II

Не особо на что-то надеясь, Андрей топчется возле точки, выкуривая уже вторую сигарету подряд. Подразумевается, что сегодня репетиция таки будет, хотя с Михой он не созванивался — только с Поручиком. Тот промычал, что, вроде как, лихой капитан сегодня во что бы то ни стало собрался встать за штурвал. Повторяющееся из раза в раз отсутствие Михи, хоть и стало привычной, но все ещё паскудно тянущей под ребром реальностью. Ждём, надеемся, верим, как говорится. Андрей не торопится, даёт себе время свыкнуться с мыслью, что если и сегодня Миха забил на репетицию, то и они тогда забьют и проведут её имеющимся составом. Потому что хватит, потому что заебало, у них, в конце концов, группа, панк-рок, конь его дери, а не кружок детсадовцев с деревянными ложками и пластиковым бубном, действующий до первых обоссаных рейтузов. Настроив себя на решительный лад и прогнав в голове ещё раз нехитрый аутотренинг, он заходит на точку. Обведя взглядом собравшихся, автоматически подмечает отсутствие Его Светлости, но не успевает прокомментировать ожидаемый, но от того не менее прискорбный, факт неявки. Это еще одно неотвратимое нововведение их актуальной реальности — выцеплять Миху ещё до приветствия. Ребята взбудоражены и пока жмут руку, наперебой выбалтывают Андрею, что Миха-то пришёл, даже трезвый и в адеквате, но явился подлец-Гордей и утащил его в переговорку (она же подсобка) и они там орут друг на друга уже несколько минут. Шума драки пока не слышно, влезть — значит точно её спровоцировать. Конечно, никто из них не рискнул к ним войти, конечно, Андрею больше всех надо. Прежде чем понять действительно ли необходимо его вмешательство, он вслушивается в перебранку, стоя возле двери (не по крысиному, все давно в курсе, что если Миха разошёлся, то тормознуть и не дать перерасти его непостижимому красноречию в банальный махач — может только Андрей). — Я тебе сколько раз повторить должен? Ты чё непонятливый-то такой, ё-моё? Не играем мы заказники, не играем! Сколько лет уже, блядь, группе — ни разу не было! — Ты меня слышишь вообще? Я тебе о другом талдычу, причем тут заказники? — А то, что ты, блядь предлагаешь… — пока новый виток Михиного недовольства не разросся в пожирающую паутину, Андрей решает вклиниться в перепалку. — Чё у вас тут за сходка? — вместо приветствия дружелюбно лыбится он, заходя и прикрывая за собой дверь. Два взгляда — хмурый и благодарный — обращаются на него, пока Андрей оценивает Михино состояние: раздражён, но еще не в бешенстве; по зрачкам — чистый, аж от сердца отлегло; выглядит действительно лучше, чем, в последний раз, правда, слегка замученный и осунувшийся, ну так столько бухать, кто ж вывезет, не мальчик уже так-то. Молча поприветствовав новоприбывшего, оппоненты не спешат продолжить прерванные дебаты. Андрей обдумывает не разрядить ли повисшее напряжение шуткой, но в голову лезет такая дурость трихомудная, что надежнее будет всё-таки воздержаться. Миха пытается воспламенить Гордея взглядом, на что тот закатывает глаза и показательно тяжко вздыхает. Андрей чувствует себя участником сценки из занюханного сериала, что крутят по каналам типа «Россия», но послушно подыгрывает и вопросительно выгибает бровь. — Гордей нас в блудняк вписать пытается. Хочет, чтобы мы заказники теперь начали отрабатывать, — первым, конечно, не выдерживает Миха. — Не будет этого, слышишь? Ты себя продюсером нашим дохуя мнишь? Ну так продюсируй, ёпт, а не подкладывай, как проституток! — Миша, вот ты услышал чё-то свое, а теперь психуешь и даже объяснить нормально не даёшь! — А чё тут объяснять? Чё, тут объяснять, Гордей? Ты хочешь, чтобы мы, как цирковые обезьяны, бля, сценку для господ отыграли, чё тут непонятного-то, ё-моё? Костюмчики напялили, рожи намалевали, с детишками с золотой ложкой в жопе пообнимались, пофоткались, да на плакатах расписались. Потом, может, с родаками их поебаться, чё бы нет, деньги-то уплочены! — Миха разгоняется и пора бы его уже попридержать. — Мих, — Андрей кладёт руку на его плечо, чуть приобняв, и успокаивающе похлопывает. — Мих, погоди. Ща Гордей выскажет целиком свое предложение, и мы ему вместе пизды дадим. Приговорённый имеет право на последнее слово перед казнью, — выразительно смотрит на концертного директора Андрей и, дергая уголком рта, ободряюще кивает. — Хуярь, Гордей. Насупленный Миха пыхтит и раздраженно дергает плечом, на котором все ещё лежит чужая рука, но не спорит и даже не скидывает своевольную конечность — временно согласился и милостиво разрешил. Гордей кисло улыбается Андрею, снова тяжко вздыхает и, пока не передумали и не отобрали дарованное последнее слово, быстро, но четко излагает по существу: — Друзья моих хороших друзей очень сильно просят встречу с Князем и Горшком для их дочери-подростка. Петь и устраивать шоу не надо, просто прийти, перекинуться парой слов, пожелать выздоровления девочке. Готовы платить любые деньги. — Нам только посмотреть! Петь им, блин, не надо, а чё ж так? — ехидничает Миха, — Пусть тогда всё равно отстегивают как за полноценный концерт, если у них бабок дохрена и они, как шлюх, артистов снимают. — Пожелать выздоровления девочке? — выхватывает Андрей. — Она ещё и больная? — выпучивает глаза Миха, как обычно, прослушав большую часть. — Чё за дебилы, ё-моё, больному ребенку представление заказывают? — Родители смертельно больного ребенка, — хлёстко отвечает Гордей, впиваясь в Мишу взглядом. Тот моментально затыкается, словно воздухом подавился, но глаза таращить не перестает. — У Вики онкология. — Это рак типа? — после минутной тишины тупо уточняет Андрей. Не то чтобы он не знал, что это такое, но совместить в своем сознании «онкология» и «ребенок» никак не выходит. Этим же бабушки с дедушками обычно болеют, когда организм уже изношен настолько, что способен сгенерировать любую хуйню. Ну либо взрослые, кто послабже или с радиацией часто контактировали. Он как-то смотрел, точнее слушал краем уха, передачу по телеку, там чё-то такое говорили. Но дети? — Да не типа, а именно рак. Я в подробности не сильно вдавался, но, вроде, там всё совсем нехорошо. — Ну её же лечат, рак же, вроде, можно вылечить? — Андрюх, ну, конечно, лечат — из больничек не вылезает. Но врачи же тоже не всесильны. — Так это, чё это, нам туда прямо идти надо? — отмирает Миха, выражение лица у него пиздец сложное — хрен угадаешь, о чем думает. — Ну… да? — вопросительным тоном отвечает Гордей, видимо, слишком не уверен в реакции вспыльчивого Михи. — Гордей, ты ёбнулся? — на удивление спокойно интересуется Миха, но Андрей всё равно покрепче сжимает его плечо. — Ты, блядь, серьёзно? Ты как себе это представляешь? То есть, мы с Князем, такие все расписные панки-анархисты, ё-моё, завалимся как на ебучую тусу в больничку, поулыбаемся и попляшем перед помирающей девчонкой, а потом также весело и задорно пойдем прибухнем за её здоровье на полученный от её родаков барыш? Так что ли? — Барыш можешь не брать. Это дополнительный аргумент для вашего согласия, — отвечает Гордей, темнея лицом. Он сам уже на взводе и его начинает нести. — А у тебя дел что ли много, Миш? Ты всё равно даже на репетиции почти не ходишь, нового материала у вас с гулькин хуй, а так хоть сделаешь что-то полезное. Или вопрос в бабках? Так я из своего кармана накину, если тебе мало покажется. Бля, Гордей, ну нахуя? — обречённо проносится в голове Андрея. Само собой, Миха сразу вырывается из-под его руки и тут же хватает директора за грудки. — Это тебе сейчас мало не покажется, — рычит взбешённый Миха, впечатывая спиной Гордея в стену. — Ты совсем охуел? За базаром следи, а то давно пизделку смотрю не чистили. — Мих, Мих, выдыхай, — пытаясь отцепить от Гордея полыхающего Миху, частит Андрей. — Он не то спизданул, ща договорим нормально. Давай, давай, Мих, отпускай. — Я тебя по нормальному попросил, денег предложил, чё тебе ещё, сука, надо-то? — пыхтит раскрасневшийся Гордей, тоже пытаясь отцепить Михины руки, но только больше мешает. — Попросил он, блядь! Развлекать больного ребенка двум здоровым ебланам — нихуя себе просьба! — встряхивая, как куклу, Гордея и снова глухо впечатывая его в стену, брызжет слюной Миха. — Может, в церковь ещё прикажешь ходить, свечки, бля, ставить? Нам-то, ё-моё, после этого как быть? Или продолжим охуевшие гастроли по лечебницам, будем за упокой горланить — у нас же как раз репертуар пиздец подходящий? А чё нет, у меня и подвязки есть — в трёх так точно, меня там как родного примут, ждут-не дождутся, когда я к ним снова со своей программой загляну, — последнее предложение вылетает из Михиного рта, очевидно, случайно, потому что он внезапно сам отрывается от Гордея и отходит, нервно запуская руку в волосы. Вот оно что. Миха боится увидеть чужие страдания. Миха привык эгоистично думать только о собственных и теперь ссыт, что чужие окажутся ещё тяжелее. Но для Андрея гораздо страшнее внезапно пришедшая мысль о том, что Миха, похоже, смирился. Смирился и принял, что снова сядет на иглу. — Я тебя по-человечески прошу, — снова подает голос Гордей. Он то ли Миху специально довести пытается, то ли действительно сильно заинтересован исполнить просьбу, а может всё и сразу. — Если в тебе еще осталось хоть что-то человеческое. Брови Михи сведены к переносице, глаза буравят пол — разглядеть что-то в них не получается, лицо остается неподвижным. Он срывается с места и вылетает из образовавшегося симулятора камеры пыток, даже не хлопнув дверью, просто оставив на распашку. Андрей сжимает кулаки, закусывает губу, не зная какое именно оскорбление вертящееся на языке выплюнуть первым, и поворачивается к Гордею. — Ты реально охуел, Саш. Если он снова слетит теперь — я тебе точно пизды дам, можешь не сомневаться. — Ну, конечно, — хрипло, совсем не весело смеётся Гордей, — Давай, давай, можешь и остальных позвать, чтобы помогли. Оправдай его срыв мной, ты же всегда ищешь ему оправдания, да? По-другому не можешь. Только, Андрюш, себе-то не ври — Горшок слетит, потому что он нарик со стажем, а не потому, что я — мудак, который усомнился, что в нем всё ещё человек остался. А про девчонку ты подумай, поуговаривай, всё же не только о своей жопе думать, иногда можно и о других. Ну или, если совсем невмоготу — о собственной душе — или что там у вас вместо неё. Андрей едва сдерживает порыв продолжить начатое Михой, кривится, показывает средний палец и тоже вылетает из переговорки. Он несётся на улицу, словно их с Михой связь, которая почти атрофировалась, на последнем издыхании шарашит во всю оставшуюся мощь. Андрей точно знает, что тот не ушёл далеко, что он, огрызаясь на парней, вылетел на улицу, чтобы побыстрее затянуться и протолкнуть в глотку дым, утешиться никотином. Остановившись возле него в нескольких шагах и также нервно закурив, Андрей осознаёт сразу две вещи: во-первых, репетиции сегодня снова не будет, потому что лучше пойти и нажраться вместе с Михой, чем отпустить его в таком состоянии и увеличить шанс, что тот отправится исцеляться внутривенно; во-вторых, он уговорит Миху пойти к той девочке, потому что о душе им и правда обоим давно уже стоило бы подумать.

***

Терзаться сомнениями и неуверенностью выходит гораздо лучше, когда появляется скребущая идиотская идея. Жить в тоскливой неизвестности — ад? Забудьте. Теперь наплодилось ещё больше поводов, чтобы себя изводить. Уговорит он Миху, ага, прямо так сразу и уговорил. Андрею бы себя для начала убедить, понять вообще нахрена оно ему самому надо, и выйдет ли он из этого собой или окончательно ёбнется. Смотреть на чужие страдания никому не нравится. Их с Михой образ жизни и мысли вообще не особо подразумевает такие вещи как затяжное умирание, скорее сама жизнь — затяжной прыжок из утробы в могилу. В том мире, что они создали и выбрали, смерть приходит с колдунами и нечистью, ну а если по бытовому — с паленой водкой, кровавыми драками и забористой дрянью типа хмурого. Конечно, есть еще варианты, но там уже от идиотизма конкретного индивидуума зависит. Смертельная же хворь — не для них, они просто не успеют дожить. Хотя сам Андрей, в отличии от того же Михи, свою раннюю кончину точно не планировал никогда, впрочем, как и позднюю. Зачем об этом думать, когда можно наслаждаться жизнью? Творить, тусить, шутить, трахаться, дурковать, заряжать и заряжаться на сцене, любить, в конце концов? Так много всего и так мало времени, чтобы еще и тратить его на обдумывание собственного конца. Он же всё равно о нем не узнает, ему уже по барабану будет, правильно же? А тут мало того, что рак — тварь сжирающая, так ещё и у кого, блин? У мелкой девчонки, которой только-только предстоит эту жизнь на вкус попробовать, а у неё уже песчинки в часах досыпаются. Надо ли во все это погружаться, чтобы улицезреть ещё одну уродливую грань бытия, пощупать её гнилостный болотистый край? Миха уже весьма живописно продемонстрировал ублюдочный изгиб реальности, что и сам его выпрямить не может, только сильнее закручивает. А тут совсем лютый пиздец поджидает: собственными глазами увидеть то, что в твоем мире абсолютно невозможно, не то, чтобы несправедливо и неправильно — просто не-воз-мож-но. Что его самого шарахнуло и зацепило — непонятно. То ли шок от несоответствия ситуации привычной картине мира, то ли элементарное человеческое (сука ты всё-таки, Гордей) сочувствие, то ли действительно спич о душе на эмоциях попал в благодатную почву. Верил бы он ещё в эту душу, ну в самом деле. А может и в Михе дело, может, из-за него только вцепился в эту мысль и никак не может отпустить. Хотя даже сам не понимает, чего добьется, если затащит его туда. Но что-то его карябает внутри, зазывая и понуждая к действиям. Только вот рот, словно склеивается, стоит лишь представить, как начать этот разговор. Доломать Миху, если там и правда есть что доламывать после всех его шалых вывертов и душевных блевотронов, по которым уже явно Скворцова-Степаново не то, что плачет, а протяжно воет — хотелось бы в последнюю очередь. Он и так самостоятельно с этим справится, он же талантливый. Соскрести бы с него налипшую в притонах и недосмертях хмарь, да перетряхнуть содержимое черепушки, как детскую игрушку, которую надо хорошенько взбаламутить, чтобы колечек побольше насадить. А потом не дать снова окунуться в очередную пережизнь, где все на полную катушку, контрастно и как в последний раз. Миха стебёт его за «скалу», с которой он все прыгнуть не может, но выходит, что Андрей сам стал той злосчастной скалой, а разбег берёт как раз эта бестолочь малахольная. Помочь Михе не кончиться и порадовать больного человека — почему вдруг два плана сплелись в один? Раскрытие вопроса явно требует отдельной диссертации мозгоправа. Андрей художник, он так видит, пойдите прочь. Нихрена он, конечно, не видит, и уж тем более не понимает, но в полнейшей темноте либо осторожно тыкаешься на ощупь, либо херачишь напролом. Андрей вот комбинирует. О Михиной первоначальной реакции на предложение Гордея он старательно не думает. Обрывает любые размышления в эту степь, чтобы не накрутить лишнего и самого себя не отговорить. То, что будет сложно Андрей не сомневается, но предпочитает пока не знать насколько. Миха боится, Миха злится, Миха расходуется, Миха всё, блядь, делает, только не то, что надо. Когда Андрей, наконец, по завету Леночки собирает яйца в кулак и подтирает сопли, чтобы поговорить с Михой и склонить его к нужному выбору, он готов расчехлить весь свой накопленный за столько лет с этим придурком арсенал манипуляций. Долго анализировать и размусоливать не для него, если уж решился, то надо делать и делать, конечно, качественно. Андрей всё-таки творец, ему кожа собственная жать начинает, если не получается выплеснуть вдохновение, воплотить воображаемое в осязаемое, даже если воплощать предстоит полнейшую неведомую хуйню. Здраво рассудив, Андрей выбирает месторасположением агитирующей операции собственную квартиру. Контролировать Миху на своей территории будет куда проще, как и употребляемое им горючее, нежели на сторонней вписке с оголтелой толпой или в баре с обширным запасом алкоголя. Сам Андрей, что уж говорить о разбитном анархисте, спиртовой баланс и синячное равновесие ни находить, ни блюсти, особо не научился. Но маневрировать средь церебральных вывихов и разноголосой девиации — в зависимости от стадии опьянения Михи, — он насобачился в первые две пьянки на хате на Миллионной. Ясно же, что в рамках назревающей беседы трезвый Миха вряд ли окажется сговорчив, а ужратый в сопли — точно умственно и ментально невосприимчив, и, следовательно, бесполезен как утренний стояк у коматозника. Даже если подерутся — некому будет растащить по углам, и придется перетирать пока кто-то из них не отключится. Ну или пока Миха в окно не выпрыгнет, потому что без положительного ответа хер Андрей его добровольно выпустит. Повод зазвать на пьянку в два ебла не подыскивается очень долго. Это раньше Миха заваливался к Андрею как к себе домой или тащил его самого вдвоём скитаться по зачуханным дворам и обоссанным парадкам. После хмурых трипов в смердящих притонах, якшанья с мутными типами в обрыганских хатах и нескольких, спасибо, что неудавшихся, рандеву со смертью, их беспечное единение обратилось мнительным диссонансом, сосущей пиявкой замалчивания. Дружба, вроде как бы и осталась, а вот юношеская близость растерялась по дорогам нелёгких годин. Теперь Миха не рвался успеть на последний автобус, чтобы скорее обсудить с Андреем новую идею или показать чё придумал, а то ж до завтра не терпит; не летел на всех парах распить надыбанную бутылку чего-нибудь высокоградусного, улыбаясь, как умалишенный и чуть ли не ссась кипятком; не заглядывал просто на перекур на лестнице, потому что, ну, мимо проходил чё, от Ржевки до Купчино же ж идти всего-ничего, ё-моё. Это там всё осталось, в отрочестве, как бы они ни клялись не взрослеть, а некоторые вещи не могут остаться в стазисе. В итоге Андрей плюёт на изобретение хоть какого-то предлога напиться, наличие алкоголя и свободной хаты — чем не повод? Простые решения всегда самые эффективные, поэтому он тупо звонит Михе. Словно они вернулись в прошлое, где нет ни железного занавеса, ни охлаждения между ними, сообщает, что у него имеется некоторое количество разношерстной крепчаги и свободный вечер, а вот настроения накидываться в одно рыло или, наоборот, слишком большой (больше двух человек — да, слишком) компанией — нет. Ну это, как раньше, ты же тоже помнишь, да? Наверно, впервые за всю их крепкую многолетнюю, Андрей ждёт ответа, затаив дыхание, и на полном серьёзе боится отказа. Будто одноклассницу к себе домой позвал, пока родаки на дачу свалили, ей-богу. То ли перспектива надраться в кой-то веке не в компании чужаков подогрела, то ли всё-таки тоже тоскует по ним — бурлящим и юным, когда вместе и первые шажки к открытию большого мира, и непрошибаемая уверенность в будущем, которое вдвоём намечтали. Но Миха соглашается сразу, не задавая лишних вопросов и даже как будто обрадовавшись. Облегченно выдохнув, Андрей бросает пытаться что-либо планировать. Не его это, основные наметки набросал, точки обозначил, а дальше — только чуйка, только панк-рок. Подрубит импровизацию и будет входить в мудреные Михины виражи благодаря исключительно жопной интуиции — с ними, и самим Михой в целом, только она и срабатывает. Время оттачивания мастерства экспромта и пришивания шеврона «слабоумие и отвага» на любимую концертную жилетку.

***

— Ну, Мих, ну это совсем хуйня какая-то, — расслаблено улыбается Андрей, привалившись к стиралке и затягиваясь сигаретой. — Какая нахуй ци? У нас от ци только если цирк и цигарка. — И цирроз! — ржёт Миха. Правильно так, знакомо. Он пришёл к Андрею со своим пузырем, который они уже практически уговорили. По началу чувствовалась напряженность, поэтому Михе в одну руку была всучена тетрадь с набросками, а в другую постоянно наполняющаяся стопка. К половине бутылки атмосфера разошлась, они зарубились по поводу китайских фильмов. Миха недавно прочитал какую-то книжку или передачу посмотрел — Андрей так и не догнал, и пытался растолковать как они все помимо своих кия до крыш допрыгивают, да колошматятся, летая. Нихрена непонятно, но так разгоряченно излагал, что прерывать даже жалко было. Андрей и не прерывал, наслаждаясь таким увлеченным Михой. — Так-то хоть и хуйня, а ведь интересная, — продолжает свою мысль Миха, обновляя стопки. — Китайцы столько тысячелетий не зря ж верили, понимаешь, да? Вот достаточно у тебя правильной ци — и всё заебись у тебя, ничё не болит, ничё не тревожит, всё получается как надо. — И похмелья с утра не бывает, и бабы сами запрыгивают, и бабки в карманах всегда лежат, — важно кивает Андрей. — Почти так! Когда всё заебись — разве ж задумываешься, ё-моё, откуда оно так и почему? Нет! Просто живёшь и радуешься! Зато, когда всё по пизде идёт — тут начинается а чё, а почему. Это, как его, невезение постоянное, во. Крокодил не ловится, не растёт кокос. — Дикобраз не порется, не нашёл я коз, — с ходу передёргивает Андрей, вызывая Михин хохот. — Бля, ну ты как обычно о своём, — отсмеявшись икает Миха, тянется чокнутся с Андреем и тут же опрокидывает в себя стопку, не закусывая. — И вот, оказывается, что с ци хуйня — либо мало её, либо не такая она как надо, ну, хуёвая, понимаешь, да? И всё, ё-моё, винтовка — это праздник всё летит в пизду. — Ну и как эту твою ци обратно нормальной сделать? На углях там стоять, в Шаолинь пиздыхать? Или воду заряжать опять, как Чудак или как там его? Чё-то тогда не очень помогло. — Да, я, если честно, сам не понял, Андрюх. Сначала про энергию всё было, мысли там, а потом трихомудия началась про жратву, спорт, типа в здоровом теле здоровый хуй и всякая вот эта ебала, понял, да? Мне кажется, либо китайцы чё-то недоговаривают и с этой ци там всё гораздо серьёзней, либо переводчики — тупни ослиные — через жопу напереводили. — Так, ну с зожем ясно, а чё про энергию и мысли? И мысли — в смысле? Какие-то определённые или чё? — Хуеденённые, Андро, ё-моё, говорю ж там про это быстро завернули. Жри траву, пиздуй на лыжи. А чё там думать надо и с энергией этой делать — да хуй его знает, наверно, после этого зожа сраного и думать-то особо не хочется, ток пожрать нормально, да полежать, чтоб не трогали. — Короче, хуйня твоя ци, — логично подытоживает Андрей. — Тоже самое, что в армию сходить — недожираешь и упахиваешься, как скотина. — Ну так китайцы воины же, хуё-моё, поэтому так оно и есть, наверно, — пожимает плечом Миха уплывая в свои мысли. Андрей рассматривает его задумчивое лицо какое-то время, приноравливаясь как лучше подступиться к нужной теме. Бля, так хорошо, так душевно сидят, как уже давно не сидели, так не хочется всё разрушить, и чтобы Миха взбеленился. Он сегодня действительно Миха эпохи реставрационки — смешливый, балаболящий, родной. Может, и не надо тогда к нему со всем этим лезть, может Андрей ошибся в своих подозрениях, неправильно считал симптомы? Всё у него наладится, придёт в себя окончательно и не заторчит ни в скором, ни в далёком, ни в каком вообще будущем. Ну а девчонка, тогда как же? Андрей к ней один пойдёт? А сможет? — Я, это, Андрюх, — молчит. — Ну короче, когда про ци всю эту хуйню разгонял, знаешь о чём думал? — Сколько ци у Джеки Чана? — Да дохуя, он же китаец, ему все секреты их известны — пездюшонок Поднебесной, блин, — отмахивается Миха. — Я про другое, ну. — Про что? — послушно уточняет Андрей, не надавливая, просто давая понять, что готов внимательно слушать. Миха снова молчит какое-то время, тянется за сигаретой, закуривает и выдыхая, наконец, произносит: — Ну про Гордея, бля, с его этими охуительными идеями. Вот так Андрей — опасался, дёргался, всё устроил и передумал. А теперь вон оно как повернулось. И чё, как дальше? — Почему идеями-то? Одна же, вроде, только была, — прокашливается Андрей, потому что голос предательски сел. Надо выпить. — Да не суть, — машет рукой Миха и шмыгает носом, глядя, как Андрей открывает новую бутылку и разливает чуть подрагивающей рукой. — Я там это, — чокаются и выпивают. — Ну, короче, спизданул там лишнего, да? Про девчонку, ну и вообще там. — Миш, — Андрей вздыхает, сам не понимая, что собирается сказать и чего вообще уже хочет. — Миша. — Да, Андрюх, ё-моё, — тушуется Миха, переводя взгляд на сигарету в руках. — Ну хуйня ж затея? Ну куда, бля? Миша, Миша, горячая ты голова, да доброе нутро, кто ж тебя выдумал такого, кто придумал. Что Андрею-то теперь с тобой делать? Забить на всё и сказать, чтобы не парился — всё хуйня, кроме пчёл, да и те тоже хуйня, или же брать, пока тёпленький, пока даёшься? Развилка, блядь, распутье. — Знаешь, Мих, — на вдохе начинает Андрей, но осекается. Да похуй — была ни была. — Знаешь, я бы сходил. Не ради бабок… — Да какие, блядь, бабки, Андрей, ну ёбанный налево! — тут же вспыхивает Миха. Настолько что ли стыдно? — И не из-за говняной ситуации в целом — ну, то, что рак там и ребёнок — вот это вот всё, — гнёт свою линию Андрей. Ща, ща, придёт, найдутся нужные слова — всегда находились. — А потому, что, когда по одним рельсам херачишь, если рядом нет еще одних — встречка-то остаётся. И столкновение на них не избежать. Миха смотрит на него несколько долгих мгновений, его взгляд меняется, дурнеет, и он прыскает, хлопнув ладонью по столу, заставляя подпрыгнуть свою стопку и сахарницу. — Ебать, ты мамкин философов Андрюх, — сбивает градус патетики громкий раскатистый смех. — А чё рельсы? Чё не линии судьбы или полоса жизни? Бля, я не могу с тебя, ё-моё. — Ой, да иди ты в пизду. Ну и сука же ты, Миха, — почти нежно думает Андрей. Как сам — на ногах едва стоит, а затирает про шпалы и про всю хуйню — так будьте добры. А как его же оружием — так Андрей ебать мамкин философ. Реально что ли нихрена не помнит? — Долго скалиться-то будешь? Делать-то чё будем? — ворчит Андрей для вида, хотя он еще и не такой ахинеи спиздануть готов, чтобы Миха вот так вот. Ну как Миха. — Да чё-чё, рельсы же, блин, встречка, ё-моё, — куда деваться? — булькает Миха, утирая глаза и рот. Аж до слёз, падла, проржался. — Сходим, — уже серьёзно кивает и тут же вскидывается. — Только ты, это, ну, с Гордеем. Сам, да? — Ага. Завтра ему наберу. Пока непонятно, что он всё-таки вытворил или сотворил, но на сегодня Андрей решает выдохнуть и забить на всё. И нарезаться.