, — Тебе виднее, ты с ним этот ваш мир делишь. По идее, его надо убедить, что настоящая жизнь намного лучше настоящей смерти, чтоб ценить, наконец, стал что имеет. Хотя, я не представляю как после всех этих передозов и клиничек. По мне, так он давным-давно там, где ужасы бесперебойно по ящику транслируют. — Может, наоборот, хорошее что-то придумать? Ну типа, что затмит всю эту хуйню? — Ага, найди ему грудастую бабу и подари круглосуточный ларек, чтоб алкашка под рукой в любое время. Не работает оно так, Цыпленок. Чтобы хорошее найти во вне, его сначала внутри нужно, если не увидеть, так хоть почувствовать. А вы ж, мужики, до дебилизма примитивные: зачем с головой своей разбираться, в чувствах копаться, мысли эти немужицкие думать. От всех проблем у вас два лекарства: секс и пойло. А, ну и как у твоего Михи — героин еще. — Не мой он, — болезненно морщится Андрей. — Ну что ты взбрыкиваешь постоянно? Чей же он еще? Твой, конечно. Сам тут про него только и распинаешься и про мир ваш этот гундишь. — У него давно свой. Героиновый. — Так, Князев, — строго говорит Леночка и угрожающе тыкает в его сторону кисточкой от туши. — Собери яйца в кулак, подотри сопли и думай, как будешь Бармалея своего от него же спасать, чтобы вы свои сказочки дальше вместе придумывали на радость таким же как вы блаженным. Или смирись и дай ему уже самому разродиться решением о собственной жизни. Устроил тут, понимаешь. То-то и оно, Лен, — мрачно думает про себя Андрей, — Этот Бармалей только и может, что родить решение о самоликвидации и блестяще его исполнить. Почему, кстати, Бармалей? — Лен, а почему ты его Бармалеем-то зовешь? Он же Горшок. — А ты помнишь, что Бармалей пират и разбойник? Я как Миху твоего в образе увидела, так сразу все поняла. Бармалей, кстати, еще и людей жрал — и чем не твой Миха? Тоже людоед — вон как себя сжирает. Смотри, как бы за тебя не взялся.

***

Умница Леночка своей незамутненной женской мудростью готовых ответов само собой не дала. Но на новый виток размышлений натолкнула, ну и приласкала само собой, что тоже приятно. Он бы и Миху на разговор (исключительно на разговор!) к ней привел, да страхово, что она ему глаза выцарапает, да патлы,отросшие после рехаба, повыдирает. Это ведь именно Леночка отпаивала его польской зубровкой, когда, размазывая пьяные слезы, Андрей, задыхаясь, выблевывал из себя смрадное ощущение безнадеги после того, как Миха попытался эффектно публично кончиться. Возомнил себя сраным фениксом без способности к воскрешению, в песнях их жить собрался, сука, в музыке. Мудак эгоистичный, торчок помешанный, и ведь не помнил почти нихера, даже не задумался какого было другим, а особенно Андрею, едва сообразившему и бросившему куплет недопетым. Отмахнулся после на все предъявы, да и забил. Ничего же страшного не случилось. А то, что Андрей после концерта чуть ли не выблевал свой желудок от осознания произошедшего, и ему то и дело мерещился запах подпаленных волос и плоти — не стоящая внимания деталь. А то, что потом он поставил Гордею ультимативное условие, что больше никакой пиротехники на их выступлениях — и поебать вообще, как тот будет разруливать на общих площадках, если хочет остаться с целым ебалом — уладит —так, крохотная просьба в условиях новой реальности. И это Андрей не рассказывал в деталях про притоны, ломки, и некоторые клинички, которые успел увидеть воочию. Может быть, и стоило бы натравить на Миху Леночку за все его приколы. Да только Андрей привык защищать, оберегать, облегчать, а наказывать и взывать к чужой совести (осталась ли еще которая) — так и не научился. Убедить Миху в ценности самой жизни — и как это, мать вашу, сделать, если он давно на собственную наплевал? Да и надо ли, если хочется человеку покрасившеи побыстрее самоубиться? Нет, второй вопрос точно лишний — надо. Андрей, это убеждение сам в него впихнет, сам в нем взрастит, да хоть вычертит на всем его тщедушном теле, перекрыв уже имеющиеся тату, а о причинах своей рьяной тяги к помощи подумает позже. Не так они и важны сейчас, на самом деле. Андрей думает, прикидывает, изводит сам себя, но так ни к чему и не приходит. Нет у него идей, это не слова в текст собрать или на бумагу то, что под веками светится перенести — тут иное мышление нужно, более рациональное и готовое к выверенным стратегиям. Он пробует поговорить с Балу, но тот отмахивается только, считая единственным реальным шансом на выживание — затащить Миху в Америку в их центры к их врачам. Шура, бля, да ты сначала докажи этому придурку, что нужны ему эта жизнь и реабилитация, а потом хоть Америка, хоть Армения, хоть Гондурас, — хочется проорать Андрею, но он молча соглашается, сцепив зубы. Нет у него союзников, одни возражатели. Ленка права, сука, как же она права. Нельзя помочь тому, кто этого не хочет. Но и бросить того, кто этого одиночества больше всего боится — тоже ни разу не легкий путь. Андрей существует, и хоть трижды ему клянись в обратном, как принято у исламистов при разводе, — все равно никуда не денется. И существует он именно в орбите Михи, вскрывая замки его вселенной. Какому Богу молиться, чтобы наверняка? Андрей готов, дайте только правильную наводку. Кинуться в пропасть без ожидания результата или же обстоятельно высчитать вероятность? Для двоечника, что вместо теорий рисует совокупляющихся с преподами собак — ответ очевиден.