III

Оторваться от подушки — значит скоро обнаружить, что сегодняшнее утро преподнесло — злой бескомпромиссный бадун с блевотней и раскалывающейся напополам башней или же беззаботное легкое похмелье, отягченное сушняком и припухшей рожей. Андрей, пусть и не потомственный колдырь, зато опытный бухарь, он оттягивает момент истины до последнего, хотя пить и правда хочется довольно сильно. Но пока так хорошо лежится и ничего не болит — грех искушать судьбу. Морда удобно уткнута в теплое и твердое, и Андрей сквозь сон ласково потирается носом. Под рукой мерно поднимается и опускается мягкий живот и сознание спешит подкинуть некоторые моменты вчерашнего междусобойчика. Накачивались с Михой упрямо и долго, шутя и обсуждая всё — начиная от способов очищение этилового спирта (ну а чё, самим гнать куда выгоднее) и заканчивая разномастными теориями о тайных знаниях чернокнижника Гребенщикова (Дюх, блин, у него баба в коня переродилась , ну ты чё — по любому чё-то знает, неспроста). Сурьёзных тем и болезненных преломлений Михиных мыслительных тенденций больше не обсуждали. Спать завалились тоже вместе — Андрей прям портал открыл в прошлое или машину времени изобрёл сам не ведая каким хером — будто в старые добрые, когда на задрипанном диванчике у хрен пойми кого на хате, набравшись в умат. Водка подействовала странно, такого обычно не случалось, но тут, видимо, особые обстоятельства ещё подстегнули. В общем, у Андрея прорезалась нетипичная для него усиленная тактильность, которой обычно грешит как раз Миха. Упали на небольшой диван, еле умастившись, пару раз заехали друг другу локтями-коленями по чувствительным местам, лениво подрались, шутливо попрепирались. И до того, как оба отрубились, треплясь еле-еле ворочающимися языками, Андрей заобнимал и затискал несопротивляющегося Миху от сегодня и до завтра, терся об него башкой как кот, учуявший кошачью мяту, да и балдея примерно также. Один раз только на стонущее «Дюх, бля, ну ща флюгер мне подрихтуешь, тыквой своей-то, ё-моё» предостерегающе шикнул и больше протестов не получал. Вспоминая свою вечернюю внезапную тискательную тягу к Михиной тушке, Андрей в смущении трётся лицом о его спину и, тут же осознавая, что творит, с мысленным «бляяяя», отстраняется. Ладно, он соскучился, чего скрывать, сильно переживал последние дни — ничего удивительного, что немножко перекрыло. Ну и водка ещё, да. Миха же, вон, стоически перетерпел, даже не удивился или распсиховался, значит, всё нормально, ничего страшного и предосудительного не произошло. Не в дёсны же долбиться он к нему полез, ну. Да Миха и сам порой ещё и не такое выдаёт, причем прилюдно, так что всё, хватит загоняться из-за хуйни. Миха начинает копошится, переворачивается на спину, бурчит что-то, потому что места на диване за ночь волшебным образом больше не стало, и переворачивается ещё раз — лицом к Андрею. Ну нет, товарищ Шариков, — разлепляя глаза и разглядывая причмокивающего во сне Миху, думает Андрей, — мы тут только-только самовнушение отработали и смирением преисполнились, не надо нам вашего всего этого. Вставать всё ещё опасно для отравленного этилом организма, да и не хочется, что себе врать, поэтому он тоже переворачивается на другой бок, ловит нехилое головокружение и лёгкий кульбит желудка. Выворачиваться не потянуло, значит, всё в порядке. Миха забрасывает на него руку и ногу и прижимает к себе вплотную. Или не очень в порядке. Так, у Андрея же на утро много дел было запланировано: сигу выкурить, Гордею там позвонить, об упирающихся дружеских стояках в зад не думать. Выпутавшись из обнаглевших конечностей, стараясь не ерзать жопой, ну или хотя бы не так сильно, Андрей оказывается на полу на карачках. Доброе утро! Первый опус, первый дым быть кайфово молодым — проигрывается на автомате в плывущей голове. Там еще про первый секс и Синий лес что-то было, но ну его нахуй с таким анамнезом. Кряхтя, Андрей поднимается и, пошатываясь, добирается до водопоя. Ополовинив чайник и поплескав в хлебало холодной водой, он ликующе отмечает, что сегодня будет жить и даже не мучиться. Желудок ведет себя прилично и плывущая голова тоже, вроде как, бунтовать не собирается. Положа руку на сердце, Андрей от всей души благодарит собственный организм за стойкость и добросовестных торгашей беленькой, что не втюхали паль. Устоявшийся утренний ритуал после попойки, когда вместо «спасибо, что живой» — оды и пожелания счастья-здоровья-богатства-добра дельцам и всем их родственникам на три поколения вперед. Позалипав в стену и едва ли поймав дзен, Андрей вертит в руках мобильник, решая не откладывать выполнение пунктов собственного плана — сигу он уже выкурил. Гордей ни словом не выдаёт своего удивления и вообще отношения к произошедшему, только просит подождать пару минут, пока уточнит детали. Перезванивает действительно быстро, дотошно объясняет, как доехать, к кому обратиться и что-то про приемные часы. Обещает скинуть номер, чтобы внизу их встретили. Прощаясь, всё-таки выдавливает скупое «спасибо», на что Андрей дружелюбно посылает его нахуй. Про то, что этот мудак наговорил про Миху никто забывать не собирается. Время раннее, ну, по меркам неработающих вольных художников и свободных музыкантов. Теперь надо бы разбудить Миху и попытаться придать им обоим хоть сколько-нибудь пристойный вид. По крайней мере, не такой, словно они херачили весь вечер и им самим медицинская помощь не помешает. Хотя они же и херачили. Ну Андрей-то ладно — он очень даже живчик, а вот что там с Михой — большой вопрос. И это касается не только его самочувствия после пьянки. Вчера Миха был Михой, даже скорее Мишкой — прежним весёлым долбоёбом, от которого внутри перемоткой советского магнитофона щёлкало и руки чесались что-нибудь сотворить. Была ли это временная акция и не вернётся ли та образина с лицом Горшка — гарантий никто не давал. Наивно надеяться, что за один вечер тот переплыл реки собственных загонов и пришвартовался к берегу своего психологического благополучия. Миха противоречивый и импульсивный. Да, вчера он мог искренне мучиться муками совести и давать обещания, веря, что действительно их выполнит. Сегодня же вполне возможен сценарий, где Миха молча собирается и, не прощаясь, сваливает в туман. Сказанное по пьяни не является обязательством, требующим исполнения. Да для Михи даже нотариальное заверение или клятвы на крови таковыми бы не являлись. Никакого принуждения — анархия, ё-моё, мать порядка, внебрачная дочь мента . Как бы ни хотелось Андрею расслабиться и полежать деревяшкой, наслаждаясь безобидным отходняком под опохмельное пиво и какое-нибудь несерьёзное кинцо, да хоть с китайцами, обстоятельства требуют брать себя и Миху в руки и ехать. Только бы не кукухой, мать вашу, а то они местами уже. Вряд ли Миха будет в добром расположении духа от насильной побудки, но давать ему выспаться, значит, всрать день, да ещё не факт, что отоспавшийся он не облачиться в любимейший костюм дерьмодемона. Андрей с гастрольных будней приноровился его настроение по оттенкам раскладывать, по микромимике вычленять, по полувздохам разбирать. За что ребята из группы уже не одну кегу пива ему торчат, даже вполне себе небольшой пивной завод. А за то, что изловчился все эти Михины утренние состояния души, если не в мирное русло направлять, так хоть по касательной ориентировать — чтоб своих не задело — так вообще пожизненную ренту в виде накрытой поляны. Растормошить спящего сном праведника анархиста-грешника оказывается задачкой со звездочкой. Но Андрей же олимпийский чемпион по укрощению Михиных чердачных завихрений (всего лишь чемпион, а не боженька) и смекалки ему не занимать. Я ведь не из робких — всё мне по плечу, сильный я и ловкий — Миху разбужу. Текст на самом деле изначально такой был, это потом пришлось придумывать про смельчака и ветер, а то главному вдохновителю, фанату и критику — в одном лице, не по душе пришлись откровения, слишком личное. Миха не реагирует на словесные сигналы — перемежает пожелания сходить нахуй с заверениями любого уважающего себя пиздюка — ещё пять минут, мне ко второй. Ко второй чего — уточнять не хочется, с пиздючества жизненного опыта сильно поприбавилось и слишком многообразными могут теперь быть версии: от ширки до клинички (хотя какая там вторая, окстись, Андрей). Жестить тоже нельзя — Миха нужен вменяемый, а не раздраконенный, иначе они попиздятся с утра пораньше и точно никуда не уедут. Кинув задумчивый взгляд на гитару, Андрей шлёпает на кухню, берет из холодильника две припасённые бутылки пива и возвращается с подношениями к Бахусу местного разлива. Чуда не происходит — на характерное шипение только-только открывшегося пенного нуль реакции. Ну ладно, без малого кровопролития, видимо, не обойтись. Андрей ставит одну бутылку на стол, а открытую возле кровати. Миха лежит на животе, давя носом подушку и безмятежно посапывая. Как удачно. Подобравшись, Андрей одним движением садится на Михины ноги, хватает запястья, сцепляя их на спине, и удерживает одной рукой. — Чё такое? — бурчит Миха, пытаясь повернуть голову и выдернуть из хвата запястья. Замахнувшись свободной рукой, Андрей несильно, но ощутимо, начинает отбивать ритм ладонью по Михиной спине. Блин, жаль на нём футболка, так бы звонче получилось. — Андрюх, ты ёбу дал? Слезь с меня, жопа жирная! — вибрируя голосом, вопит Миха и брыкается всем телом. Тяжело, видимо, — то, что надо. — Зе-ле-ною вес-ной под ста-рою сос-ной, — гулким басом напевает Андрей в ритм. — С лю-би-мою Ва-ню-ша про-ща-ется. — Какой нахуй Ванюша? Андрей, блядь! — сильнее дергается Миха, пытаясь выпростать из-под него ногу, чтобы садануть пяткой, но лодыжки крепко прижаты к дивану чужим весом. — Ко-льчу-гой он зве-нит и не-жно гово-рит: «Не плачь, не плачь, Ма-ру-ся-кра-са-ви-ца! — всё сложнее становится держать ритм и этого бешеного, да ещё не ржать. Приходится перестать отбивать чужую спину и удерживать запястья обеими руками. — Я тебе эту Марусю, знаешь куда, блядь, засуну! — колени упираются практически в Михину задницу и тот ей крутит ну прям совершенно незаконно. — Ма-ру-ся мол-чит и слё-зы ль-ёт, — прокашливается и берет максимально высоко, по девчачьи, и проникновенно тянет, — от гру-сти бо-лит ду-ша её! — Бля, — Миха хрюкает, начинает ржать, утыкаясь в подушку, и снижает градус сопротивления. — Кап-кап-кап из яс-ных глаз Ма-ру-си ка-пают слё-зы на копь-ё. Кап-кап-кап из яс-ных глаз Ма-ру-си ка-пают го-рькие, ка-пают кап-кап, ка-пают пря-мо на копь-ё, — снова басом заканчивает Андрей и трясясь от смеха падает лицом в Михину спину. — Да ты конченный, ё-моё, — спустя пару минут глухо говорит Миха в подушку. — Когда только выучить успел? Чё, по вечерам у какой-нибудь Кадышевой подпеваешь? Не по-панковски так-то, ё-моё. Отпускай уже меня, всю футболку обслюнявил, блин. — Так в армейке ж строевым под неё ходили. Подопригора большой поклонник «Ивана Васильевича» и жена у него Маруся. Походи пару лет каждое утро под неё — тоже запомнишь. — Кто, бля? Отопри ворота? Грузин что ли, ё-моё. — Подопригора — командир взвода мой. Я ж тебе рассказывал. Каждый раз — как в первый, бля. Миха пыхтит — то ли пристыженно, что нихуя в своей черепушке удержать не может, то ли продолжает ржать по-тихому. Андрей хвалит сам себя за изобретательность и правильно подобранный утренний подход к берлоге со своенравным мишкой. Пусть лучше гогочет, чем рычит. Он потирается лбом об Михину спину и отстраняется, чтобы добраться до его уха и обольстительно прошептать: — Пиво бушь? — Не щекоти, — взвизгивает Миха, вздрагивая всем телом. — Буду, блядь, буду, ебло ты щучье! Андрей слезает с его ног, предусмотрительно уворачиваясь от левой пятки, но отпуская руки и отскакивая, всё-таки получает поджопник правой. Тут же хватает оставленную бутылку и с примирительно поднятыми вверх руками, передаёт. Пиво благосклонно принимается, но кулаком в плечо Андрею всё же прилетает. — И кто ещё ебло щучье? Безоружных бить, — растирая плечо, морщится. — Ты, ё-моё, ты на спящих нападаешь — это вообще вышка, — щурится Миха, присасываясь к горлышку. Парировать нечем и Андрей берётся за своё пиво. Творческий подход к пробуждению отдельно взятого Михи — это вам не в бутылку поссать, тут воля и терпение нужны. И дополнительный шматок нервов, а лучше два. Кстати, об этом. — Как самочувствие-то, бодрячком? — аккуратно подбираясь к шкафу, прощупывает почву Андрей. Миха отрывается от ополовиненной бутылки с удовлетворенным вздохом, размашисто вытирает рот тыльной стороной ладони, и вместо ответа два раза стучит кулаком в грудь. Хер знает, что имеет в виду — у него свой словарь жестов, который постоянно переиздается, но Андрей засчитывает, как в порядке. — Тогда гони в душ, ща быро соберёмся — и погнали. Ехать часа полтора, так что давай не тормозить, — тут же разводит бурную деятельность Андрей, не глядя на Миху, начинает копошится в шкафу: достаёт полотенца и шмотьё, запихивает лишнее одним комом обратно. — А куда? — Мих, давай в дебила потом поиграем, а? Сейчас ни времени, ни настроения, — нельзя сбиваться с диктаторского тона, он этого бобика знает: только дай слабину — сразу почует и в горло вцепиться. Но всё-таки поясняет. — В больничку мы. Я у Гордея всё узнал. — Андрюх, это… — Чё? — резко поворачивается к нему Андрей. Ну нет, Мих, ну просто — нет. Сидит, блядь, чижик с глазами побитой собаки, губу пожёвывает, ещё бы пяточкой, блин, пол поковырял. — Думаешь, всё-таки надо? Это же… Бля. Ну, короче. Это ж не простуда, это ж посерьёзней хуйня, понимаешь, да? Ещё и больница — там же, ну… всякое, — блин, реально большим пальцем ноги ковёр причесывать начал. — Да хер там плавал, — Андрей точным броском кидает полотенце в Миху. Михе. В лицо. — Решили уже всё. Едем. Пиздуй в душ, пёс. Не прогнуться под трогательный и жалостливый вид — знаем, плавали. Чёткие короткие команды, ни тени сомнения и уверенный тон — этого Миху он знает, как княжить. Хорошо, что из всего существующего ассортимента состояний бесоёбной души, у того прорезалась именно неуверенная кротость медвежонка, оторвавшегося от мамки, которому от неё же прилетит по носу за непослушание. — А тру… — И трусы, — Андрей кидает в него заранее вытащенные из шкафа боксеры. — Так это ж твои! — возмущение сильно показное и скорее досадное из-за скорого решения вопроса, нежели брезгливости к чужому исподнему. А то в первый раз. Андрей выгибает бровь: — А панкам не похуй ли? Миха тяжело вздыхает, кидает взгляд исподлобья «ты деспот-тиран-изувер, и я подчиняюсь только потому, что мне почему-то до сих пор стыдно» и тяжелым шагом шлындает в ванную. Шах и мат, аккуратисты. — Там и щётка зубная моя — угощайся! — вредно кричит вслед Андрей. Ответом ему становится хлопнувшая дверь. Андрей даёт себе несколько приятных секунд посмаковать успех за выигранный бой, и снова напускает на себя суровый вид — впереди поджидает война.

***

Собраться получается не так быстро, как хотелось бы, зато куда спокойнее, чем ожидалось. Миха не спорит и не ерепенится, кажется, будто со вселенским смирением принял сегодняшнюю авантюру и неотвратимость задуманного — ни отвращать, ни отравлять не собирается. Послушно натянул на себя Андреевскую футболку и рубашку сверху, рукава правда коротковаты оказались — пришлось закатать. Соизволил причесать подсохшие волосы, пальцами правда, но всё же. Побухтел, что ждут Горшка с Князем, чё они тогда тут вырядились-то, как эти. Андрею в определённый момент чудится, что он ходит со зверем на поводке по тонкому льду: треснет — можно будет на спине косматого умоститься, только нет уверенности, что чудище не сорвётся или само его топить не начнёт. Неприятный холодок проходит по загривку, когда на выходе из квартиры он осознаёт собственную оплошность. Перед тем, как завалиться спать, в приступе пьяной паранойи, предвосхищая утренний мандраж, Андрей заныкал ключ от двери. Остерегался, что неугомонный в ночи сбежит или утром раньше него подорвётся. В принципе, вполне обоснованная осторожность, для того, кто бок о бок с Михой столько времени провёл. Скорее должно настораживать, что всё так гладко идёт с вечера. Только как, блядь, можно было забыть о собственной предусмотрительности, особенно если сам же нацелился быть предельно осторожным, чтобы удержать хрупкое равновесие чужого эмоционального фона? Выматерившись про себя и надавав себе же мысленных подзатыльников, Андрей переминается с ноги на ногу и вместо открытия двери, прямо в ботинках проходит на кухню, чтобы взять, запрятанный в ящик с ложками ключ. Слава тебе Хоспади, что хоть помнит куда сунул. Иначе можно было сразу просить Миху пробить себе лицо, не справившись с откровением о собственной тупости. Тот никак не реагирует на его метания, также стоит и ждёт, хотя, очевидно, прекрасно понимает подоплёку разыгравшейся сценки. Чтобы сгладить свой глупейший проёб, Андрей по пути к метро тормозит их у ларька с отменной шавой. Двойная в пите и банка «невского» примеряют его со своим же промахом. Миха же ни с кем и не ссорился, поэтому невозмутимо хомячит и наслаждается пивом. Был бы он почаще такой, что за заклинание надо прочитать, что за ритуал провести? И если вдруг всё идёт не так — крепче сжимай свой кулак, чувак. Используй любые возможности сломать иллюзию защищённости. Нет, всё так, всё идёт как надо, — одёргивает себя Андрей. Нечего себя накручивать. В метро поездка с одного конца ветки в другой занимает больше сорока минут. Сытый Миха вполглаза досыпает прерванный утренний сон, откинув голову назад и раскинув ноги на два места. Народу немного, поэтому его нахальство остаётся без особого внимания, только сидящий рядом Андрей нет-нет, да подпихнет охреневшую конечность, заваливающуюся на его бедро. Не из вредности или потому что тяжело, а просто на людях так надо. Он обычно не рефлексирует и не углубляется в подноготную их отношений, но прекрасно осознаёт, что со стороны могут не понять. Или понять не так. Сам он в их близкой дружбе чего-то ненормального не ощущает, хотя, когда пытается посмотреть на неё другими глазами чувствует некоторое смятение. Ну как от «Лирики» — вроде и ничего такого, но вот это «прижму, как родную дочь» как раз жмёт и не втискивается. Андрей далеко не ханжа и не святой, но ставить в одно предложение, ещё и в подобном контексте «секс» и «дочь» — даже для него как-то нездоро´во. Не то, чтобы с Михой что-то похожее, в смысле, с ним и здо´рово и здорово´, но докапываться до истины, которой может и нет, не хочется совсем. Андрея самого рубит под шум электрички, но он стоически держит глаза открытыми. Кто-то должен контролировать процесс, им, конечно, почти до конечной — совсем уж в ебеня не уедут, но лишние телодвижения тоже ни к чему. Чтобы не отключиться, Андрей думает о вчерашнем вечере и пытается припомнить: исходили ли тревожные сигналы и опасные импульсы от Михи. Но в том-то и дело, что зацепиться абсолютно не за что. Что в пьяном угаре, что на трезвую Андрей не заметил за ним ничего необычного, что уже само по себе необычно, учитывая последние его выкрутасы. Это, конечно, радует, но почему-то он чувствует себя обманутым. Столько переживал, Ленке вон жаловался, всю голову себе передумал, а всё само вырулилось. Или нет? Так ведь не бывает, что человек настойчиво использует все возможности для саморазрушения, забив на всё остальное, а потом с нихуя — добрый вечер, я тут отходил ненадолго, но теперь я снова с вами. По правде что ли шиза у него. Или раздвоение личности, а то масштаб индивидуальности не позволяет в одну всё уместить. Хотя в случае с Михой там двумя не обойдётся, с десяток так точно настрогается. И сегодняшнее утро тоже какое-то слишком ровное. Ну не считая сраного ключа — но тут чистый косяк Андрея. А Миха даже на это не отреагировал, хотя подобное его с пол-оборота должно было завести. Да Андрей бы и сам распизделся бы за такую хуйню, если бы спалил — свободную личность свободы лишать — это чё такое? А этот, шо монах буддийский — да я хуй ложил на все, из штанов не вынимая. Бесподобно. И ведь можно было бы оставить как есть, успокоиться и отвалить — всё, попустило Миху, выглядит нормально, помощи не просит (а когда просил-то? Когда уже всё случилось?) повышенного внимания к своим головнякам не требует. Расслабиться и заниматься своими делами, улыбаться при встрече и дружески хлопать по плечу: «Ну как ты? Всё путём?». И получать в ответ кивок и осторожную улыбку — да, да, да, конечно, всё путём, как иначе-то, ё-моё. Короче вести себя как остальная часть группы, ну, кроме Балу, возможно. Хотя и тот в последнее время, если и не отчаялся, то подзаебался точно. Закрыть глаза, уши и рот, нацепить на себя маску дружелюбия, когда так и прёт безразличие — верх цинизма и приспособленчества. Семья они, блядь. А то, как же. Тут под носом член семьи, вторая глава (потому что первая — Андрей) полутрупом ходит, чуть ли не заживо разлагается, а они ему вместо реальной помощи наряд по ярче выбирают, да белила под руку пихают, чтоб как будто, так и надо. Нихуя, Андрей не согласен. Не будет он вид делать, что домашний зомбарь — норма. Семейка Адамс уже есть, не в их стиле повторять за кем-то. На Просвете, пока ждут нужный автобус просто молча курят. Ехать еще минут двадцать, и чем ближе к точке назначения, тем тревожнее и неспокойнее становится Андрею. Погода чисто Питерская — ветер, хмуро и вот-вот ливанёт. Миха зябко натягивает ворот косухи повыше — ещё после сна в метро подмерзает. Ждать приходится довольно долго — или так кажется из-за погоды, к тому же приходится ехать стоя. Народу набилось — полный автобус, и как будто одни бабки с рынка: все с какими-то пакетами, котомками. Запоздало догоняет мысль, что в больницу же принято что-то приносить, а они так самонадеянно привозят только себя любимых. Ладно, если что — можно потом с тем же Гордеем какой-нибудь сувенир или мерч передать. Автобус останавливается практически у самого учреждения, пройти надо метров триста, ничего искать не надо. Хотя весь нескончаемый поток людей их в любом случае бы вынес к нужным дверям. Они, не сговариваясь, пропускают вперед всех, закуривают, и снова молчат. Ну а чё тут скажешь? Всё, приехали, поворачивать некуда. Андрей проверяет сообщения, чтобы найти скинутый номер от Гордея. Трубку не берут довольно долго, а потом тонкий девичий голос просит их постоять у окна регистратуры, буквально пять минуточек. В холле многолюдно, даже дышать становится в разы тяжелее из-за количества людей, хотя он действительно огромный и даже уютный как будто. Андрей крутит головой, пока не натыкается на вывеску с огромными буквами «Регистратура», хватает за предплечье замершего Миху и тянет в нужном направлении. К окну толпа, они пристраиваются справа от неё, неловко топчутся на месте и периодически отрицательно вертят башкой, что нет, не в очереди. Ну Андрей вертит, Миха-то стоит соляным столбом, растерянно озираясь вокруг, как будто его в церковь притащили в грехах каяться или бесов изгонять, а не в больницу. Он тоже решает оглядеться: повсюду расставлены огроменные цветы с человека ростом в горшках — папоротники, хуяторники, педиокактусы черношипые — как их там? Андрей не сечёт за ботанику, особенно ту, которую нельзя с кайфом употребить — это к маме, она дома всё чего-то выращивает, подоконники только захламляя, вот шмаль была бы полезна. Про педиокактус помнит только потому, что они с отцом чуть из дома не вылетели за оскорбительный хохот, когда мама его домой притащила. Еле-еле урвала, понимаете ли, а два дебила шутить вздумали. Отец тогда сквозь икоту строго грозил пальцем, запрещая этого педио к Андрюхе в комнату ставить — а то мало ли, что он там навыделяет с таким-то погонялом. Периодически мелькают белые халаты, от которых даже у Андрея в животе что-то неприятно дергается, что уж говорить про Миху. Не любят панки врачей — ментов презирают, а врачей просто не любят, потому что и те и другие вызывают или проблемы, или пытки, но чаще всё вместе. Народу действительно что-то прям дохуя, словно день открытых дверей какой-то или сегодня выходной? Андрей пытается прикинуть день недели, но высчитать нихрена не получается и он забивает на это дело. Кресла расставлены по всему холлу, но, конечно, все заняты. Тут Андрей замечает, что сидят по большей части, видимо, постояльцы сей заведения — в халатах и тапочках, в косынках и без — не стесняясь бритых голов, кто-то вместе с вешалкой, на которую намотана капельница, кто-то на личном транспорте — колясках. И, вроде бы, ничего такого, ну больница же, естественно, что здоровые тут разве что посетители, только вот понимание что это за больница, неприятно бьёт по затылку. Среди пациентов не так много стариков, а вот совсем молодых или, может, их ровесников — большинство. Андрей присматривается и вздрагивает от пробежавшего по спине холодка. Даже если бы не было бы халатов и других характерных признаков, больных от посетителей не составило бы труда отличить. Пациенты похожи между собой по какой-то манекенной бледности и фарфоровым лицам, но главное по взгляду — Андрей пытается не пялиться сильно, поэтому даже не может до конца разобрать что в нём и дать этому название. Слишком уж много намешано того, о чём даже задумываться не по себе. И это ему-то любителю ужасов и кошмарящих сюжетов. Из стылой задумчивости Андрея выводит Миха, которого он до сих пор держал за предплечье. Только и успевает что глупо хлопнуть глазами, прежде чем осознать, что тот быстрым шагом направляется к выходу, неуклюже врезаясь во всё и всех на своём пути. Подорвавшись, Андрей бросается за ним, лавируя между людьми, из-за чего нагоняет беглеца только на выходе. — Мих, ты чё? Куда? — снова хватается за чужое предплечье. Не столько, чтобы удержать, сколько самому заземлиться. Миха не вырывается, тащит дальше, хлопая себя по карманам в поисках сигарет. Забыл, бедолага, что они у Андрея. — Мих, Мих, на, — на ходу протягивает ему пачку Андрей. — Да тормозни ты уже, ну. Миха останавливается пытается выковырять из пачки сигарету, но пальцы у него не слушаются и получается не с первого раза. Андрей успевает нащупать и достать из заднего кармана зажигалку, когда он, наконец, справляется. — Чё такое, Мих? — забирая пачку и прикуривая, спрашивает Андрей. В принципе, понятно, что за «чё такое» у него оно и само ледяным комком в желудке осело, но Михино сейчас важнее. Он весь бледный, глаза чуть ли не на выкате, дышит сбито — хорошо врачи под боком, а то что-то совсем беда. — А ты не понял? — невнятно цедит Миха. — Что я должен был понять? — Что затея вся эта — хуйня полнейшая, вот что. Это же пиздомонокль какой-то. — Это больница, Мих, ты чего ожидал, праздника что ли? — нервно поправляет волосы Андрей. Он и сам не уверен, что хочет идти до конца. Но прёт на чистом упрямстве. — Я, блядь, ничего не ожидал, понимаешь, да? Я, блядь, вообще уже ничего не ожидаю, — нервно затягивается Миха, глядя себе под ноги. Плохи дела. И если вдруг всё идёт не так — крепче сжимай свой кулак, чувак. — Что тебя именно… — мягко начинает Андрей, спотыкаясь об «испугало». — Взволновало? — ну немногим лучше, учитывая какой Миха кинул на него режущий взгляд. — Андрей, — делая паузу, чтобы стряхнуть пепел, хотя ясно, что просто собирается с мыслями. Голос низкий, стальной. Пизда котёнку, — думается Андрею. — Андрей, там же не просто болезнь. Там смертью со всех щелей несёт. На несколько секунд Андрея разбивает паралич. Он даже чувствует, как мышцы лица онемели. Это у Михи фантазия разыгралась от эмоциональной подпитки или после клинических нюх обострился? Чакра открылась, связь с потусторонним миром прорезалась, что он теперь заранее чует близкую кончину больных и страждущих? И что на это отвечать? — Нас ждут, — блеет Андрей и прокашливается. Так, взять себя в руки — Миху взял, ну, в руки в смысле, себя тоже надо переломить. — Если сольёмся… — Да куда мы с этого поезда, Княже, — внезапно хлопает по плечу Миха, тут ж меняясь в лице — улыбается неестественно, страшно. Андрея передёргивает. Это не Миха. Это блядь какая-то хтонь неебическая, но не Миха. Ещё и это издевательски-мягкое Княже. Ну точно шиза. Не исключено, что у самого Андрея. Используй любые возможности сломать иллюзию защищённости. — Ну пошли тогда, чё сиськи мять, — остервенело скидывая уголёк, хрипит Андрей. — Ну пошли. Андрей старается на него смотреть, шагает вперёд, полностью уверенный, что теперь он не сольётся. Это не сольётся. Стрёмно пиздец. Вот тебе и старый Миха в новых, мать его, лицах — знакомьтесь, пожалуйста, можете любить, но не жаловать, или сразу нахуй посылать. Нет, чё это такое? Может, правда в церковь заглянуть или экзорциста позвать? У Андрея аж пот холодный на лбу от напряжения выступил. Сейчас бы упасть мордой в подушку или наоборот — проснуться мордой в подушке, и чтобы всё произошедшее минутой ранее — дурной сон. И Миха под боком сопит после пьянки, лапы свои на Андрея сложив, да пусть хоть упирается своими бесстыжими местами во все области, хоть целиком завалится — похуй. Только бы не вот это всё. Вибрация в кармане отвлекает от мрачных мыслей — видимо, за ними пришли. Пробираясь меж людей к уже знакомому закутку, чувствуя за спиной Миху — или кто там вместо него, он бегает глазами по толпе возле регистратуры. Взгляд цепляет нужное — вряд ли кому-то в очереди есть сейчас дело до телефона. Андрей подходит ближе и видит солнце.