Вернутся к фанфику

Глава 5. Единственный выбор

14 ноября 2024, 20:00
      Любовь — такое странное чувство.       Особенно, если оно невзаимное, и ты это знаешь наверняка. Все твои внутренности переворачиваются, в животе растекается тёплое чувство предвкушения, а сердце трепещет от одного вида любимого человека. Но пока тело изнемогает от желания быть ближе, закутаться в объятия и излить все свои чувства партнёру, мозг напоминает, что человек занят. Твоя любовь не для тебя. Разум, словно пресс, давит твои чувства по максимуму, бьёт наотмашь пощёчину предательскому сердцу и наносит ножевые ранения всем, кто хоть как-то поддался на провокации души. Мозг каждый раз требует одного: не подходи, не улыбайся, не смей любить. А израненное сердце, пусть и бьётся медленней, но оно всё также трепещет, так же тянется к тому, кто собирается его раздавить сильнее мозга. Оно глупое, но такое влюблённое.       Его нужно оберегать от увечий, но это невозможно. Невозможно настолько, что сердце обрастает защитой и не даёт ясно мыслить. Не дает понять, что здесь тебе не светит. Эта оболочка, словно болезнь, забирает души невинных влюблённых.       Любовь же настолько многогранна, что о ней можно говорить бесконечно. Она разнообразна. И сила любви тоже. Ты можешь испытывать симпатию к совершенно незнакомому человеку лишь потому, что он красив и привлекателен. Да и в принципе он визуально тебе подходит. Во время симпатии ты не вдаёшься в подробности. Ты просто наблюдаешь, мечтаешь и отходишь в итоге от эйфории.       Можешь испытывать влюблённость к близкому человеку, но влюблённость эта недолговечна, а дружба только укрепится. Ты глубже узнаешь человека: замечаешь милые привычки, запоминаешь любимые блюда, проводишь больше времени с ним, в конце концов. Но и здесь чувства могут угаснуть достаточно быстро; ты просто отпускаешь в какой-то момент эмоции и спустя время вспоминаешь с улыбкой. Да, такое было. Да, он или она мне нравился или нравилась, но сейчас всё по-другому. Я люблю, но я могу отпустить свою любовь.       А можешь любить так, что умереть за него или неё будет не жалко. Все минусы станут плюсами, всему найдётся оправдание. Ты будешь хотеть постоянно быть где-то рядом, желать быть замеченным им. Любовь слепа и будет слепой ещё многие годы. Тебе любящему совершенно неважно, что о вас подумают. Будет неважно, как на вас посмотрят. Ведь вы так влюблены и любимы. Безусловно, в такие моменты вы должны притягиваться, чувствовать друг друга и понимать, что оба готовы на жертвы. Что эти чувства — не пустой звук. Но почему сейчас только Джисон готов на это и страдает от боли глубоко в душе?       После того вечера в объятиях Чана Хан долго думал над своими истинными чувствами. Вся его сущность отрицала эту любовь, а разум ликовал, когда Джисон глушил это работой, работой и ещё раз работой, а поздними вечерами отключался после банки пива. Он не верил, что всё, что он чувствовал — безграничная любовь. Да, он желал большего внимания Минхо, хотел чаще находиться рядом не потому, что сказали, а потому, что можно. Но всё это было частью своеобразной мести. Как же так он смог влюбиться и полюбить так сильно?       До камбэка оставались считанные дни. Они снова собрались в зале для практик, где сердце пропустило удар, а дыхание на секунду перехватило при виде счастливого Минхо, болтающего с ребятами. Джисон просто заметил его, застыв при входе. Вспомнил всё: совместные походы в ресторан, в театр, прогулка по аллее, один чизкейк на двоих и ту позорную ночь, когда он кончил в кулак, представляя Хо. Хён завладел им, не осознавая этого, а Джисон слепо поддавался, тянулся, млел, желал и лелеял все прикосновения, даже жесткие поцелуи и пьяные приставания. Всё это дорого его сердцу. Хан надеется на взаимность с собственным наркотиком. Надеется на Минхо, будто наркоман на очередную дозу барбитала, что подарит ему спокойствие.       А через два дня Джисон заболел. Ему давно не было так тошно. Тело сотрясалось от кашля, а мозги кипели не только от осознания своих чувств, но и от тупых мыслей о бесполезности.       В голове было только одно осознание того, что он не нужен никому. Никто из ребят не делился с ним ничем, не хотел узнать, что с ним. Они просто ждали возвращение весёлого друга Джисона. Списывали всё на усталость к грандиозному возвращению. Пожалуй, только Чан подбадривающе улыбался и грустно глядел на него с Минхо. Но и это длилось не долго. К истязанию себя изнутри подключилась температура и состояние першения в горле. Боль в груди становилась невыносимой, когда он долго танцевал. А постоянные страхи быть разоблачённым преследовали его в кошмарах или в панических атаках, которые он не в силах был контролировать. Если любое шоу, выступление, где они появлялись, не набирало просмотров или не получало наград, то Джисон начинал винить себя.       Он отстоен. Он недостоин находиться в этой группе.       Он искренне считал, что за жалостливыми взглядами скрывается презрение к его бесполезности.       Он даже закончить выступление не может!       Одна ошибка, неверное движение кажется чем-то глобальным, из-за чего по щекам скатываются слезы, а на мозг давят мысли. И их так много, что он не видит перед собой фанатов, не видит ослепляющих софитов, звуки сливаются в кашу. Всего много: шума, света, мыслей, чувств. Они душат его. Глаза застилает пелена слез, а отдышка преследует его до конца выступления.       Им дали ещё одну попытку сделать предзапись. Он такой идиот, что даже не может запомнить, в какой руке держать микрофон.       Все считают его бесполезным. А собственное отражение молчит, осуждает его и насмехается. Джисон в зеркале внемлет словам Хёнсо. Он ненавидит его. Он ненавидит себя. Внутри что-то трескается, пускает длинную трещину, и в груди зияет дыра. И весь шлак его гнилой души льётся наружу, топя его в пучине страданий и жалости к себе.       А ещё эта мучительная болезнь… Горло не саднит, но удушающий кашель преследует его даже во сне. Температура, боль в груди — всё есть, вот только иногда ломит тело. Не от запертых на семь замков чувств. Нет, от чего-то другого. Говорят, что грипп. Но разве с ним такое было при каждой болезни?       Но сейчас ему было не до посещения профильных врачей. Они заняты, а Минхо всегда был где-то рядом, сидел, обнимал и отгонял плохие мысли, лечил. Джисон же метался в душе. Ближе, ближе, так, чтобы пространства не было, кожа к коже, одно дыхание на двоих. Жар хотелось испытывать не от болезни, а от горячности их тел. Все равно на остальных. Любить, держаться за руки, быть чем-то целым, а не сломанным пазлом.       Минхо сидел подле. А Джисон отходил от приступа. Он пытался улыбаться, косо, но улыбаться. Он смотрел на красивый профиль, думал о своём. Рядом с ним легче. Спокойно. Ли что-то говорит, может, спрашивает, а Хан не слышит. Он просто внимает успокаивающий голос и дышит. Ровно, без отдышки. Рядом легче.       Поздней ночью, когда на улице стояла духота, а они только вернулись домой из студии, запястья до красна стали исцарапаны, а подушка поглотила все слёзы. Джисон позвонил тому, кто, пусть и не охотно, но поможет — менеджеру.       — Ынхо, — голос дрожал и периодически прерывался, — мне нужны антидепрессанты. Мне плохо, — громкий всхлип, а через рыдания менеджер слышит: — Те последние, которые прописывали. Тошно от себя, — в телефоне тишина; менеджер ждал, и Джисон надсадно продолжил: — Только бы перестать чувствовать всё это.       Утром пакет с упаковкой был у него в руках.       Отражение в зеркале пугало. Но насмехающейся внутренней личности Джисон больше не видел. Там было осунувшееся лицо, мешки под глазами и бледная, сухая кожа. Ощущение, что его переехал камаз. Скривившись на свою физиономию, Хан ушёл в комнату.       Антидепрессанты делали из него оболочку; пустую, выдохшуюся, но хотя бы живую на вид куклу. Он развлекал фанатов, даже иногда прыгал по сцене, а не просто стоял. Всё же хорошо? Ничего же страшного? Жаль только, что себя за отсутствие эмоций он ненавидел. В глубине души, конечно, потому что таблетки глушили всё напрочь. Но, как минимум, периодически его волновал этот вопрос. А потом курс закончился.       Кашель надоел, а раздирающее чувство вместе с тяжестью переплетались и наносили ударную волну боли каждый раз, когда Джисон думал о Минхо. Казалось, что что-то растёт, вырывается изнутри и стремиться обнажиться перед всеми. Совершенно отвратительное чувство.       — … стабильно. Вам повезло, господин Хан, что ростки пока не затронули жизненно важные органы, — вещал будничным тоном врач.       — Что Вы сказали? Я задумался, — Джисон сипло ответил и закашлялся.       — У Вас ханахаки, господин. Я сожалею, но в Вашем случае мы ещё в силах купировать рост.       Ханахаки. Ханахаки. Хах.       Образ Минхо с тёплой улыбкой всплыл перед ним в голове. Хан и правда так сильно его любит. Смех, привычки, слова, поступки, голос, реакции — всё это было в голове будто на подсознательном уровне, будто изначально его мозг запрограммирован на любые знания о Ли Минхо. Ли был всем для Хана. Пусть ростки цветов окутывают его изнутри, но Джисон не готов отказываться от эмоций. Не сейчас, когда курс антидепрессантов кончился. Не сейчас, когда он может чувствовать.       Эта болезнь пришла к ним внезапно. Считается, что она показатель настоящей любви, искренней, без каких-либо подтекстов. Вот только она убивает. Жестоко. Больно. Истязающе. Любой невзаимный ответ запускает резкий рост бутонов, которые убивают своего носителя. Красивые паразиты. А самое противное, что ты умираешь от любимых цветов твоего избранника. Словно от его рук. Если не признаваться, то можно прожить полтора года, медленно становясь экосистемой. Ужасающе прекрасной экосистемой. Каждую частичку тела пронзают стебли растений, окутывая, душа все органы разом, стремясь выбраться наружу, расцвести самыми красивыми цветами.       — Таблетки. Они дорогие, но смогут продлить Ваш срок, если Вы каким-то магическим образом не разлюбите свою избранницу, — посмеялся мужчина и написал на бумажке название лекарства и нужную дозу. — Будете приезжать раз в два месяца на обследование.       Дверь захлопнулась. Джисон стоит в пустом коридоре. Менеджер сидит на металлическом стуле в ожидании, которое сопровождается холодом стен. Сердце Хана медленно перекачивает кровь, а из глаз текут слёзы. Он не ощущает их, но они бегут по щекам, останавливаясь на новенькой рубашке.       Смешок раздаётся в тишине. Безысходный. Глаза приобретают блеск, но Ынхо понимает, что это не к добру. Он встаёт и подходит к потерянному Джисону. Хан запрокидывает голову, не желая плакать. Не здесь и не сейчас. Нужно ли пускать слёзы из-за этого?       — Что там?       Хан протягивает листок, где неаккуратным почерком выведено: «Antiflos». На лице парня безумное выражение: улыбка отчаяния, остатки слез и боль в глазах. Он не надеется на взаимность. Джисон понимает, чего ему ожидать в итоге. Разве Минхо выберет его? От этого сердце хрустит, сыпется на пол осколками, а непрошенные слезы, которые так старались сдержать, вместе с грудными всхлипами разливаются в коридоре, погружая пространство в бездну боли. Менеджер, не выдерживая, сгребает подопечного в объятия. Джисон и так настрадался. Ынхо ждёт, когда он придет в видимую норму. Они справятся. Должны. Кем же был тот, кто завладел этим бедным сердцем? Если Джисон скажет, в кого он влюблён, то можно будет решить проблему.       Когда на пухлых щеках остались лишь засохшие следы, а грудь перестала грузно вздыматься, и первый шок прошёл, Хан заговорил:       — Пожалуйста, не говори никому. У меня всего лишь простуда. Только простуда. Никаких цветов.       Джисон умолял.       — Джисон, я не могу врать.       — Пожалуйста, я разберусь, я снова буду ходить к психологу, пожалуйста, — Джисон задыхался от кашля.       — Нам надо сообщить. К сожалению, это не подлежит обсуждению, Джисон, — серьёзно заключил менеджер.       — Я не болен. Нет у меня цветов, — мокрый кашель никак не мог выйти убедительным доказательством его слов.       Менеджер вздохнул и повёл Джисона к выходу.

***

      В компании, как и говорил Ынхо, все сразу узнали о болезни Хана. Стафф, директора, менеджеры — все были в курсе, что их айдол болен ханахаки. PR-менеджер, который прошёл через подобное, только поджал губы и пожелал сил справиться, не умереть и не потерять себя в борьбе с коварной болезнью.       Решение замаскировать всё под обычную болезнь сообщили Ынхо вечером. Никто дальше здания JYP не должен знать об истинном положении дел. Мемберы были последними, кто узнал, что с Джисоном. Сам он им не говорил, тихо прошёл в комнату и закрылся. Сидел в темноте и думал. Интересно, а какие цветы Минхо любил больше всего? Может быть, гортензии? Они такие красивые. А, может, космеи? Они бы могли передать его нежный характер рядом с любимым важным ему человеком. Или, может быть, нежные цветы вишни? Сразу вспоминается день, когда ветер сплетал волосы Минхо с розовыми лепестками. Он раздражался, когда не мог их вытащить, и с улыбкой просил Джисона достать. Ли ворчал, но потом он посмотрел на такого же глупого Джисона с цветами в волосах, и черты лица разгладились. Им так тогда было хорошо.       Глупо думать о том, что он будет выплёвывать с кровью. Крайне глупо. Но Джисон просто не может не думать. В тишине дома снова раздаётся кашель.       — Всего лишь простуда, — врёт самому себе.       Нет. Это всего лишь простуда. Нет никаких цветов. Врач ошибся. Врачи тоже люди, которые иногда допускают ошибки. Ничего у него нет. Если он всё же примет это как данность, то обратно уже будет не повернуть? А разве сейчас можно? Из мыслей его вытягивает стук в дверь. Это был Чан. Если они всё знают, то это точно был он.       — Войди.       Дверь открылась, пропуская гостя внутрь.       — Ты собирался это скрывать? — Чан включил свой лидерский голос. Наверное, Джисону стоило испугаться, бояться, придумывать отговорки, но ничего из этого он не делал. Напротив, он меланхолично смотрел на Бана.       — Что «это»? У меня нет ничего.       — Не играйся со здоровьем. Зачем скрывать? Какой резон тебе от этого? — Чан закрыл за собой дверь и сел за рабочее кресло Хана.       — Я не скрываю. Я простужен, Чан-хён. Всего лишь влажный кашель. Наверное, продуло под кондиционером.       А глаза пустые. Лжёт всем. Лжёт себе, но думает о цветах Минхо. Он и правда глупый идиот. Чтобы хоть как-то скрасить картину своего измученного состояния, Джисон улыбается. Совсем чуть-чуть, самыми краешками губ. Но выглядит жутко. Пустой взгляд и лёгкая улыбка. Глаза, в которых совсем недавно отражались звёзды, потемнели. Не так должен выглядеть влюблённый Джисон. Чан не знал, как именно должен, но явно не так.       — Конечно. Продуло любовью, — иронично проговорил Чан.       В этот момент прозвенел колокольчик сообщения. Джисон вновь знал, кто ему пишет. Лино❤️: Как ты?       Было бы лучше, влюбись ты в меня. Но он не открывал чат. Читал через окошко уведомлений.       А вслед пришло следующее сообщение. Лино❤️: Что сказал доктор?       Они знали, что с ним. И Минхо знает. Джисон надеется, что Ли не понял, из-за кого всё это.       — Он пишет? Что скажешь? — Чан всё ещё был немного зол, но понимал, что ни к чему это не приведёт.       — То же, что и тебе. Простуда. Я не хочу, чтобы меня жалели. Это мои чувства. Меня продуло, — резко обрезает разговор и пишет последние слова в чат. Лино❤️: Давно?

      Я:

Недавно. Кондиционер.

Лино❤️: Кто включал?       Ты.

Я:

Не помню. Пропью лекарства и бодрячком.

      — Сон-и, ты будешь признаваться ему? — Чан никогда его так не называл.       Джисон думал. Минхо продолжал писать, пытаясь узнать истинное положение вещей. Будет ли он признаваться хёну?       — Нет. Я проживу ровно столько, сколько получится, — эгоистично.       — А если он выберет тебя?       — Я всего лишь работа. Не более.

***

      Громкие слова угроз, защиты, жалостливые взгляды и непрошеные советы начали окружать Хана с того дня. Он мог смириться, если это были мемберы. Он лишь возражал и шуточно замахивался, когда тот же Чанбин говорил, что побьёт любого, кто посмеет отказать. Феликс только лип больше и сочувствовал. Ли не мог поверить, что его солнечный близнец может умереть из-за какого-то ублюдка. Поэтому иногда в своих речах он присоединялся к Чанбину, и они начинали планировать план по спасению Джисона.       Сам же Хан только закатывал глаза.       Мемберы поднимали настроение. Ну, кроме Минхо. Глядя на него, хотелось одного. Получить заветное «да», но Джисон не питал надежд на это. Вот только желание никуда не пропадало, а чувства не менялись. Один взгляд на хёна и Джисона можно больше не искать.       Другое дело, когда он шел по коридорам компании, а навстречу ему попадались менеджеры или ребята из стаффа. В глазах читалось сожаление о произошедшем. Возможно, они и правда ему сострадали, но никто их об этом не просил. Противно ощущать физически на себе сочувствие и жалость. Как будто они с ним уже прощались, не веря, что он пройдет через это.       Сейчас Джисон мог уповать только на таблетки. На вкус они были сладкими, слегка терпкими, когда верхний слой съедался. По ощущениям казалось, будто бы это действительно обычные таблетки от боли в горле. После них становилось чуточку лучше.       Может, это и правда простуда?       В таком темпе прошло около двух месяцев. Ему стало лучше. Цветы не прибавили в росте, бутоны не развивались. Ханахаки замерла. Это было сравни чуду. Эмоции всё те же, чувства всё те же, но роста нет. Джисону и врачу это казалось странным, но они радовались и даже надеялись, что смогут полностью убрать остатки содержимого из тела Джисона, не прибегая к хирургическому вмешательству.       Ханахаки будто чего-то выжидала.       Настроение было гораздо лучше, как и общее состояние, но оно всё ещё не поднималось выше «приемлемо». Его просто всё выматывало. Коррелируя с улучшением его состояния, окружающие медленно перестали обращать на него пристальное внимание. Они размышляли так: «ну, раз ему лучше, то я здесь не нужен». Будто бы их присутствие ему как-то помогало. Эти люди лишь кудахтали, желали помочь, успокаивали и давали непрошенные советы. Ему и так было тошно, а их «забота» ещё больше травила душу.       Но не зря Джисону всё казалось подозрительным в его состоянии. Резкое улучшение? Мы что, в сказке? Или в книге со счастливым финалом? Нет. Это жизнь. Жестокая и беспощадная жизнь.       Кашель вернулся. Несильный, не мешающий повседневным делам, но результаты обследования говорили об обратном. Ещё как мешающий. В скором времени из его рта будут вылетать не только слова, но и лепестки. Сначала.       Первое августа. Прямая трансляция для стей. Веселье, яркие улыбки и искренность. Наверное, с этими словами у фанатов ассоциируется их день рождения. Вот только в последние годы с увеличивающейся популярностью на место настоящим, открытым разговорам, пришёл сценарий. Большинство их фраз и действий — сценарий. Вечером, когда они могли уйти спать, им нужно было готовиться к шоу. Кроме макияжа, причёсок и выбора одежды, был прогон трансляции. Где кто сидит, какая игра за какой, кто с кем в паре, и кто должен выиграть. Бывают, конечно, моменты импровизации. Тот же Чанбин, которому палец в рот не клади, а на камеру он выдаст что-то стоящее для продакшена, что поднимет рейтинг. Но этого настолько мало, что моменты искренности можно по пальцам пересчитать.       Состояние умеренное. До эфира считанные секунды. Включается музыка. Начинается спектакль.       Всё внимание на себя забирает Хёнджин своим дурашливым поведением. Камера снимает его крупным планом. Потом в ход идёт Чанбин с Чонином.       А Джисон сидит сбоку, незаметно наблюдая за остальными. Пусть и на камеру, но все рады происходящему. Рады поздравить фанатов с их днем. А Джисон сидит сбоку. Тихонько покашливая, так, чтобы не было слышно. Он молчит. Но пытается сделать счастливый вид. Видимо, это выглядит очень плохо, раз стафф за камерой осуждающе смотрит.       Нет, он там сидит не потому, что кому-то надо что-то будет передавать за камеру. А просто потому, что так проще не показывать его безразлично-уставшее лицо, в котором читается грусть и опустошенность. Джисону доставляет мазохистское удовольствие смотреть на Минхо и на то, как свободно он общается с другими мемберами и флиртует с ними. Это было так больно и хорошо одновременно. Больно, что не с ним. Хорошо, что не с ним. Джисон потеряется, закроется, забудет обо всём, если это будет с ним. Но его сердце так отчаянно тянулось к чужому, что причиняло себе боль.       Искренне его рассмешило неуклюжее падение Минхо, который потянулся за дженгой.       Все смеются — он смеётся. Все участвуют в играх — он тоже. Но как только камера отворачивается, улыбка сползает и остаётся меланхоличный взгляд.       Чан же был искренне рад получить объятия Джисона и отдать свои как всегда крепкие ему.       А Минхо всё ещё флиртует. Особенно с Хёнджином, который в принципе и не против такого контакта. Никто не против только потому, что это — работа. Джисон знает, что такое чересчур игривое настроение Ли — блажь, он видел его искренние чувства, но всё равно так грустно наблюдать, что это не с тобой. С тобой он не такой открытый. Не такой игривый.       Минхо будто бы вновь отгородился от него. Особенно это чувствовалось, когда он пытался отстраниться, когда они несли шарики в корзинку, или выйти из игры.       Все знали, кто с кем будет в паре. Это не было чем-то удивительным. Только Чанбин и Сынмин подливали масло в огонь:       — Положите один в рот и поцелуйтесь!       — На последнем подходе поцелуйтесь!       А губы Минхо были так близко. Может, если бы он повернулся чуть ближе, выронил шарик, то смог бы ощутить теплоту и нежность на своих губах. Джисона колотит всего от одной мысли о поцелуе. Нужно и мячик донести, и выслушать всех, и не думать о губах, которые не дают сосредоточиться.       Трансляция заканчивается. Минхо всем напоминает о наказании. Он сидит рядом с поникшим Джисоном.       — Хан-и, всё в порядке? — его взгляд падает на надутые губы, но Минхо сразу отмахивается от этих мыслей.       — Спать хочу, — Джисон смотрит на сомневающегося старшего и улыбается. Так нежно, что Ли поверил бы всему, что ему сказал бы Джисон. — Спасибо, что поддержал меня. Было бы неловко одному не создать аккаунт.       — Всё в порядке… Я всё равно не думал, как его вести. Так что не думай об этом.       Джисон не думал. Никто не осуждал, но все ждали. Всё шло своим чередом, и все переживали за Феликса с его амбассадорством. Он долго стремился к этому. Ждал заветные слова. Больше этого он не хотел ничего. Ли даже худел специально перед показами, лишь бы выглядеть лучше и ярче всех. И вот Ли Феликс Ёнбок стал глобальным амбассадором модного дома Louis Vuitton. В качестве презента ему подарили фирменную сумку и огромный букет цветов.       — Вот это твой Николя расстарался, — прокомментировал Хёнджин.       — Где он пионы в конце августа нашёл? — Минхо наклонился над увесистым букетом и вдохнул сладковатый аромат пышных облаков среди девственно-чистых белых роз. Николя будто кричал своим букетом, что он выражает свою любовь, восхищение и уважение к достижениям Феликса. Открытку со словами Ликс не показал, но Джисон думал, что нечто похожее там и написано. — Обожаю пионы.       И тут мир рухнул.       Пионы.       Громкий кашель отлетал от стен комнаты и ударял по испуганному Джисону, свет ламп выжигал глаза и давил на виски. Потолок смешивался с красными стенами, пол уплывал из-под ног, а голова пошла кругом. Ноги подкосились, и он упал на что-то твёрдое. Кашель душил, грудь пронзила боль. Из глаз брызнули слёзы. Больно. Пронзающе. Испытывающе.       Казалось, что он сейчас умрёт, только от того, что пионы пустили корни.       Кашель раздражал горло. Руки не знали, за что схватиться. Горло? Грудь? Вытащить стебли из легких? Разодрать шею? Или держаться за голову, которая была готова лопнуть?       — …Сон! Джисон! — испуганный Феликс держал его за плечи и заглядывал в бегающие, не сумевшие ещё сфокусироваться глаза.       Хан выдохнул. Кашель отпустил. Джисон поднял глаза. Все смотрели на него с волнением. Никто не понял, почему снова. Почему их Хан-и снова загибается?       — Ха-х, всё в порядке. Просто подавился, — сипло выдавил из себя он и вытер губы.       — Что с тобой? Ты шёл на поправку. Почему? — Чанбин сел рядом с Феликсом.       Джисон задумался.       — Я просто… — вновь соврать или сказать правду? Жалость или осуждение? Осуждение будет его грызть, выводить и выжимать. — Я просто люблю.       — Ты идиот, — в тишине резко высказал Чан и стремительно направился к выходу из зала.       — Я сейчас приду, — кинул Чанбин и удалился вскоре после Чана.       Все проследили за этим и выдохнули.       — Держи, хён, — Сынмин протянул стакан с водой.       — Спасибо.       Хёнджин сел рядом и закинул голову к потолку.       — Почему не признаешься?       — Меня не выберут.       — Почему ты так уверен? Только глупец откажет Хан Джисону, — высказался Минхо.       — Хватит задавать глупые вопросы. Я не буду признаваться, — зло отрезал Джисон и встал с пола, опираясь на плечо Хвана.       — Хён, — Чонин поджал губы, подошёл и обнял. Такого давно не было.       — Ох, Йени, всё со мной хорошо. Пойду объяснюсь с Чаном. Не волнуйтесь, — Джисон отстранился от макнэ и перед выходом улыбнулся.       Никто из них не хотел, чтобы Джисон страдал.       В коридоре Чанбин что-то вдалбливал Чану, будто тот провинившийся школьник.       — Я тоже хочу, чтобы с ним всё было хорошо. Он сердце 3рачи. Но не нужно было говорить такое. Представь, если бы я тебе такое сказал. Приятно было бы, а, Чан? — Молчит. — Вот и всё.       Джисон вышел из-за угла, выдавая своё присутствие.       — Я пошёл.       Чанбин сжал плечо Хана и ободряюще улыбнулся.       В узком сером коридоре они остались вдвоём. Бан Чан отвернулся от Джисона. Не хотел показывать своих эмоций.       — Чан…       — Может мне и не стоило это говорить, но тебе только стало лучше. Ты перестал чахнуть. Ты почти стал прежним. Но почему ты снова готов выблёвывать эти цветы? Почему ты хочешь через всё пройти и прийти в один конец? — он повернулся и стало понятно, почему он прячет лицо. Его глаза покраснели. Чан редко плакал вне концертов. Ему правда плохо от осознания, что рано или поздно он лишиться ещё одного участника. — Я не хочу снова терять вас.       — Я не хочу жить без эмоций, хён. Тебе становится всё равно на всё. Посмотри на того менеджера, который говорил про нашу с Минхо свадьбу. Он живая кукла. Я такой же под антидепрессантами. Я одновременно люблю и ненавижу это ощущение. Отличие одно: под таблетками тебя может кидать из одного состояния в другое. А тут ты перманентно чувствуешь одно большое «ничего». Я так не могу, — с сожалением ответил Джисон и сам обнял Чана. Чан — самый близкий человек. Он был первый, кто принял Хана таким, какой он есть.

***

      — Как Вы и сказали, цветы пустили свои корни. Некоторые стебли обвили внутренние органы, но не бойтесь. Это никак не скажется на Вас сейчас. Около полугода это состояние будет сохраняться, — лечащий врач рассматривал снимки рентгена и МРТ. — В трахее маленький бутон. Пройдет спокойно, возможно, сначала отдельными лепестками. Либо же так и не расцветёт.       — Вы уверены, что мне ничего пока не угрожает? Я хочу петь… — Джисон не верил врачу. Он не понимал, как целый сад может не навредить ему.       — Поймите, цветы… Они есть, цветут и растут. Но они не являются такими паразитами, как те же гельминты. Цветы не стремятся вас убить. Они стремятся показать миру вашу скрытую любовь. Свести Вас с вашей возлюбленной, как только Вы получите положительный ответ, цветы исчезнут будто их и не было. Убить могут в случае отказа или если возлюбленная умерла. Не думаю, что Вам это грозит, — врач по-доброму улыбнулся и наклонился над рецептом. — Новая дозировка. Принимать по две таблетки в день. В случае кашля, откашливания цветов принять ещё одну. Не больше четырёх в день. Положительно влияет близкий и позитивный контакт с возлюбленной. Постарайтесь чаще с ней видеться. Как бы парадоксально это не звучало, но это также может замедлить рост.       — Но Вы же сказали…       — Господин Хан, задача ваших чувств одна — найти взаимность, а где взаимность, там и позитивный контакт, прикосновения и так далее. Этого нет? Рост ускорится. И вам конец, — с улыбкой закончил врач.       Теперь Джисон думал: хорошо это или плохо, что он влюбился не в девушку, а в парня из своей группы? Вопрос остался без ответа.

***

      Пионы. Пионы и правда очень красивые, нежные, благородные и сладкопахнущие. Вот только представлять, как это всё в тебе растёт… Мерзко.       Кашель стал сопровождать его постоянно. Он долго записывал демки. Срывал репетиции. Вследствие этого винил себя. Джисон просто не мог вынести той нагрузки, которая на них навалилась. Он видел недовольство у стаффа, но ничего не мог поделать. Всё, что Хан мог — переступать через себя и танцевать до тех пор, пока не свалится. Пел для записи после приступов кашля. И превышал дозировку лекарств. Лишь бы не разочаровывать. Быть профессионалом. Всё шло хорошо, пока однажды утром он не выплюнул шелковистый на язык лепесток. Бутон расцвел.       Тут он понял, что попал. Если это будет происходить всё чаще, то скоро будет трудно скрывать цветы, но мало ли людей, которые любят пионы? Может, попытаться улыбаться с кем-то другим в переписке, чтобы отвести подозрения? Или увеличить круг общения?       Возможно, стоит попробовать. А пока чувства трепета и любви переполняют его, Джисон творит и пишет песни. И каждая строчка как нельзя лучше ложится на другую, передавая весь спектр эмоций. Так хочется прокричать: «Вот я! Я здесь! Одно твоё существование окрашивает мой темный мир в розовый цвет! Ты больше, чем простое «люблю»! Ты — центр моей жизни». И, кажется, у него получилось. Он смотрит на готовый текст и гордится им. Прямо сказать Хан не может, но песня всё расскажет за него. Любить так просто и сложно одновременно.       — Хён, слушай. Запишешь со мной песню? — набравшись смелости, Джисон подошёл к Минхо после танцевальной практики. Да, это может звучать как признание. Да, может быть, текст странный, но он хочет иметь студийную запись именно с Минхо.       — Для тебя всё, что угодно, чагия, — в груди что-то кольнуло.       — Соберёмся в среду? Я помогу записать тебе твою часть.       — Без вопросов. А что за песня?       — Про мои чувства.       Минхо поджал губы, но быстро улыбнулся.       — Тогда я точно помогу. Пусть тот идиот наконец-то услышит тебя. Или это она? — Минхо кокетливо пихнул его и рассмеялся.       — Хён!       — Ну что? Мне интересно, кому по голове настучать надо.       Сам себе. Ты мой возлюбленный. Я тебя люблю.       — Никому. В общем, в среду во второй половине дня в студии Чана. Согласен?       — Конечно. Я же сказал, что помогу.       И он пришёл. Радостный. Текст ему очень понравился. Сказал, что любовь слишком явно чувствуется. Не важно. Так и должно быть. Сердце Джисона буквально изнывает от недостатка Минхо в крови. Ли выполнял все указания, заигрывал, что никак не помогало Хану, но запись продолжалась.       — Моим выбором всегда будешь ты, — пропел Минхо. На этом его строчки закончились.       Зря, очень зря Джисон решил отдать эту строчку ему. Эти слова, которые должны звучать искренне и проникновенно, были на самом деле лживыми. Джисон мечтал их услышать в реальности, произнесёнными от всего сердца, чтобы Минхо посмотрел ему в глаза и сказал это тихо-тихо, так, чтобы слышали только они двое. Но Ли, казалось, не придавал значения тому, что так спокойно пел, и даже не задумывался о том, что все строки адресованы ему. Он не осознавал, что нагло врёт Джисону, говоря эти нежные слова в микрофон. Выбор Минхо всегда будет в пользу Хёнсо.       С горечью на языке и тяжестью на сердце Хан нажал кнопку «стоп» и заглянул в будку звукозаписи. Казалось, каждый шаг к комнате давался ему с трудом. Ещё немного, и он упадёт прямо здесь. С каждым тяжёлым шагом Джисон пытался скрыть свои чувства за маской профессионализма, но внутри него бушевал вихрь эмоций. Это не было обычным огорчением, к которому так привык — это была борьба между слепой верой в лучшее и реальностью; между тем, что он хотел бы услышать, и тем, что было на самом деле.        — Мы всё. Спасибо тебе.       — Когда выпустишь? — спросил Минхо, в его голосе звучал неподдельный интерес к творчеству друга. Такие эмоциональные качели «холодно-горячо» не дарили Джисону покоя. Он чувствовал, как окружающие начинают в нём сомневаться и давят своими ожиданиями, словно невидимым грузом. А каждое слово Минхо было пропитано поддержкой и любопытством, что придавали Джисону сил и уверенности в том, что его работа не так плоха, как ему кажется.       — Ещё не думал. Наверное, в октябре. Перед камбэком точно.       Минхо кивнул, забрал текст с пюпитра и вышел из будки.       — Ты, кстати, уже записался? — опять этот искренний интерес.       — Нет ещё, но я не думаю, что смогу сейчас, — Джисон закашлялся, чувствуя, как слабость охватывает его тело. Он опёрся о стол, стараясь сохранить равновесие.       Ли с тревогой в глазах приблизился к нему. Полным беспокойства взглядом он внимательно осмотрел лицо Хана и заботливо положил ладонь на щеку. Это прикосновение грубоватых пальцев было наполнено теплотой и нежностью, так что боль в груди Джисона начала отступать. Именно они были единственным его лекарством.       — Всё будет нормально. Ты не думай, ты пой. Даже в таком состоянии ты замечательно поёшь. Я уверен. Это твоя песня, спой с чувством, передай через экран свою энергию, — прошептал Ли, не отводя взгляд от его лица. В голосе Минхо опять сквозила забота, что Джисон начинал теряться в ней. А рука всё лежала на щеке. Он же не догадался?       — Ладно, — нехотя согласился Джисон, позволяя себе ещё на секунду наслаждаться покоем.       — Я тебя подожду.       Петь о Минхо в его же присутствии было сравни самоубийству, но внимание этого человека представляло собой слишком ценную валюту, чтобы отказаться. Хан, наполненный решимостью, обратился за помощью к рядом сидящему продюсеру компании, и запись началась.       Строчку за строчкой они успешно записывали. Мелодия лилась, а слова струились, не находя запертых дверей, сбивая с ног. Через окно звукозаписывающей кабины открывался прекрасный вид на всю студию. Однако внимание Минхо с каждой секундой угасало, пока он вовсе не погрузился в экран своего телефона. Запал пропадал, уступая место першению и вновь появившемуся шелковистому ощущению в горле.       Остановив запись, Джисон откашлялся, выплюнув ещё три лепестка, и стал дышать чаще. Он крепко сжал лепестки в руке, чтобы Минхо ничего не заметил и не понял.       — Эй, с тобой всё в порядке? — спросил продюсер через громкую связь, пытаясь выяснить, что произошло.       Вернувшись к микрофону, Хан ответил:       — Сохрани, что есть, завтра допишем. У меня снова случился приступ. Извини за беспокойство.       — Всё нормально, Джисон! Отдыхай, надеюсь, тебе станет лучше, — успокоил его продюсер с доброжелательной улыбкой.       Минхо явно был занят спором по телефону. Его красивое лицо искажалось недовольством, а губы сжимались в полоску. Он изредка кидал обеспокоенные взгляды на друга, а потом снова погружался в телефон, выясняя отношения. Джисон, прибравшись в шумоизолированной комнате, собирал свои вещи и попрощался с продюсером. Он терпеливо ждал, когда Ли наконец обратит на него внимание. Лепестки пиона, которые он держал всё это время в руке, Хан положил в сумку, решив избавиться от них уже дома.       — Идём? — уточнил Джисон, держа в руках куртку и сумку.       — Да, конечно. До свидания, сонбэним, — ответил Минхо, наконец отрываясь от телефона и раздраженно засовывая его в задний карман.       — Ты чего такой дёрганый? — поинтересовался Джисон, понимая, что Ли всё ещё напряжён.       — Хёнсо опять пилит меня своей ревностью, — вздохнул Минхо, нахмурившись.       — Поговорим?       — Нет.       Джисон кивнул и не стал лезть в это. Иначе его глупое сердце поверит в призрачный шанс надежды. Эта прогулка до выхода по коридорам компании напомнила ему юность, когда они только подписали контракт. Не зря он тогда отказывался от него.       — Погода хорошая. Может, прогуляемся, если ты сейчас не занят? — неожиданно предложил Минхо.       Сердце пропустило удар, а взгляд упал на влажные и только что облизанные губы. Они опять не дают сосредоточиться. Хён в тот день тоже говорил про хорошую погоду. Только тогда было проще. Джисон не был влюблён в него.       — Я хотел на такси до дома доехать. Устал, — так будет лучше. Он не готов сейчас слушать рассказы о Хёнсо. Джисон грустно улыбается и достаёт из кармана сумки таблетку.       — Поехали вместе. Не хочу сейчас быть один.       Минхо кладёт голову на плечо Хану и заглядывает в его телефон, когда тот дрожащими руками вызывает такси.       — Ты дрожишь. Замёрз?       — Нет, просто… — что сказать? — Просто переволновался из-за записи.       Минхо кивнул и встал нормально, высматривая нужную машину.       — Наша. Пойдём.       В тишине такси они ехали по переполненным проспектам и улицам, пока за окном стремительно темнело. Тёплая рука хёна опустилась на ладонь Хана и крепко сжала. Оставалось ехать не больше пяти минут, а держаться за руки хотелось вечность. Но чтобы чувства были взаимными и настоящими, чтобы никто из них не был причиной боли другого.       Расплатившись с таксистом, они вышли из машины и направились к их домам. Сумерки выдались прохладными, но горячая ладонь Минхо согревала так, как не грела ни одна кофта в мире. В безмолвии было комфортно им обоим. Только лишь перед домом Хана Ли выпустил его руку из своей.       — Ты замечательный, Джисон, — неожиданно сказал Минхо. — Мне жаль, что тебе приходится проходить через всё это, — он замолчал, обдумывая слова. — Если ты не являешься его выбором, то и тебе не стоит выбирать его. Знаешь, будь мы в другой вселенной, я бы точно выбрал тебя, — Ли ласково рассмеялся и закончил: — Ты хороший друг, Сон-и.       Зачем? Зачем ты всё это говоришь? Этим ты только больше ранишь и без того истерзанное сердце.       — Всё в порядке. Я буду в порядке, Ирино, — ответил Джисон с улыбкой и чуть влажными глазами.       — Я надеюсь. Ты только следуй всем рекомендациям врача, ладно? Я не хочу тебя терять.

***

      С той поездки прошло почти полгода. Их ждала шестая годовщина группы и скорейший переезд. Камбэки были удачными, а фансайны довольно прибыльные. Всё шло хорошо. Джисон даже создал свой профиль в инстаграме, но пока этого официально не объявили.       Вот только обещание он не сдержал. Из-за постоянных мыслей о Минхо, переживаний и выслушиваний от любимого человека о другом, состояние ухудшилось. Цветы начали выходить чаще, только теперь с кровью, а сухие салфетки всегда лежали в кармане. Все знали, что это пионы. Ли Минхо знал, но ничего не говорил. Он всегда молчал, пока самолично не увидел поникший полураскрывшийся бутон в урне. Минхо пришёл к Чану, но в итоге оказался перед дверью в комнату Хана.       — Джисон, поговори со мной, — такой суровый тон не предвещал чего-то хорошего. Поджилки тряслись, но парень пытался улыбнуться хмурому другу, пропуская его внутрь комнаты.       — Что-то случилось?       — Джисон, это я? — Минхо редко был с ним так серьёзен.       — Ты о чём? — неужели он узнал?       — Это из-за меня ты, — Ли аккуратно подбирал слова. Мемберы всё продолжали трястись над ним, будто Хан хрустальный. Бесит, — болеешь?       — Ты? Не много ли самомнения? Тебе Хёнсо не хватает или что? — Джисон нахмурился и сложил руки на груди. Опомнился спустя полгода.       — Джисон, скажи, что это не я, — казалось, что он умоляет и просит снять с него груз непонятной вины. Больно. Он не просит сказать правду или хотя бы не врать. Он просит успокоить его. Минхо уйдёт, ему будет спокойно, а слезы Хана и рвущиеся из глотки хрипы будет принимать подушка. Этот разговор одно сплошное издевательство. Пора заканчивать.       — Это не ты. Доволен? — опустив плечи и выдохнув, Джисон положил руки на плечи своего хёна и чуть сжал для уверенности.       — Но пионы…       — А я люблю лилии. И Северус Снейп их любит. Полмира может любить те же цветы, что и ты, так что успокойся и иди, — как ребёнку объяснял Джисон.       И Минхо ушел со спокойной душой, пока Джисон вернулся к постели, рядом с которой стояла банка с таблетками. Через несколько дней должен был состоятся приём.       Врач, заметив стремительный рост цветов, предложил операцию, которая имела массу побочных эффектов. Один из которых потерять эмоции или не иметь шанса вновь кого-то полюбить. Джисон на это согласен не был. Что угодно, но не чувства. Он не вывозит курс антидепрессантов, а тут вся жизнь. Нет, только таблетки.       — Цветы набирают силу. Единственный Ваш шанс, господин Хан, операция или взаимность.       — Ничего из этого.       Баночка с таблетками присоединилась к салфеткам. Это был набор, без которого Джисон не выходил из дома.       Прекрасные, нежные пионы окрашивались в алый цвет и распадались на полу либо на ладонях склизкой кашей. Разве его чувства были такими же жалкими, как и этот несчастный цветок? Разве он должен страдать от невзаимности? Разве он должен терять в весе и не спать ночами, боясь задохнуться от очередного приступа? В моменты, когда его выворачивало наизнанку, а пальцы царапали горло, Джисон жалел и ненавидел себя за свои чувства. Но всё менялось при виде Минхо.       Лицо светлело, а энергия выплёскивалась через край. Некоторые стей задавались вопросом, что с ним, кто-то слишком смелый даже писал письма в компанию. Но он лишь отписывался им, что с ним всё хорошо, только в какой-то момент это стало раздражать, и Джисон перестал обращать внимание. До момента, пока он не дошел до писем фанаток с ноябрьского возвращения.       «Хан Джисон, здравствуй.       Я люблю тебя, твою группу и музыку. Она придает мне и моей девушке сил. Я горжусь тем фактом, что я твоя фанатка, ведь без тебя я бы упустила любовь всей моей жизни. Я бы потеряла мою Чон На Ру. Пару лет назад ты в кафе открыл мне глаза на мои чувства и на чувства На Ры. В тот момент некоторые цветы уже были готовы пробиться сквозь кожу. Если бы ты тогда не сказал мне с ней поговорить, то… Я не хочу об этом думать. Извини за слёзы на бумаге. Это правда тяжело.       Но я пишу тебе не только, чтобы поблагодарить и выразить признание. Я почти весь период болезни На Ры жила с ней бок о бок. И я знаю, как протекают все стадии. У тебя ханахаки. Не хочу лезть в твою жизнь или даже предполагать, кто это может быть, поэтому попытаюсь принять твой выбор. Мне будет тяжело, как и многим фанатам, но я не осуждаю тебя. Прекрасно понимаю, что вы находитесь в зоне риска, если получите хоть какой-то намёк на отказ. Но… Попробуй с ним поговорить или попроси кого-нибудь с ним поговорить о тебе. Не сдавайся! Живи! Твори! Я хочу верить в лучшее. Хочу верить в то, что счастливый Хан Джисон обязательно вернётся к нам.       P.S я никому не скажу, что у тебя»       К засохшим слезам девушки прибавились новые влажные следы. Всхлипы раздаются в почти полупустой комнате, а бумага мнется в слабых руках. Его переполняло счастье и грусть, всё одновременно. Джисон был безмерно рад, что смог кому-то помочь за период своей, как ему казалось, бесполезной жизни. Но вместе с тем его душу терзала боль от осознания, что ни одно из поддерживающих слов, написанных в письме, не сбудется. Девушка из того кафе, где он впервые встретился с Хёнсо, не знала, что Минхо занят. Не знала, что её биас был лишь третьим лишним. Она пыталась помочь, но уже поздно. У него один конец, если таблетки перестанут помогать.       К сожалению, он ничего не мог поделать. Джисон способен лишь наблюдать издалека за счастливым Минхо и таять, как парафиновая свеча, с каждым днём только угасая.       18:50       Решив скрасить свое одиночество, Хан направился в соседнюю комнату к Хёнджину.       Трижды постучав в дверь, Джисон вошёл внутрь. В комнате витал знакомый и приятный аромат — смесь вишни и миндаля, исходящая от диффузора, который недавно подарил Чанбин. Почти все украшения и светодиоды, которые всегда украшали комнату, Хёнджин снял, обнажая стены. На их фоне сейчас выделялся потрёпанные за это время мольберт с холстом, за которым сидел Хёнджин. Атмосфера была уютной и умиротворяющей.       Хван был одет в широкую футболку, небрежно сползающую с одного плеча, и длинные домашние брюки. Его волосы были собраны в пучок, придавая ему образ настоящего художника, коим он и являлся. Обстановка комнаты пусть и поредела, но всё ещё дышала творчеством и вдохновением.       — Что рисуешь? — робко спросил Джисон, присаживаясь рядом на мягкий пуф.       — Цветы, — спокойно ответил Хёнджин, аккуратно набирая бордовую краску на кисть и плавно нанося её на холст.       — Зачем? Ладно, это глупый вопрос, — Джисон смущённо потёр затылок, понимая, что его любопытство может показаться странным.       — Нет, это нормальный вопрос. Прости, что говорю это тебе, но мне интересно, какие цветы были бы у меня. Ха-х, — Хёнджин слегка улыбнулся, но в его глазах промелькнула тень неловкости.       — Ты что, влюбился? — удивлённо разинув рот, спросил Джисон.       — Нет, что ты, — негромко рассмеялся Хёнджин, рассматривая букет из роз и васильков на холсте. Тёмно-синие цветы переплетались с алыми, даже бордовыми розами, создавая гармоничную композицию. — Я не знаю, каково это — любить другого настолько, чтобы…       Хёнджин замолчал, словно взвешивая и подбирая слова.       — Чтобы убивать себя, — закончил Джисон за друга, обнимая свои колени и погружаясь в размышления.       — Да. Но меня устраивает всё, как есть сейчас. Тихо и размеренно. Негромкая забота и ласковые улыбки, совместные походы за кофе и приглушённый смех. Мне и этого хватит.       Лицо Хёнджина наполнилось нежностью, а картина, ранее казавшаяся мрачной, заиграла тёплыми красками. Нарисованный букет не причинит никому боли и страданий; он будет согревать даже в самые холодные дни. Джисон знал это. В компании лучшего друга ему было комфортно, а на зудящее чувство внутри он предпочитал не реагировать. В комнате воцарилась тишина, наполненная пониманием и безмолвной поддержкой.       Спустя неделю они разъехались.       Больше нет душевных посиделок вчетвером, нет совместных тусовок до ночи. Они живут в пяти минутах друг от друга, но это всё ещё не то же самое. На место Чана, Чанбина и Хёнджина — его верных, весёлых товарищей пришёл Минхо. Сердце трепетало от безграничной возможности быть ближе к любимому, таяло от одного нежного взгляда и билось в ожидании взаимности. Всё его естество тянулось к человеку, который собственными руками убивает его. А разум безжалостно крушил все розовые замки, позволяя цветам оплетать руины наивного сердца. Даже отдача на полную не поможет ему стать выбором Минхо. Мечтать и не надо.       — С новосельем, Хан-и! Какую комнату выберешь? Тут две: большая и поменьше, — но как не мечтать, если в новой квартире его ждал жизнерадостный Минхо, радующийся его приезду. Волосы растрёпаны, кожа светится натуральным блеском, а глаза, пусть чуть и уставшие, но наполненные счастьем.       — Поменьше, — не раздумывая, выпалил Джисон. Чем меньше комната, тем меньше он будет думать, как это всё обустраивать. Тому, кому суждено умереть, не нужна большая комната.       — Но ты же даже их не посмотрел, — удивлённо вытаращился на него Ли. — Тем более у тебя столько вещей, одни гитары чего стоят.       — Две гитары родителям отправлю, а третью Хёнджину отдам. Он как раз учится играть. Думаю, ему понравиться, — мечтательно улыбнулся Джисон. Хван давно уже планировал прибрать к рукам электрогитару.       — Джисон…       — Всё в порядке. Не буду же я их тут складировать. Не волнуйся, — Джисон ещё раз вымученно улыбнулся       — Тогда твоя комната будет там, — Минхо указал на самую дальнюю комнату. Оказалось, что она совмещена со вторым санузлом, а это значит, что бегать далеко не надо. Повезло.       — Посмотрим вместе вечером что-нибудь? — Ли заглянул к Хану в комнату. — Я приготовлю закуски…       — Хорошо! — комната может и подождать.       И жизнь потекла. Наверное, именно этот период совместного проживания Джисон может назвать счастливым. Это было сравни исцелению. Настроение реже скакало, а все тревоги отпускали. Ему было так хорошо, что казалось, что лучше быть не может. Они обустраивали квартиру вместе, готовили есть вместе, смотрели аниме вместе и ходили на работу вместе. Они всё делали вместе. Никто не протестовал против прикосновений, объятий со спины или теплых пробуждений. Всё было так сахарно и мило, насколько возможно. Минхо приходил к нему в комнату и играл в какую-то дурацкую игру с хомяками, а потом показывал изображение хомячков и говорил: «Смотри как на тебя похож». А Джисон не против, он сам липнет, ходит к хёну в комнату и смотрит на новые фотографии и видео с Суни, Дуни, Дори.       Однажды после того, как Минхо сходил на свидание с Хёнсо, который приехал на день в Сеул, Джисону стало плохо. Кашель, который его не беспокоил, и лепестки, которые появлялись только по утрам на подушке, вновь вернулись в двойном размере. Ли в тот вечер не вернулся домой. Они не стали обсуждать планы на неделю, не шутили. Джисон тогда просыпался каждый час от того, что в горле застревали шелковистые, нежные лепестки. Организм в ту ночь будто отыгрывался на нём за все эти недели.       Утром Минхо встретил не Джисон, а жалкое подобие его друга. Глаза красные, а сам белый как стена и еле стоит.       — Ты чего так рано? — сипло спросил Джисон.       Весь оставшийся день Минхо заботился о Джисоне. Приготовил суп из водорослей, а на десерт заказал мороженое с разными топпингами. Больше всего Хана удивило то, что это была порция на двоих. И это привело к новой волне приступа. Таблетки помогли. Ощущения гладких лепестков не было, а горло не резало болью. Вечер они провели, поедая мороженое и смотря новую серию «Звёздного дитя».       Их совместная рутина была исцеляющей. Это признал даже врач. Естественно, ему не раскрывались детали того, что объектом безответной любви стал Минхо. Он всё ещё считал, что это была девушка.       — Мы стали больше времени проводить вместе.       — Это хорошо. Тогда дозировку повышать не нужно. Даже если и повысим, то в худшем случае у Вас будет передозировка, в лучшем случае это просто не даст эффекта. Просто продолжайте чаще контактировать. Это поможет не только Вам, но есть шанс, что она обратит на Вас внимание.       Май — это прекрасное время года, когда уже не холодно, но ещё и не издевательски жарко и душно. В мае хочется жить. И на май выпадает сезон цветения пионов.       После работы в студии перед новым альбомом Джисон всегда, приходя домой, рассказывал Минхо о своём дне, о том, что делал и что нового написал. Ли всегда внимательно его слушал и добавлял что-то от себя. При переезде Хан думал, что, живя с Лино, он будет как в аду, но в итоге, только находясь рядом с Минхо, он почувствовал себя живым.       Но май принёс с собой ветер перемен.       — Хо-хён, я дома! — крикнул из прихожей Джисон. — Я такое тебе расскажу.       Снимая обувь, он заметил лишнюю пару, которой не было ни у кого из них двоих. А у кого-то из ребят он такую припомнить не мог.       — А чьи тут кроссы стоят?       Ответа Джисон не дождался, потому что сам увидел того, кому принадлежала лишняя пара обуви. Этот человек сидел на его месте, смеялся с шуток Минхо и чувствовал себя как дома. За почти три года он не изменился: всё те же высокие скулы, красивый, даже слегка лисий разрез глаз, вьющиеся на концах волосы. Всё та же притягательная внешность и низковатый голос выдавал в этом человеке мерзкую личность по имени Ким Хёнсо.       — Хан-и, я не мог до тебя дописаться, — Минхо улыбается своей мягкой улыбкой, которую Джисон иногда ловил на концертах в свою сторону.       — Здравствуй, Сон-и, — любезно улыбнулся Хёнсо, явно издеваясь.       — Здравствуй, Хёнсо, — Джисон выдавил улыбку и обратил внимание на Минхо. — У меня звук был выключен, хён. Не увидел, с Чаном болтали по дороге домой. У нас, кстати, водитель сменился. Опять привыкать.       — А ты всё так же много болтаешь, Сон-и. И уважению так и не научился, — эта мерзкая улыбочка так и висела на лице Хёнсо.       — Я уважаю только тех, кто уважает меня, — так же приторно-сладко ответил Джисон.       — Я всё понимаю, конечно, но я всё ещё тут, — подал голос Минхо. — Хёнсо, ты не первый раз подначиваешь Хана. Не лезь. Джисон, просто говори хотя бы «хён» в его сторону. Он капризнее Чана в этом вопросе.       — Хорошо, Хо-хён. Я пойду положу вещи, — и кашель снова сковал горло. Отмахнувшись, Джисон ушёл в комнату, где принял почти дневную дозу лекарства.       Возвращаться к ним не хотелось, но живот протестовал и гнал на кухню хотя бы за рисом с кимчи и бутылкой воды. По звукам с кухни было понятно, что всё идёт не так гладко.       — Я говорил, что не нужно приезжать.       — У тебя наконец-то квартира отдельно от всех, ладно белка эта, но мы до сих пор по отелям жмёмся. Я хочу нормально выспаться после секса, а не думать всю ночь, сколько мне утром придётся отдать.       Зайдя на кухню, Джисон вставил своё слово:       — Вы можете остаться здесь. Я всё равно планировал работать. Хо-я, можешь мне отдать тот микрофон, который я тебе одалживал? Мне гайд записать надо будет.       — О, хорошо. Мне он больше не нужен.       — Разве ты можешь хорошо петь в таком состоянии? Я не думаю, что выйдет качественный продукт. Моё мнение, — высказался Хёнсо, попивая кофе из кружки Минхо.       — Джисон… — предупредил Минхо, чтобы тот не вспылил. Но Хан это понял иначе.       — Что? Я пришёл сюда за едой и своей бутылкой воды. Это и моя квартира тоже. И да, я могу записать отличный чистый гайд в таком состоянии.       Минхо только тяжело вздохнул. Он знал, что всё примерно этим и закончится. Джисон же в тишине, разбавленной сёрбаньем Хёнсо, наложил себе еду и из холодильника взял воду. Не густо, но зато не будет преследовать дурацкое чувство голода. Хан подозревал, что испортил им настроение, но и он не ожидал, что Хёнсо объявится в его жизни, ещё и спровоцирует рост цветов.       Есть там, где нет тебе места, Джисон не хотел, поэтому унёс всё в комнату, где планировал просидеть весь оставшийся день. Чуть погодя в комнату вошёл Минхо.       — Ты просил.       — Ага. Спасибо.       — Чагия, я хотел тебя предупредить… Мы можем уйти, я знаю, что тебе некомфортно, — сейчас Минхо был похож на провинившегося котёнка, который ждёт, когда хозяин перестанет ругаться на него.       — Эй! Я же сказал, что всё нормально. Пусть остаётся, главное, чтобы не на неделю. Ты тоже хочешь побыть с ним подольше, так что кто я такой, чтобы запрещать? — Джисон улыбнулся. Ему будет больно, но, по крайней мере, Минхо будет рядом.       Ли ушёл. На лице у него были неоднозначные эмоции, но больше он ничего не сказал. Просто ушёл. А Джисон, опустошив тарелку, погрузился в работу с головой, чтобы не думать о том, как Хёнсо жмётся к Минхо и как целует мягкие губы, срывая с них нетерпеливые вздохи. Сейчас ему нужно работать.       Наушники заглушали все внешние звуки, а экран ноутбука оставался одним единственным источником света; с каждой минутой комната всё больше погружалась во мрак, намекая её хозяину, что время близится к ночи.       23:24       Джисон протёр глаза и снял наушники, горло хотелось чем-то смочить, но вода, которую он принёс ещё днём с кухни, закончилась. В квартире тишина.       — Спят, что ли? — Хан ещё раз взглянул на время и встал со стула. Всё тело затекло, а спина хрустнула. — Надо бы снова вернуться к тренировкам.       Тихо выйдя из комнаты, Джисон, также не издавая шума, дошёл до кухни, где уже из шкафа достал воду и пошёл обратно. Вдруг в тишине квартиры раздаётся громкий стон. Хан тихо подходит к комнате Минхо и прислушивается. «Может, показалось?» — проносится в голове. Но как только он решил возвращаться, ещё один хнычущий звук донёсся из комнаты, а вслед за ним громкий шёпот.       — Будь тише, Хён, — это был голос Минхо, — нас могут услышать.       — Нгх, мне так хорошо, я так скучал по тебе, — снова протяжный стон, который резко стал глухим. Возможно ли, что Минхо поцелуем заглушил чужое удовольствие? — Пусть слышит. Ты только мой.       Земля поплыла из-под ног, а голова закружилась, как тогда в зале, когда он узнал, что любимые цветы Минхо — пионы. Но Джисон понимал, что если упадёт прямо здесь и начнёт крючиться от страшного кашля, то ничем хорошим это не закончится. Непрошенные слёзы не давали чётко видеть дорогу до собственной спальни, из-за чего ему приходилось опираться на стену и рукой закрывать рот — не дай боже издать хоть один звук. Хорошо, что он не закрывал дверь в комнату, когда шёл за водой.       Завалившись к себе и закрыв тихо, насколько возможно, дверь, Хан метнулся в ванную, где, не сдерживаясь, зашёлся в кашле. Было плохо не только от осознания, что Хёнсо днём не шутил, и они серьёзно сейчас трахались через стенку, но ещё и от того, как расцветший цветок распирал его внутренности и не давал глотнуть воздуха, чтобы не задохнуться. Сейчас было нестерпимо больно отхаркивать кучу лепестков, которые больше никогда не будут чистыми и невинными, как пару месяцев назад.       Как только приступ кашля отпустил, а лепестки перестали его мучить на какое-то время, Джисон выпил таблетки, которые должны были помочь ему этой ночью. Но спустя полчаса, когда парень почти погрузился в сон, шелковистое, уже тошное ощущение в горле вернулось. Ночь выйдет тяжёлой.       Утром белого, еле живого Джисона Минхо встречает в гостиной. Казалось, за эту ночь он пережил что-то настолько ужасное, что медовая кожа потеряла свой цвет и стала тусклой.       — Сон-и, что с тобой? Ты принял таблетки? — Минхо подлетел к нему и взял лицо в руки, чтобы заглянуть в уставшие глаза.       — Они мне больше не помогут, хён. Больше ничего… — единственным, пусть и убийственным лекарством оставался сам Минхо.       — Как? В смысле не помогут? — Ли упал на пол и ошарашено глядел на своего друга. Это конец?       — Если тебе так плохо, то торчал бы в комнате. Не занимай место, — зевая, вышел из комнаты довольный Хёнсо, — всю ночь своим кашлем спать не давал.       У Джисона не было сил спорить, препираться и отправлять Хёнсо куда подальше. Сейчас ему хотелось просто тёплых объятий хёна и ласковых слов. Ничего больше. Разве он так много хочет?       — Побудешь со мной, хён? — бормочет под нос Джисон.       — Эй, я тут! Нечего липнуть к нему. Хо, давай есть, — тянет гласные Хёнсо и вновь садится за стол на место Джисона.       — Возьми себе всё сам, — Минхо не смотрит на своего парня, он присаживается на диван рядом с Джисоном, утягивая в объятия. Хан облегчённо выдыхает.       Хёнсо меняется в физиономии. Некогда прекрасное лицо кривится в гримасе злости.       — Минхо!       — Не нравится что-то? Собрался и вышел.       — Ты серьёзно?       — Я не буду сейчас выяснять с тобой отношения. Поговорим вечером.       Скрип стула резанул слух. Хёнсо собирал вещи, мечась из комнаты в комнату, пока объятия Минхо сжимались крепче.       — Ты знаешь, где найти меня, — кинул на прощание Ким и ушёл, хлопнув дверью.       Минхо выдохнул и выпустил Джисона из объятий, чтобы помассировать лицо и прикрыть глаза.       — Тебе лучше? — спокойно спросил Ли.       — Что?       — Лучше?       — Да. Спасибо, — сконфуженно пробормотал Джисон.       — Я уйду. Мне нужно в зал. Вечером вернусь. Если что, пиши Чану. Хорошо? — с улыбкой спросил Минхо у поникшего Джисона.       — Ладно.       Минхо кивнул и ушёл переодеваться. Но на диване было так хорошо, что Джисон даже не заметил, как уснул. Ему всё снилось, как он мчится куда-то и вечно пытается выпутаться из чего-то склизкого; он пытался бежать на тёплый свет дома, но с каждым шагом лишь удалялся, а щупальца окутывали его тело. Когда они полностью перекрыли ему воздух, Джисон проснулся весь в поту, загнанно дыша. Он всё ещё жив. Жив. Чуть рассмеявшись, он выдохнул.       Как вдруг раздался щелчок замка. Минхо возвращается. Ли оступился и почти пролетел по прихожей.       — Ой-ёй. Так, стоим, не падаем.       — Ты что, пьян? — Джисон вышел в коридор, где стоял улыбающийся Минхо, который запутался в куртке.       — Совсем чуть-чуть. Я так по тебе соскучился, чагия, — разобравшись с одеждой, он подошёл к Джисону и положил руки на плечи.       — И я по тебе. Иди уже, хотя бы воды попей.       — Не хочу. Тебя хочу, чагия, — Минхо мазнул губами по щеке.       — Ч-что? — Он врёт. Он не может.       — Твои губы не дают мне сосредоточиться. Они такие мягкие, — Минхо хотел поцеловать, но Джисон отвернулся.       — Иди спать, ты завтра будешь жалеть.       — Не буду.       И Минхо затягивает его в поцелуй. Сладкий, тягучий с привкусом персикового соджу. Он дурманит разум, расслабляет тело и позволяет Джисону идти за Ли в комнату, спотыкаясь о ноги и ударяясь о стены. Они кусают губы, сплетаются языками и дышат друг другом. Сейчас кроме них нет никого. Минхо на ощупь находит ручку и тянет за неё, пропуская их внутрь. Хан не отпускает и не отрывается, боясь остаться здесь один. Брошенный и никому не нужный.       Ли опустил руки на тонкую талию и потянул за собой к кровати. Джисон не переставал цепляться за горячее и такое пленительное тело старшего, пока его сердце трепетало от желанной близости, которая излечивала все раны его искалеченного любовью тела. Он отвечал всё так же неумело, как пару лет назад; изгибался, желая получить большего, как в первый дебютный год; жил только вниманием Минхо. Их зубы снова сталкивались из-за чрезмерного напора чувств, но никто не протестовал.       — Не спеши, я буду рядом, — шёпотом произнёс Минхо прямо в губы Хану.       И Джисон льнул ко всем нежным прикосновениям, забывая обо всём. Возбуждение, страсть, любовь, привязанность — всё это вырывалось из Джисона, но он не торопился. Он внимал всё, что Ли шептал ему сквозь тёплые поцелуи.       — Хо… — Джисон нашёл в себе силы ненадолго оторваться и посмотреть в лицо безмерно влюблённого старшего.       Они лежали на кровати, часто дышали, всматриваясь в расширенные зрачки друг друга. Минхо хотел большего.       — Я люблю тебя, чагия, — пробормотал он сонно.       Уснул.       Джисон лежал на нём и смотрел, как мерно вздымается грудь, а губы до сих пор чуть вздуты. Минхо такой нежный и тёплый, что Джисон позволяет себе ещё немного полежать на нём. Кому были сказаны эти слова? Вряд ли ему. Он всего лишь друг, который вовремя оказался под рукой.       Найдя силы в разомлевшем теле встать, Джисон покинул комнату Минхо, возвращаясь к себе. Утром он сделает вид, что ничего не случилось. Минхо помирится с Хёнсо и будет счастлив, пока он будет лежать в гробу весь усыпанный лилиями. Обязательно должны быть лилии.       Ночью ему сниться сон, где Минхо плачет над ним, а Чан не сдерживает себя и наотмашь бьёт по лицу Ли. И говорит лишь одно, держа за грудки:       — Извиняйся. Давай, извиняйся. Извиняйся, давай. Извиняйся.       Минхо плачет над гробом, а в руках держит окровавленный пион, всё вокруг погружено чистый белый цвет, который постепенно окрашивается в красный, и кадр сменяется. Чан задыхается в студии, которая усыпана лепестками лилии, везде лилии, отравляющие его.       — Оставь ты его. Оставь. Ты должен жить. Брось ты Джисона, — просит Чанбин, но Чан лишь продолжает откашливать всё больше и больше цветов. Им нет конца, а голова уже болит, кружится вместе с помещением, и Чан сидит у врача.       — Я согласен на операцию. Мне надо продолжать работать.       А в ночь они встречаются. Нет розовых пионов и кристально-белых лилий. Есть только они, держащиеся за руки на дороге своей судьбы.       — Пойдем со мной, Чан. Я ждал тебя, — не своим голосом говорит Джисон с ослепительной улыбкой.       — Сон-и, я тут. Здесь. Проснись.       Вместо Чана перед ним стоит любимый Минхо. Он так ласково улыбается, а на лице ощущаются лёгкие прикосновения. Так тепло ему уже давно не было.       — Просыпайся, чагия.       Первое, что Джисон видит перед глазами — нежно улыбающийся Минхо, который вытирает слёзы с его щёк. В голове крутился только один вопрос после жуткого сна: «Что он здесь делает?» Но всё, что было у него в мыслях, оказалось на языке.       — Хён? Что ты тут делаешь? — сипло спрашивает Джисон.       — Ну, это ты спал со мной. Но я не против. Выспался? Или опять кошмары снились? — спросил Минхо с чужими слезами на руках. Джисон удивлённо вертит головой.       — Я разве не ушёл? — Минхо качает головой. — Какой же стыд! Я-я-я не специально, я сейчас уйду. Я не буду мешаться.       Хан попытался выпутаться из одеяла, но всё было тщетно.       — Не мельтеши. Сиди тут. Если ты боишься, что я ночью перепутал тебя с Хёнсо, то нет, — Минхо дёрнул губами в улыбке, глядя на сомневающегося Джисона.       — Что?       — Я не перепутал. Я точно целовал тебя.       — А как же Хёнсо? — не подумав, ляпнул Джисон. Сколько он помнит, Минхо после подобных вечеров, как вчера, делал вид, что ничего не было и возвращался к Киму.       — Хёнсо… Скажем так: он давно был нечист. В плане, что мысли о расставании преследовали меня уже около трёх месяцев. Он давно слишком сильно перегибал палку в отношении тебя, других мемберов. Я не мог это слушать. Мусор нужно выкидывать вовремя, хотя этот уже залежался.       — Вы расстались… — под нос пробормотал Хан, глядя на смятое одеяло в руках. Минхо завозился сбоку, привлекая внимание.       — Я снова скажу то же, что говорил ночью. Я люблю тебя, Хан Джисон. Но я пойму, если ты откажешь.       Джисон мотает головой. Это невозможно. Это не может быть правдой. Он, наверное, всё ещё спит. Это не правда.       — Вы ещё прошлой ночью спали, я слышал, — резко отрезал для себя очевидную ложь, скривившись.       — Ах, это, — Минхо отвёл взгляд. — У нас и правда что-то начало намечаться, потому что он приставал. Но я не смог продолжить после твоего кашля. Это было ужасно.       Джисон посмотрел по сторонам в надежде найти что-то увесистое. Единственное, что было под рукой — подушка. Ли проследил взглядом за Ханом, взбивающим её. Как вдруг в удивлённого Минхо прилетела та самая подушка, которая так удобно лежала рядом с Джисоном. В нём кипели эмоции, которые наконец-то смогли вырваться наружу, и никто не препятствовал их проявлению.       — Мне больно, — твёрдо начал Джисон, сжимая в руке сильнее край подушки. — Мне больно от твоих слов, действий и поступков! Ты вечно ведёшь эту придурочную игру «тяни-толкай». Ты то вечно добр ко мне, то говоришь про Хёнсо. Ты всегда говорил, что выберешь Хёнсо. Всегда был недоволен, когда я лип к тебе. Ты… Ты даже готов был получать нагоняй от менеджера, лишь бы меньше со мной контактировать. И сейчас ты мне говоришь это? — Минхо молчал, а Джисон поджал губы. — Сначала ты заставил меня подписать контракт, потом переспать, а потом, когда я ловил при каждом удобном и неудобном случае панички, ты мне говорил, что любишь другого, — Минхо снова получил удар подушкой. — Бросаешь меня при любом удобном случае… Ты виноват в абсолютно всём, что со мной происходило. Ты виноват в том, что я всю ночь умирал от блядских пионов! — Джисон высказал всё, что в нём столько сидело столько времени. — Я боялся хоть что-то тебе сказать, чтобы не загнуться.       — Ты любишь меня? — Закрывшись от очередного удара подушки, Минхо забрал её из рук и внимательно посмотрел на пыхтящего Хана.       — Да, я люблю тебя, — Джисон снова опустил глаза к ладоням. — Люблю настолько, что был готов умереть. Я остановился бы только когда умер. Но, Минхо, я не хочу быть твоим утешением и не хочу быть заменой. Я хочу быть твоим единственным выбором.       В глазах Хана Ли видел всю печаль и боль, которую тот пережил. Пока в глазах Минхо младший видел безграничную любовь и нежность, которую больше никто не заталкивал в тёмный угол.       — Ты будешь. Теперь — да, — шёпотом ответил Минхо, беря Джисона за руку. Тот в нерешительности задал вопрос, который мог бы помочь собраться оставшийся пазл:       — Но почему ещё в конце февраля ты буквально умолял меня соврать тебе?       Минхо молчал, собираясь с мыслями.       — Я боялся. Боялся узнать, что это я и… и навредить тебе ещё больше. Потому что тогда я бы не смог дать уверенное «да» в ответ. А ты заслуживал лучшего, пока я был идиотом и смотрел на другого.       — Твои чувства не могут измениться по щелчку пальцев. Ты либо любишь, либо нет. Поэтому сейчас я будто бы замена того придурка, — раздражённо бросил Джисон. Его до сих пор не покидало ощущение, что он спит.       — Сон-и, я… — Ли грустно посмотрел на Джисона, который запутался во всем. На его лице было смятение, которое никак не хотело покидать его. Минхо понял, что слишком долго тянул с признанием. — Я всегда чувствовал, что мы ближе, чем надо. Друзья не желают губ друг друга. Мы не должны были спать вместе, целоваться и как минимум так часто обниматься. Но меня тянуло к тебе всегда, абсолютно всегда. Хёнсо же был моей первой любовью, взаимной любовью. Я хотел быть с ним рядом, несмотря ни на что. Только потом я понял, что чувствую к тебе не совсем то, что должен. Но подобного, как с тобой, с ним я не чувствовал.       Они молчали. Минхо вновь задумчиво размышлял над словами, пока Хан испытывающе смотрел на Ли, ожидая продолжения.       — Мне было удобно с ним до определённого момента. Хёнсо слишком часто позволял говорить низкие слова в сторону нашей группы, а я допускал это, потому что боялся отпустить. Тебя я избегал из-за непонятных тогда чувств. Ведь такое я испытывал только с тобой. Хан-и, я хотел тебя целовать, лелеять и обнимать вечность напролёт. Делать всё, чтобы тебе было хорошо, но в итоге… В итоге делал только хуже.       Минхо взял руки Джисона в свои и оставлял на них мелкие поцелуи.       — Прости меня. Ударь, накричи, но прости меня. Хан-и, нет никого больше в этом мире, кого бы я любил больше тебя.       Минхо поднял глаза и увидел плачущего Джисона, который шмыгал носом и вытаскивал руки из хватки Ли, чтобы стереть бегущие слёзы. Он не мог поверить во всё, что ему рассказали.       — Суни, Дуни и До-ори, — Джисон снова всхлипнул.       — Ты будешь моим четвертым котом-свинкой. Я буду покупать твои любимые сладости и блюда. Каждый свободный вечер мы будем смотреть новые аниме или пересматривать старые. Я каждое утро буду тебя будить поцелуями, а спать будем в объятиях, чтобы кошмары не трогали тебя. Теперь я всегда буду выбирать тебя, Сон-и.       — Хочется быть к тебе ближе. Затеряться во всех городах и странах, чтобы только ты и я. Чтобы нас никто не нашёл, — Джисон запрокинул голову, чтобы предательские слезы перестали наконец бежать по щекам и показывать его слабость.       — Разреши мне дотронуться до каждой царапины, до того, что внутри болит, — Минхо вытирал слёзы и притягивал Джисона в объятия, терпя на своей груди град ударов от обиды. Он заслужил. Он заслужил и большей ненависти от него.       Хан разрешил ему быть ближе, разрешил помочь залечить все раны.       Весь день они делились теплом друг с другом, навёрстывали упущенное, купаясь в ласке и любви взглядов. Минхо одаривал теперь уже своего Хан-и лёгкими поцелуями, чаще останавливаясь на носу, лбу и пунцовой щеке с родинкой.       — Я найду и съем каждую твою шоколадную крошку, — говорил он, осыпая тело нежностью своих прикосновений.       А к вечеру они вместе приехали в больницу, где Джисона ждали положительные результаты: цветы стали исчезать. Один большой бутон пиона был в опасной близости с аортой; если бы Хан получил отказ, то умер всего через пару часов. Но сейчас его лекарством оставалось лишь время.       Как только состояние Джисона стало нормальным, они переделали его комнату под импровизационную гардеробную. Теперь кроме вещей там висели и те три гитары, которые остались со своим хозяином.       Общую комнату украшали полароиды и фотографии из фотобудок с их тайных свиданий, о которых они теперь не рассказывали. И вечерами всё освещалось гирляндами с тёплым светом. Счастье любит тишину. На пустых когда-то полках теперь хранились общие томики с мангой и фигурки аниме-персонажей. А Аня из «Семейки шпиона» гордо стояла на видном месте.       Чан пришёл к ним в день, когда разговоры по душам заполнили всё пространство их общей квартиры. Он знал, что они должны были разобраться со всем комком своих чувств. Они были обязаны. Джисон не знал, о чём тот потом долго разговаривал с Минхо. Но он понимал, что Чан хотел быть уверенным, что никто больше не пострадает и не причинит ему, Хану, боли.       Ли с того момента везде ходил за Джисоном, слушал всё, что он говорит и терялся в мирке по имени «Хан Джисон». В таком большом и уютном, в таком комфортном и нежном, в таком теплом и ярком. Минхо даже был готов пойти сброситься с моста, он был готов на всё, если это говорил его Хан-и, его чагия.       Спустя несколько месяцев, когда квартира была обжита, а запахи комнаты смешались в один, они вечером лежали в объятиях друг друга на кровати перед ноутбуком.       На экране Ай впервые играет главную роль в фильме, а Аква восхищается ею. Они второй раз пересматривают «Звёздное дитя». И каждый раз они понимают, насколько аниме близко к правде. Как вдруг рука Джисона останавливается около сердца Минхо, и он спрашивает:       — Набьём татуировку? Я слева, ты у сердца. В доказательство, что я всегда буду твоим.       Минхо был готов на всё:       — Хорошо, какую?              — Blessed — у меня, с компасом, а внизу строчка: «you blessed me with your poison». А у тебя такая красивая, но удушающе ядовитая лилия. Чтобы ты помнил, кто я для тебя.       Минхо рассмеялся на милую коварную улыбочку Джисона:       — Я согласен на это, моя ядовитая лилия.       И оставляет новый поцелуй на носу.

_____

      Спустя месяц Джисон выпустит «13», которая в черновиках будет значится «Мой пион». Всем он скажет, что это посвящено парочке с шоу ExChange, но только он и мемберы группы будут знать, что его история куда эпичнее телевизионного шоу.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!