Вернутся к фанфику
Бонус. Несчастливый финал
9 марта 2025, 00:09 Ли опустил руки на тонкую талию и потянул за собой к кровати. Джисон не переставал цепляться за горячее и такое пленительное тело старшего, пока его сердце трепетало от желанной близости, которая излечивала все раны его искалеченного любовью тела. Он отвечал, всё так же неумело, как пару лет назад; изгибался, желая получить большего, как в первый дебютный год; жил только ради внимания Минхо. Их зубы снова сталкивались из-за чрезмерного напора чувств, но никто не протестовал.
— Не спеши, я буду рядом, — шёпотом произнёс Минхо прямо в губы Хану.
И Джисон льнул ко всем нежным прикосновениям, забывая обо всём. Возбуждение, страсть, любовь, привязанность — всё это вырывалось из Джисона, но он не торопился. Он внимал тому, что Ли шептал ему сквозь тёплые поцелуи.
— Хо… — Джисон нашёл в себе силы ненадолго оторвать и посмотреть в лицо безмерно влюблённого старшего.
Они лежали на кровати, часто дышали, всматриваясь в расширенные зрачки друг друга. Минхо хотел большего.
— Я люблю тебя, чагия, — пробормотал он сонно.
Уснул.
Джисон лежал на нём и смотрел, как мерно вздымается чужая грудь, а губы до сих пор чуть вздуты. Минхо такой тёплый, что Джисон позволяет себе ещё немного полежать на нём, позволяя заполонившей нежности бурлить в теле. Кому были сказаны эти слова? Вряд ли ему. Он всего лишь друг, который вовремя оказался под рукой.
Найдя силы в разомлевшем теле, чтобы встать, Джисон покинул комнату Минхо, возвращаясь к себе. Утром он сделает вид, что ничего не случилось. Минхо помирится с Хёнсо, продолжит счастливо жить и наслаждаться повседневностью, пока он будет лежать в гробу, весь усыпанный лилиями. Обязательно должны быть лилии.
Ночью ему снится сон. Неприятный и скомканный. Он не может дышать, что-то перекрывает ему воздух. С каждым дрожащим вздохом сладкий запах пионов заполняет лёгкие, а перед глазами пляшут разноцветные пятна. Мерещится заботливый Минхо, который держит его в объятиях и успокаивает своим мягким голосом. Тревожно и спокойно одновременно. Его кидает из стороны в сторону. Просыпается Джисон в поту и с засохшей кровью на подбородке.
На подушке два распустившихся бутона.
В квартире тихо. Безумно тихо. Нет привычного звука шкварчащей сковородки. Нет тихого телевизора на фоне.
Хан смотрит на время в телефоне. Шесть утра.
«Конечно, он ещё не встал», — думает он и откидывается на подушку, поворачивая голову к пионам.
Они были красивыми. Они были сладко пахнущими. Они были убийственны.
Кончиками пальцев Джисон задевает один самый большой бутон. Нежный, такой же нежный как настоящий Минхо. Хану всё равно на остатки собственной крови, которую он глотал и так уже каждый день. Цветы манят собой. Их хочется примерить. Хочется узнать, как они выглядят там внутри.
С осторожностью, с которой обычно держат маленьких котят, он берёт бутон и прикладывает к предплечью.
Это было завораживающе отвратительно. Хотелось смотреть, стереть, выкинуть, забыть, любоваться — всё одновременно. Розовый пион, окрашенный кровью, гармонично смотрелся на медовой коже. Не хватало зелёных листочков и ещё пары нераскрывшихся бутончиков.
Прекрасно. Завораживающе. И страшно.
Сбросив с себя наваждение, его бросило в холод от одной мысли, что совсем скоро он станет полноценной экосистемой. Джисон стряхнул с себя бутон и, схватив теперь второй цветок, он сжал их в руках, без прежней нежности, рывком встал с кровати и выкинул их в мусорное ведро под столом.
Он не мог поверить, что с таким спокойствием думал о чём-то подобном. Уже в ванной у зеркала, стирая остатки крови, Джисон вспомнил, что произошло ночью. Вспомнил, что боль ненадолго отступила. Минхо был его палачом и спасителем одновременно.
В груди опять что-то царапнуло. В последнее время это становилось обыденностью. Однако сейчас это чувство было другим. И Джисон не мог его описать.
Выключив кран, Хан вернулся в комнату и увидел тёмное пятно на подушке, но сил что-либо стирать у него не осталось. Хотелось отдохнуть. Поэтому он просто перевернул её на холодную сторону и лёг, вновь окунувшись в тревожное забытье.
Во второй раз он проснулся ближе к часу дня. Пионов не было. Металлического привкуса на языке не было. Пятен на подушке тоже, а на кухне работал телевизор. Может всё было просто плохим сном?
Надежда теплилась еле-еле, потому что Джисон чувствовал себя помятым, сломанным, будто по нему проехался камаз.
Повернув подушку на нужную сторону, надежда затухла.
Темное пятно въелось, но всё ещё отчётливо виднелось на ткани. Стянув со вздохом наволочку, Джисон отправился к общей стиральной машине.
— Доброе утро, Хани, — с лёгкой улыбкой и добротой в голосе поздоровался Минхо.
— Ну такое, если честно, — он вяло повёл рукой и кинул в стирку наволочку, — почему ты вернулся пьяным? А если бы тебя заметили в таком состоянии фанаты?
— Ну ты же не беспокоишься, что фанаты видят убитого тебя, — огрызнулся Ли, помешивая овощи в сковороде.
— Хён…
— Забей. Мне надо было подумать.
— Хёнсо… — подал голос Джисон, видя как напрягся хён, услышав имя своего парня. — Что вы с ним решили?
Минхо молча повернулся к разбитому Хану. Он зацепился за уставший взгляд и нетипичную бледность младшего, который чего-то ждал.
— Мы так и не поговорили. Я не пришёл. — сказал Ли и вернулся к еде.
— Почему?
— Я трус. Я сам не знаю, что хочу выбрать в итоге. Садись, поешь.
Джисон сел на своё место, налил в свою кружку тёплой воды и нерешительно спросил:
— Ты помнишь, что было ночью?
Минхо замер.
— Это было ошибкой. Всё было ошибкой.
Вот и всё. Конечно. По-другому быть и не могло. Только во сне он мог быть выбором Минхо. Только там Ли Минхо любил его. Там он не был трусом, который не пришёл на встречу. Сейчас перед ним такой же сломленный, как и он, Минхо, который запутался в себе.
Джисон промолчал. Это ожидаемо.
Хан взял палочки и так же молча стал есть. Горячая пища обжигала горло и язык, заставляла глаза слезиться, нанося небольшой урон телу. С каждым новым кусочком, который отправлялся на язык, слёз в глазах становилось всё больше. А Джисон всё запихивал еду в себя и запихивал. Щеки стали влажными, а перед глазами всё расплывалось. Со стороны казалось, что он безумно голоден, но нет. Он даже не чувствовал вкуса поглощаемого, не чувствовал голода. Он чувствовал только несдерживаемые слёзы. Джисон пытался стереть их со своего лица, но они всё не останавливались.
Он чувствовал себя слабаком.
— Что случилось, Хани?
Прошу не называй меня так.
— Горячо.
— Ну кто ж запихивает всё сразу в себя? Это…
Вот только плакал он не из-за горячей еды. А из-за зияющей дыры в его груди, которая появилась после слов Минхо. Ошибка. Он просто был ошибкой. И это было гораздо больнее, чем обожженный язык. Хотелось сказать столько всего, но он не мог. Все слова превратились в горькие слёзы, что стекали уже в тарелку.
Хотелось внимания хёна. Хотелось его любви, ласки, понимания, чувств и тёплых слов. Только для него. Смотреть в ненаигранный влюблённый взгляд, а в тот, который он видел ночью. Настоящий и искренний.
Но пока он получает только жалость в свою сторону и дружеские объятия.
Это так больно.
Видеть и понимать, что для человека ты остаёшься просто другом в беде, который нуждается в помощи. И ты себя ненавидишь за то, что посмел полюбить того, кто уже занят. Каждая его украденная минута для тебя считается даром свыше, а для него в этом ничего такого. Ваши непонятные поцелуи в ночи наносят очередные ножевые ранения. Но ты уже умираешь от любви и не чувствуешь новых дыр в душе.
Ошибка.
— Спасибо за еду, я пойду, — сипло шепчет Джисон и уходит из-за стола, вытирая дрожащими руками с щёк следы своей слабости. Ему только и оставалось, что догорать под солнцем своей любви.
В комнате он отключился. Силы покидали его стремительно. Будто тело уже давно было готово сдаться, но держалось из последних сил на непонятной тяге веры в лучшее.
Может он сделал неправильный выбор?
По пробуждению на место слез пришла тишина в голове. Думать было уже не о чем, а плакать не было сил. Джисон был олицетворением пустоты в эту минуту. Он просто смотрел в потолок. Хотелось просто уже покончить с этим всем.
Самым честным и искренним желанием являлось понимание со стороны Минхо. Просто быть любимым. Быть принятым им в любом состоянии. И именно оно давало ему силы не сдаваться.
В коридоре слышался шум. Минхо куда-то собирался и, судя по звукам, торопился.
Приложив усилия, Джисон встал с кровати, вышел в коридор, механически передвигаясь по их апатам. Минхо и правда собирался уйти.
— Куда ты, хён?
— А, ты меня испугал, — Минхо собирал сумку, уже стоя в коридоре в верхней одежде с чёрной маской, спущенной на подбородок. — Я всё же решил расставить точки над «i» с Хёнсо.
И вот тот самый огонёк надежды снова вспыхнул, а глаза наполнились влюблённым светом. Возможно это его единственный шанс на счастливое будущее.
— Помнишь, ты спрашивал, из-за кого я так страдаю? — выпалил Джисон, вновь застав Ли врасплох.
— Давай не сейчас, хорошо? Я спешу.
Когда Минхо оказался у двери, Джисон продолжил:
— Я люблю тебя, Минхо-я, — шаг к замеревшему парню, — я люблю твои пионы, — ещё один шаг и протянутая рука. — Я люблю тебя. Будь со мной. Пожалуйста, хён.
Улыбка дрожала, а глаза болели так, будто в них стёкла насыпали. Джисон в этот момент молился всем богам, которых знал.
— Пожалуйста, — на грани слышимости шепчет мольбу он. А Минхо стоит неподвижно, думает.
— Не проси меня об этом. Сделаем вид, что я этого не слышал, а ты не признавался, — холодно бросает Ли.
— Почему? Почему каждый раз ты играешь в игру «тяни-толкай»? Тебе нравится смотреть на то, как я страдаю?
Минхо молчит и даже не смотрит на Хана, который вновь не сдержал себя и пустил слезу.
— Я тебе настолько противен? Не отвечай, я и сам понимаю, что да, — Минхо качает головой, но всё ещё стоит спиной. — Тогда объясни мне почему ты, Ли Минхо, всегда был недоволен, когда я лип? Вспомни, ты даже готов был получать нагоняй от менеджера, лишь бы меньше со мной контактировать.
— Потому что это всё сложно, Джисон. Я и сам не понимаю, что чувствую к такому тебе, — наконец поворачивается он. — Ты одновременно и тот о ком хочется заботиться, и тот, кто высасывает все силы из меня. Ты виноват в том, что просто вызываешь эти противоречивые чувства во мне, даже, когда я с другим.
Виноват…
— Я? — Джисон смеётся с болью в сердце. Ему стало так забавно с того, что оказывается это он втянул их в эту ситуацию. Смаргивая слёзы, он заговорил: — Это ты заставил меня подписать контракт, потом переспать.
— А ты согласился и тебе понравилось, не жалуйся, — Минхо повесил сумку на крючок и подошёл ближе к Джисону, который возмущенно втянул воздух.
— Хён, суть не в том, что я жалуюсь, а в том, что я люблю тебя. Несмотря на то, что когда я ловил при каждом удобном и неудобном случае панички, ты мне говорил, что любишь другого. Несмотря на всё это, я любил и люблю тебя, — Джисон всматривался в виноватый взгляд, надеясь услышать ответ и переведя дыхание продолжил, — Ты виноват в абсолютно всём, что со мной происходило. Ты виноват в том, что я умираю от блядских пионов!
— Я не просил любить меня. Не просил влюбляться. Ты заставляешь чувствовать меня виноватым, чагия.
Джисон отвешивает ему пощёчину. Звонкую и сильную.
— Но ты сделал всё, чтобы я влюбился.
— Ащ, я не хотел спорить и не хотел делать больно, неугомонная белка, — Минхо прижимает выдохшегося Хана к стене, — Я просил подождать, сделать вид, что ничего нет, потому что я не выберу тебя сейчас. Не произошло ничего такого, чтобы я вновь резко передумал. Ты должен меня разлюбить. Ты не должен страдать, тем более, из-за меня.
— Но я уже, — слёз нет, глаза опухли, а призрак улыбки проскользнул на лице. — Я буду идиотом, но выберу тебя. Будешь ли и ты идиотом?
— Сейчас нет. — он отпускает Джисона, который потихоньку скользит на пол, не видя перед собой ничего. — Поговорим завтра после репетиции.
Минхо кидает очередной грустный взгляд на потерянного Хана и берёт свою сумку, выходя из дома.
Пока Ли писал Хёнсо: «Поможешь последний раз выбросить все мысли из головы?», он совсем забыл, что завтра для Джисона не наступит. Никакого завтра больше нет.
Джисон остаётся один в пустой и такой большой квартире, которая замерла в тишине.
Он один. Теперь окончательно.
— Ха… На что я вообще надеялся?
Теперь его будто разбили на тысячи мелких осколков, голос ломается, а горло дерёт от всего невысказанного. Ему хочется, чтобы цветы убили его молниеносно. Но ничего не происходило. Даже приступ не начался.
Он не совсем понимал, что происходит и закрадывалась мысль, что его обманули. Что он совсем не болен, а наоборот здоровее всех, просто напридумывал. Ведь так бывает?
Но это не было ложью. У него был диагноз и куча потраченных денег на лекарства, а в мусорке спальни лежали ошмётки цветов.
Сейчас ему оставалось только ждать, истекая болью на полу квартиры, потому что сил подняться не было.
Тишина не успокаивала, наоборот, казалась тяжёлой и нагнетающей. Она будто говорила, что Джисон никому не нужен. Даже собственному другу. Друг ли он вообще? К друзьям не испытывают такие чувства.
Хан не знал, сколько он так просидел, но в квартире давно стемнело, а ноги заныли. Встав с пола, он заковылял к своей комнате, где наконец сможет остаться один в защищенности.
В комнате было прохладно, одиноко, но спокойно. Постель была похожа на берлогу, но это меньшее, что волновало Джисона, который смотрел на заляпанную белую подушку.
— Надо было Хо-хёна попросить отдать её в химчистку, — апатично сказал он, укладываясь на неё головой и закутавшись в одеяло.
Было бы лучше, если бы он уснул, но сон не приходил, вместо него подступала боль. И с каждой минутой, каждым часом она становилась всё интенсивнее.
С громким хриплым криком, Джисон выгнулся в постели от пронзившей его тело боли.
Создалось впечатление будто что-то прорастет в нём, вытесняя органы или даже заменяя их. С каждой секундой это становилось всё ощутимее.
Резь была не только внутри, но это затронуло и кожу. Какие-то маленькие бутоны прорывались наружу, разрывая мышцы и тонкую кожу. Такой бутон появился на руке, там куда ещё утром Джисон прикладывал распустившийся цветок.
Скрипя зубами и часто дыша от невыносимой боли, Хан поднял руку, чтобы посмотреть, что произошло, почему всё так зудит и болит.
И то, что он увидел и правда было завораживающе ужасно. Только теперь кровь не только окрашивала цветок в бордовый, но и стекала вниз по руке.
«Значит я уже переполнен ими», — промелькнула глупая мысль перед тем, как он хотел опустить руку на матрас. Вот только Джисон не успел это сделать.
В горле что-то застряло или даже ниже. Хан не успел об этом сильно задуматься, потому что он пытался откашляться, но всё тщетно. Распускающийся бутон был слишком большим, чтобы человеческое тело могло его пропустить через себя без последствий.
Пион, прорастающий не только в душе, но и в груди, не позволял, задыхающемуся и истекающему кровью Джисону сделать даже один полноценный глоток кислорода. Глаза зажмурились и заслезились. Стало по настоящему страшно.
Руки тут же метнулись к шее и груди, чтобы выцарапать из себя хотя бы одно соцветие, прорастающее одно за другим внутри него, хотя бы вернуть себе воздух. Но с каждой секундой он задыхался сильнее. Лицо синело от нехватки кислорода и корчилось от невыносимой боли, распирающей в груди.
Только в эту секунду он понял, что не готов умирать, что он хочет жить. Ещё не время…
Джисон столького не успел ещё сделать.
Но вот он умирает в тёмной комнате, а жизнь проноситься перед глазами счастливыми кадрами прошлого, которого тоже больше не будет. Не будет больше ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Не будет ни-че-го.
Слёзы смешиваются с кровью, и через пронзающую боль по всему телу, Хан пытается ухватиться за остатки собственной тлеющей души и выжить.
Но на губах у него только одно имя, которое он может произнести:
— Минхо, — сипит он из последних сил, — спаси… меня…
По щекам к ушам катятся кровавые слёзы, воздуха всё меньше. Его никто не спасёт. Даже он сам. Ещё одно мгновение и он издаёт последний болезненный хрип.
Изогнутая спина опускается на матрас, пропитавшийся потом и кровью.
Руки спокойно лежат на груди.
Лицо спустя время расслабляется. На нём застывает маска умиротворения.
Часы во всей квартире останавливаются на времени 01:43.
На утро все мемберы собираются в зале, кроме Хана и Минхо.
— Слушайте, кому-то Джисон писал? — спрашивает Чан, но в конце сказанного заходится в кашле, который преследовал его около недели, но в эту ночь вдруг усилился.
Парни на вопрос лидера лишь качают головой, как вдруг раздается звонок. Это был Минхо.
— Вот и первая пропажа, — говорит Бан, отвечая на звонок, — Хо, вы где?
В трубке раздаются надрывные всхлипы.
— Чан… Его, нашего Хани, — мягкий голос Минхо сипит и превращается в кашу, но в динамике всё равно отчётливо слышаться слова: — больше нет. Его нет. Слышишь? — а мир Чана сужается до точки и ультразвука, а потом резко возвращается в реальность.
— Что? Ты шутишь? — взявшись за стойку с аппаратурой, удерживал равновесие Чан. — Минхо, скажи, что это неудачная…
— Я… Я хотел сегодня с ним всё обсудить, но не успел. Я выбрал не тот вариант. — загробным голосом сказал Минхо и замолчал на мгновение. — Он мёртв из-за меня.
— Нет…
— Приедь, скажи мне, что делать, Чани. — а потом резко начал тараторить, переходя в свою обычную манеру разговора, — И он выглядит так будто уснул, но я не могу его разбудить. Пожалуйста, помоги мне.
Чан не выдерживает и сбрасывает звонок, с красными глазами поворачиваясь к застывшим мемберам. Ему нужен тот, кто попытается оставаться с холодным разумом. И тот, кто знает их предысторию.
— Чанбин, поедешь со мной. Напиши менеджеру, что нам надо в квартиру Минхо и Джисона.
По косой улыбке и состоянию лидера все понимают, что произошло.
Всё.
И без того покосившийся мир парней рухнул окончательно.
Убитые горем, Чанбин с Чаном едут с менеджером к Джисону и рыдающему над ним Минхо. Они не хотели думать, что их младший покинет этот мир. Они не были готовы к подобному. Для них Хани был связующим веществом, который всегда разряжал атмосферу в команде. Даже в дни, когда работа не шла, он всегда был рядом и смешил их.
Но теперь не будет смеха. Не будет глупых звуков. Не будет уверенной моськи перед глазами. Теперь у них будет гроб и урна с прахом.
В коматозе они не заметили, как приехали к нужному дому и поднялись на верхний этаж.
Ещё вчера они могли позвонить, поговорить и услышать заспанный голос их младшего, а сейчас… Квартира открыта. В комнате Хана обнаружился сидящий на стуле и качающийся из стороны в сторону Ли, который повернулся к ним, услышав шум.
— Он спит и не слышит меня, да ещё и весь в цветах… Надо было убрать, прежде, чем засыпать, Сон-и, — Минхо трясущейся рукой провёл по щеке умершего парня.
Чан молчал, он просто не мог ничего говорить, пока сердце раскалывалось на кусочки. Казалось, что звуки разбившегося, как стекло, сердца слышали все. Было больно видеть всё это. Особенно дорожки высохших слёз на щёках, а в уголках губ заеды. Но Джисон и правда выглядел как тот, кто уснул. Казалось, что вот-вот, ещё чуть-чуть и он откроет глаза, воскликнет: «Повелись!» и улыбнётся своей широкой улыбкой. Но время шло, а он не просыпался.
Всё казалось нереальным. Этого не могло произойти. Только не с Джисоном.
— Я опоздал… — бормочет под нос Чан и уходит в гостиную, не обращая внимания на слова Чанбина и менеджера.
Он не то, чтобы не мог принять смерть Хана. Он не мог полностью её даже осознать. Вот ведь буквально всего пару дней назад, его Хани приходил в студию. Записывался и прикалывался, засыпал на диванчике и пил кофе. А сейчас… А сейчас ничего. Он лежит на грязных простынях и не дышит.
Чан не проронил слезы. Он просто не мог. Пустоту он ощущал, но… это всё. Ему мерещилось видение, где Джисон подходит, кладёт руку на плечи и просит не обращать внимания. А всё потому, что Джисон не мог умереть так.
Одно только эфемерное ощущение того, что Хан рядом, наблюдает за ним и просит не унывать, делает больно.
— За что? — взмолился Бан, глядя в выбеленный потолок, в такой же чистый, как и душа умершего зазря Джисона.
Вот только никто не мог дать ему ответ. Абсолютно никто. Чан хотел бы посмотреть в глаза тому, кто дал Джисону подобную судьбу. Чан хотел бы сам вытрясти душу из того, кто обрёк его мальчика на подобное, но никого такого поблизости не наблюдалось. Руки опускаются и мир превращается в киноленту, которую к тому же ещё и ускорили.
Всё происходило с ним и не с ним одновременно. Приезжала скорая, вкалывала успокоительное, потом менеджер отменял всё расписание и отправлял их по домам, но все собрались в квартире Чонина и Чана, которая оказалась маленькой для них семерых. Они уже давно не сидели вместе, но причина не должна быть такой душераздирающей и трагичной.
Чего-то не хватало, точнее кого-то. Но ни завтра, ни сегодня, никогда они не встретятся с ним.
Твиттер наверное уже разрывался на части от траура фанатов. Но никого из мемберов даже не притрагивался к телефонам. Они ютились плечом к плечом, как ещё пару лет назад в старой общаге на восьмерых.
И до самых похорон все дни слились в один бесконечный комок скорби и сожалений. Там были только они и родители Джисона. И для Чана было так странно знакомиться с ними на похоронах их сына. Хан очень был похож на свою маму, которая рыдала, сидя у алтаря, усыпанного хризантемами и белыми лилиями. Отец же не проронил и слезы, но всё время прощания он придерживал жену и вытирал её слёзы.
— Чагия, давай пустим друзей Джисона попрощаться с ним. Ну же, — если лицом Хан походил на мать, то телосложением явно пошёл в отца, который помогал жене дойти до соседней комнаты, — мы с тобой ещё успеем с нашим мальчиком проститься и проводить. Пойдём, тебе надо поесть.
И надломленная женщина оступилась, почти опадая на пол из-за обессиленных ног. Она пережила собственного ребёнка, который нормально так и не успел прожить жизнь. Что может быть ещё хуже? Но встречу с полом предотвратил Минхо, подхвативший её с другой стороны. Он сам выглядит будто белый лист, но пока ещё был в силах твёрдо стоять на земле.
— Я вам помогу, аджосси.
— Спасибо, Минхо. — косо улыбнулся мужчина, ведя жену в столовую.
— Наш мальчик…мой сыночек, я не должна была разрешать становится этим проклятым айдолом. Эта карьера принесла ему одну лишь боль! — в сердцах кричала, пребывая в истерике, она. И никто не мог, да и не хотел успокаивать её, потому что она была права во всём. Эта индустрия убивает.
Каждый из них по своему прощался с Джисоном. Кто-то, как Феликс и Хёнджин говорил с ним и просил оставаться всегда рядом, или хотя бы просто быть счастливым, там, на небесах. Сынмин с Чонином молча делают поклон, а потом в столовой молча пили соджу. Чанбин пытался сдержать слёзы, но не смог. Он пытался их сморгнуть, вытереть, но они не остановились.
— Бро… Джисон, я тебя ценил. Ты… извини, что редко говорил, но, тебя невозможно было не любить. Ты замечательный, мне жаль, что я… — горло защипало и перехватило, он всхлипнул и положил руку на алтарь, — я не так часто составлял тебе компанию за едой. Отдыхай там побольше и наедайся до отвала любимой еды. Жаль, что это ты слышишь… лёжа там.
Чанбин не смог больше смотреть на фотографию с улыбающимся Ханом. Утирая салфеткой слёзы, Со ушёл к остальным. Пожалуй, в этот день он позволит себе выпить.
Оставались только Чан с Минхо.
Бан был неправ, когда в тот злополучный день считал, что никого виновного не было рядом.
Никто из них не решался подойти. Они всё так же сидели на полу, размышляя о происходящем. Они оба знали из-за кого все собрались тут.
— Я пойду первым, — резко выдаёт Чан и подходит к алтарю.
Если честно, у него не было речи, он просто хотел полюбоваться улыбкой и обнять в последний раз Джисона. Почувствовать его тепло и дыхание вновь.
— Подумать только, надо же, смешно, — Чан сардонический улыбается и отводит взгляд, — мир так осиротел без тебя. Словно пазл не собран и этого кусочка нет нигде. Где бы я не искал. Тогда, когда я думал, что ужё всё. У меня не будет никого, и я вернусь в Австралию… появился ты такой несносный. Ты знаешь, почему я вёл себя как последняя тварь тогда, но я просто не мог видеть всего того, что происходит. Все мои друзья уходили и становились звёздами, а я… а я так и плёлся позади. Но видя твоё упорство и веру в лучшее, я не мог не сдаться тебе. Рядом с тобой мир наполнялся красками и жизнь, а теперь… всё серое и тусклое. Я, — уже не сдерживал нахлынувшие слёзы, которые сидели в нём, — мне не хватает тебя. Нам всем не хватает. Разве это стоило того? Ты не мог оставить нас, меня, родителей… Джисон, Хани, я же обещал помогать, почему ты решил выбрать его? Почему?
Чан резко поворачивает голову в сторону Минхо и подрывается, быстро подходя к нему. В голове будто его спустили с тормозов, или у винтов резьба слетела, но Бан дал наконец волю эмоциям.
— Это ты виноват! Ты вечно транжирил его любовь. Изводил, а потом уходил к Хёнсо. Ты всегда выбирал другого, а потом смел говорить, что делал неправильный выбор, — Чан встряхивает несопротивлявшегося Минхо и всекает ему справа, роняя того, как мешок с картошкой. — ты не смел даже прикасаться к нему. Не смел претендовать даже на толику тех чувств, которые он испытывал к тебе. Ты! — и снова удар, только теперь уже в другую щёку. — Извиняйся. Проси прощения. Извиняйся, сволочь, — орёт Чан на побитого Ли, который ползёт к алтарю с глазами наполненными влагой.
Вдруг Бана кто-то хватает сзади и выводит из комнаты, мать Джисона истерит, а Минхо распластался рядом с цветами и фотографией умершего.
— Нам надо уйти, Чан, не дури, — Чанбин держит его и просит успокоиться, но лидер брыкается и хочет снова вернуться туда, заставить Минхо сполна насладиться тем, что сам натворил, — не устраивай сцену ещё больше. Пойдём, Минхо свое ещё получит…
Чан уходит и не возвращается до самой церемонии. Он под новой дозой успокоительного смотрит на то, как Джисона, которого уже омыли и привели в порядок, одевают в традиционную поминальную одежду. Было безумно тяжело видеть это, но глядя на родителей и внезапно из ниоткуда взявшегося брата Джисона, которые еле держались, ещё соображающими частями разума, Чан понимал, что хуже чем ему, только семье Хан.
Уже прощаясь с телом, Бан вновь разрешил себе расплакаться.
Хани был прекрасен. Такой красивый и такой сонный.
— Он точно мёртв? — сипит Феликс.
— К сожалению, да.
И все сдаются. Гроб закрывают и больше никто не сможет взглянуть в эти яркие глаза, не сможет разглядывать узорчики на медовой коже и вдыхать аромат духов при объятиях. Теперь его сон будет вечным.
— Я будто больше жизни потерял, — спустя две бессонные ночи в студии Чан говорит Чанбину.
— Тебе надо домой, Чонину тоже нужна поддержка, Чан, — Чанбин садится рядом и заглядывает в пустое лицо старшего.
— Пока там Минхо, я не могу. Я не сдержусь и снова ему врежу, — бесцветным голосом говорит Бан и что-то нажимает в компьютере, из-за чего тихий голос Джисона разливается по комнате.
— Выключи. — возмущается Чанбин и сам тянется к клавиатуре, чтобы выключить, — Он живёт у нас с Хёнджином, возвращайся домой. Отдохни хотя бы неделю. Здесь ты себе не поможешь.
Чан поворачивается к нему с затравленными глазами, пытается найти что-то фальшивое, ненастоящее. Да даже напускную уверенность, которая сквозила в голосе, но Чанбин и сам выглядел как живой труп, которого только достали из земли.
— Хуёво? — спрашивает Бан, не церемонясь.
— Безумно, мне его не хватает…
Чан лишь кивает и отъезжает от стола с аппаратурой.
— Пошли домой. Обещаю, что буду отдыхать и не перенапрягаться.
— Я спрошу у Чонина. — Чанбин подозрительно смотрит на друга, поджимая губы.
— Айщ, всё идём.
Чан отмахивается и берёт вещи с диванчика, на котором часто спал Джисон, и выходит из студии. Ожидая Со за порогом, он не придаёт значение тому, что Бин зацепился взглядом за нечто белое в мусорном ведре, выходя из помещения.
Они спокойно разъезжаются по домам, обещая быть в безопасности во время перерыва, который им дали. Чан понимал, что уже просидел в компании два дня. Дальше продолжаться такое не могло. Ему действительно стоило отдохнуть.
В лифте, который несмотря на всю навороченность, ехал уж слишком медленно для человека, которому не терпелось прикоснуться головой к подушке и забыться во сне, Бана накрыло новой волной кашля. Приступы за последние дни участились и слишком быстро прогрессировали. Он уже отхаркивал цветы, а этого на первых стадиях быть не должно. Но и осознавать свои чувства к мертвецу никто не должен.
Откашлявшись, на ладони появились новые лепестки.
Это была лилия.
Думая о том, что переживал Джисон и сжимая улику в руках, Чан суёт руку в карман и заходит домой. Навстречу ему сразу выходит Чонин, который утыкается в грудь и крепко обнимает, что было редкостью. Не зная куда положить руки, чтобы не спугнуть макнэ, Бан решается опустит их на поясницу и похлопать слегка.
— Не оставляй и ты нас, хён, пожалуйста, — Ян поднимает чуть округлившиеся лицо от бесконечных слёз. И с какой-то стороны это умиляет Чана.
— Куда я от вас денусь? — разрешая себе вольность, Бан гладит Чонина по волосам, успокаивая, — Я не брошу вас, ни за что, Нин-и. Прости, что оставил тебя одного тут.
— К нам приходили Феликс и Сынмин-хён вместе с Чанбином и Хёнджином, — выпутываясь из объятий, пробормотал Чонин и пошёл в светлое помещение. Торчать в комнате надоедало.
Пройдя за Яном в гостиную, которая, как и вся квартира, была в чёрно-белых оттенках, Чан уселся на диван и закрыл глаза.
— А Минхо?
— Он тоже приходил, — сказал Чонин, присаживаясь рядом, но заметив реакцию старшего, осёкся, — но он был тут не долго. Хёнджин говорил, что он у них.
Чан кивнул.
— Да, Чанбин, тоже говорил мне. — задумавшись над тем, что ему стоит выкинуть ненужные мысли из головы и наслаждаться моментом, он поворачивается к Чонину с улыбкой. — Ладно. Хочешь вечером фильм посмотреть? Поесть что-то конкретное?
— Да. Я бы хотел твой фирменный стейк.
Чан кивает и снова улыбается.
— Хорошо, сделаю. Сейчас я спать, а ты закажи любое мясо, какое хочешь. Карточку мою знаешь, где взять, — встав с кряхтением с дивана, Бан продолжил: — Я ужасно хочу спать.
— Хорошо, хён.
В таком ленивом темпе они и жили вместе, предаваясь меланхолии, как только речь заходила о чём-то личном. Каждый раз в таких разговорах вспоминался Хан.
Но в целом всё было бы хорошо. За исключением приступов, которые лишали на время сил. И всё это при условии, что жизнь должна налаживаться. Должна цвести и пахнуть, но явно не как лилии, заполнившие его. А Чан не сомневался, что это так. Особенно, когда он признался себе в ночь перед церемонией, что любил Джисона.
Сам по себе, его случай был странный. Это признавал даже врач, но заключение было одно: если это начало появляться до смерти возлюбленного, то всё вполне возможно: а то, что Чан не обращал внимания на нечто подобное во время работы, сигнализировало о том, что первые признаки появились гораздо раньше, чем в тот злополучный день.
— Он мёртв, поэтому вам надо быстрее решаться на операцию, если не хотите вслед за ним…
А Чан не знал, что хотел. Точнее знал, но было тяжело выбирать не Джисона. Хотелось его обнять, снова почувствовать теплоту его тела и посмотреть в эти удивительные круглые глаза, в которых отображается весь мир. Сказать, как он его любит и ценит, но не просто, как очередного младшего. Или хотя бы снова услышать его радостный голос…
В этот момент Чан впервые благодарил себя за то, что не удалял зафакапленные записи. Теперь он мог слушать смех Джисона или его болтовню после неудачного дубля. И на душе сразу так тепло становится от мыслей о его Хани, который всегда отдавался любимому делу на все сто процентов.
Но потом перед глазами появляется группа, которая итак держится из последних сил, после смерти одного из мемберов. Несмотря на то, что уже все взрослые, Чан понимал, что они всё равно не смогут пережить и его смерть. Чанбин не сможет один писать для них всех песни.
Его группа просто исчезнет. Допустить этого он не мог.
Ему предстояло сделать выбор.
А пока он заказывает букет лилий и идёт снова в студию. Недели отдыха же хватит?
Кашель с цветами вновь встречает его с распростертыми объятиями при входе в студию, а в груди начинает болеть, но Бан Чан не обращает внимания. Ему надо сделать как можно больше песен. Так. На всякий случай.
Резкий, но приятный запах лилий заполняет пространство и даже от одного вида на них становится тепло.
— Бан Кристофер Чан!
Дверь с шумом открывается, а там стоит злой Чанбин.
— Я сказал тебе ни ногой сюда. — подходя ближе к кресло причитает Со. — Я говорил, чтобы бы ты отдохнул, но не прошло и время реста, как ты снова тут.
— Ну, Бин, — тянет Чан, — я не могу сидеть и ничего не делать. Хёнджин же ходит в зал танцевать с Минхо и Ликсом, я то почему не могу?
— Потому что я знаю чем ты тут занимаешься. Думаешь я не видел, как ты ту папочку себе переслал. В этой папке все наши косяки с записями! И мне не потребуется и двух попыток, чтобы угадать кого ты там слушаешь, — Чанбин как и в прошлый раз садиться рядом, — перестань мучать себя. Не изводи. Это… Я понимаю, что это сложно, но… брось ты эти чувства. Джисона не вернуть.
Чан молчит, поджав губы. Понимает, что друг прав, потому что это бесполезные чувства, но он не может просто взять и «бросить».
— Я согласен, но…
— Ты тоже, да? — Чанбин смотрит на букет белоснежных королевских лилий.
— О чём ты?
— Ханахаки. Не отнекивайся ведь я видел уже лепестки. Что ты решил?
— В любой другой ситуации я сразу выбрал бы группу, но сейчас. Я не знаю, ханахаки это, мои чувства или кто-то ещё заставляет меня испытывать любовь к Джисону, но я не могу просто бросить это. Знаешь, мне иногда кажется, что он там на диванчике лежит, скукожившись и обняв подушку, даже когда нас нет тут. И так тепло становится, будто грелку прижали ко мне со спины. А я сижу, работаю, да даже дома, и мысленно улыбаюсь тому, что ему там уютно.
— Чан! Чан, послушай, — Чанбин с широко распахнутыми глазами трясёт Чана за плечи и смотрит в зачарованные глаза, — Я не пытаюсь обесценить твои чувства, мы все понимаем и чувствуем тоже самое. Нам всем не хватает Хана, но эти чувства ядовиты. Они тебя убьют. Пока ещё мы можем творить, пока мы поддерживаем друг-друга, мы сможем привести нашу группу к успеху.
— Ты не понимаешь! — Чан отталкивает и вновь возвращается к компьютеру, чтобы не смотреть на разочарованного Бина, — Джисон для меня нечто большее, чем просто мембер группы. Я… я столько раз ему помогал. Столько выслушал. — голова, переполненная тяжелыми мыслями, опускается и на руки, и звук заглушается, — И сейчас просто бросить все воспоминания и моменты тяжело. Я думаю, Бин.
Чанбин выдыхает воздух и хмуро смотрит:
— Думай скорее, пожалуйста, без тебя мы не сможем.
— Хорошо.
Уже вечером дома его снова встречает Чонин, который неожиданно заводит беседу о них, о группе и о Джисоне. Чонин возможно всё знает от Чанбина, но не подаёт вида. Они предаются тёплым воспоминаниям и говорят о будущем, где уже не будет их заводной белки, электровеника, Джисона. И Чан понимает, глядя на мечтательного макнэ, что не может бросить этих потерявшихся детей одних.
— Я выбираю вас, Чонин.
Уже ночью, Чан думает о том, что утром напишет врачу, о согласии на операцию. Теперь же он думает о том, что утром они с Чонином сходят за сэндвичами, а потом прогуляются до компании. Но тяжёлая поволока тьмы заволакивает разум.
Она кажется холодной и бескрайней. Совсем непривлекательной, но затем что-то меняется в ней. Будто сглаживаются углы.
Она становится мягче и теплее, будто кто-то включил отопление. Уже нет призрачного холодка на коже, наоборот, появляется ощущение желанных объятий.
Он открывает глаза и видит перед собой студию.
А там сидел Джисон в больших наушниках и дрыгал ногой.
Там был его Джисон. Его Джисон, полный сил.
— Хён, я тебя ждал! Послушаешь, что я записал? — насупившись, просит Хани.
А Чан пусть и не верит в происходящее, но идёт к нему, забирает из тёплых рук наушники и слушает. Он не знает, что должен слышать, но это неважно, потому что Джисон берёт его за руку, сжимает и ведёт на цветочное поле.
Перед ним открывается — бескрайнее поле белоснежных лилий и нежно-розовых гиацинтов, тонущих в золотом свете заходящего солнца. Бутоны цветов легонько качаются от ветерка, что окутывает их, словно приветствуя. Легкие заполняет аромат въевшийся в него за эти дни, что уже превращается в его собственный. В далеке слышится мелодия, которую давал слушать Джисон, но она не кажется новой и непривычной, а наоборот, такой родной, как и он сам. Будто это музыка его души, которая так легко распахнулась перед ним. Струны, которые пронизывают их изнутри и связывают сердца, натягиваются, соединяя настоящее и прошлое.
— Я… Я скучал, — шепчет Чан будто их может услышать кто-то другой, кроме ласковых цветов.
— Я знаю, поэтому ждал, — он по прежнему улыбается, но говорит громче Чана, зная, что они тут навсегда одни.
— Я люблю тебя, Джисон.
И он в ответ жмурит глаза, улыбается яркой улыбкой-сердечком, обнимает старшего и прикасается к холодные губам не менее умертвлёными в невесомом поцелуе.
Но это не важно. Ведь сейчас они делят одно тепло на двоих, согреваясь в руках друг-друга.
И Чан снова закрывает глаза, отдаваясь теплой и такой дружелюбной тьме, в которой наконец-то поселилась любовь.
***
Вспышки фотокамер ослепляют и сбивают с пути. Река вопросов, которые не останавливаются, а лишь продолжают вылетать с завидной скоростью, как из фонтана, уже угнетает. — Раз, два, три. Мы Stray kids, — все шестеро участников делают поклон с трагичными лицами, — Я Ли Минхо выступаю в роли лидера Stray kids. В связи с тем, что наша группа трагически потеряла двух близких друзей, продюсеров и членов группы, мы приняли решение, что каждый из нас отныне пойдёт своей дорогой. Спасибо, Stay, что были с нами всё это время. Вы навечно останетесь в наших сердцах. И в сердцах Чана с Джисоном.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!