Глава 1. Сомнение

— Ушёл? — Тебя хотел спросить об этом. Хотя, как ты можешь знать, если торчишь здесь? Даже не рядом с сестрой и отцом. — Не хотел идти, пока там этот Браслетник. — А я для красоты браслет ношу по-твоему? Брут стоял под широкими ветвями высокого дерева, тень от листьев скрывала фигуру парня почти полностью. Только выйдя на полшага из-под «защиты», только тогда свет от огня очертил часть лица: острую скулу, нахмуренную бровь, напряженную челюсть. Глаза сосредоточились на точке в бревне, возле которого сидел Бродяга, как будто юный ученый завис. Или же просто не хотел глядеть на изгоя? Татуированная рука потянулась к котлу, в котором кипела вода, исходил странный аромат трав, чуть неприятный для жителя Полиса, но уже довольно привычный для лесного. Бродяга ухмыльнулся, как увидел недовольство на лице незваного гостя, потому не удержался: — Будешь чай? Пытаюсь варить по рецептам Барда, но получается странная бурда. Хотя, если ягоды не в воду добавлять, а есть просто так — даже вкусно. И всегда полезно, — парень активно жестикулировал, что палкой едва не задел Брута. — Долго собираешься болтать? — Столько, сколько ты — стоять. Садись, гость же. Брут брезгливо оглядел местность, словно его костюм вдвойне побелел, а всё вокруг втройне загрязнилось. Но вне Полиса он был беззащитен, особенно перед безумцем, для которого оружием могло стать всё. Но Бродяге, как бы ни хотелось, сейчас было ни к чему начинать ссору. Один на один, конечно же, сила была на его стороне. Но важного Браслетника глупо убивать. — Труслив ты для того, кто по своей воле выбрался за пределы шара. — Купола. — Да какая разница. Однажды кто-то ещё захочет. И нам всех здесь встречать? Мы кто — учебники истории, пособие по выживанию, живые экспонаты? — Остынь уже, — Брут окончательно вышел из тени, встав рядом с собеседником, стараясь утихомирить того хотя бы строгим взглядом свысока. — Я здесь не по своей воле, а из-за друга. — Тогда почему не за ним следишь, а тут стоишь? Скажи что задумался о моих словах? — Ты о ерунде, что нёс в прошлый раз? Не знаешь ни капли о Полисе, но думаешь, что понимаешь нашу систему. — Понять не сложно. Особенно, — он указал на браслет, — если мыслить как человек. — Я человек от начала и до конца. — Уверен? То не делай, это не чувствуй — нет интереса от таких рамок. Хе, и от человека только тело, если и то целое. — Доказывать тебе ничего не буду. Ни про тело, ни про мысли. — Я и не просил пока что. — Бродяга плюхнулся рядом с Брутом, ухмыльнувшись. Словно почуяв спор, он ожил, впитал всю энергию, когда как Браслетник оставался спокоен и сдержан. — Ты бы уже ушёл, но что-то хочешь спросить? И не у Барда, а у меня. Спрашивай, я не кусаюсь. — Ты же волк, кто знает. — Ты и будешь знать. Так, спрашивай. — Что именно тебе не нравится в Полисе? В котором ты не был. Ты назвал нашу систему гнилой, но в чём главная претензия? — Издеваешься? Да у вас все и вся помешались на поклонении цвету браслета. Ваша религия — привилегии, большего не надо, а? Статус определяет всю жизнь, а не вы. И это просто жалкое существование. — Сказал тот, кто в лесу выживает, — буркнул Брут. — Я и не надеялся, что ты поймёшь. Золотой мальчик? Конечно, куда до радостей от простого. Тебе подавай гранты, величие, славу. Но я клянусь, что найду способ вашу картинку перевернуть. Бродяга нервно налил немного чая в стакан, часть пролилась мимо, ошпарив ладонь. Брут было дёрнулся, чтобы подхватить чашку, чтобы просто взять руку, осмотреть, импульсивно и неожиданно для самого себя, но волк не проронил ни звука. — Будешь? — Обойдусь. — Задумчивый какой-то. Неужели мои слова задели? — Только этого и ждёшь? Как бы кого-то ещё в стаю волков забрать. Какое тебе дело до нас? Разве не плевать? Мы же вас не трогаем. — Пока сюда не сунулись — никакого. И всё же двое браслетников многовато для нашей земли. — Не беспокойся, я постараюсь сюда больше не приходить. И они могли разойтись. Но Бродяга не был силён в молчании. Он чуял в противнике душу, которой, как ему казалось, обделили жителей подкупольного города. Спустя несколько минут Брут горделиво встал, легонько наклонил голову, в знак прощания. Случайный жест, сделанный по привычке или из долинки уважения к человеку. Ухмыльнувшись, Бродяга поставил чашку на бревно и скрестил руки на груди, ожидая дальнейших действий. И спустя почти минуту тишины, прерываемой треском веток в огне да свистом свободного ветра, полисянин решился уйти. Догнали его лишь слова: — Надеюсь встретить ещё раз тебя, а не его. Но Брут не придал этой фразе значения. Он вообще старался не вдумываться в то, что говорил странный бродяга, не вписывающийся даже в картину мира изгоев. Тот был ближе к мародерам, что некогда рушили привычный уклад Полиса. О них оставались лишь воспоминания, лишь история, но будто где-то ещё жила та часть, что хотела беспорядков и безумств. И, может, Бродяга был одним из приемников таких идей? До сих пор Брут задумывался, зачем он вообще покинул купол, вышел за грани. Зачем? Из гадкого любопытства? Мог жить и дальше спокойно, но нет. В день, когда Икар вернулся от изгоев, рассказал о крыльях, Брут лишь посмеялся. Как-то странно было слышать восхищения о столь не цивилизованном месте. Но ноги сами повели в один странный час на границу. Которую оказалось так сложно переступить морально, но так просто физически. И в первые минуты хотелось лишь одного — вернуться, никогда больше не уходить из Полиса. И трусость эта была противнее темного леса и старых дорог, противнее запахов, что били в нос. Внутренний голос предупреждал, чувство страха усиливалось. И слова звучали так: «Вот поэтому ты и второй». Шаг за шагом Брут углублялся в леса, в странные витиеватые пути. Капля пота стекала по виску, затем опустилась по щеке и упала. Не сказать, что было столь жарко в тот день, полный штиль, облачное небо. Хотя, погода, не регулируемая никаким искусственным интеллектом уже была чем-то непривычным. А ещё всюду был шум. Первые несколько метров вне Полиса казались самыми тихими за всю жизнь Брута, но позже природа, или её остатки, оживилась. Как и люди, что ходить не прочь где угодно. Поняв, что мысль дурная, Брут развернулся и поплёлся домой, даже чуть быстрее, чем ранее. Он шёл, сворачивая лишь дважды и оба раза — направо. Последний поворот было запомнить легче, там посреди дороги валялась черная перчатка с каплей красной краски. И потому житель Полиса смог, несмотря на весь мандраж, пройти успешно половину пути до дома. Очередной шелест листьев в кустах не смущал, думал Брут, что животные бегали. Но говорить животные не могли. — Ещё один?! Это был уставший крик. Человек напугал городского парня своим голосом, заставил застыть, а сам был готов уже хоть в драку пойти. Гость явно был новым, Бродяга хорошо запомнил лицо «мальчишки», его кудрявые волосы. Презрительный взгляд проскользил по идеально выглаженной светлой одежде, опустился до браслета, который вызвал ещё большую ярость. — А ты что забыл здесь? — ответа не последовало, Бродяга повторил, сократив вдвое расстояние между ним и собеседником. — Я к тебе обращаюсь, повернись. — Я просто иду домой. — В свой гнилой городок? А что вышел? — М-мой друг вчера был здесь. — Вчера, не сегодня же. — Он говорил странные вещи. Гениальные, — наконец, Брут встал лицом к новому знакомому. — Гениальные, но безумные, нереалистичные. Он говорил с улыбкой о таких нелепых вещах, вот я и решил узнать, говорил ли он правду. — Нашёл? — Что? — Правду? — Нет. Жуткое у вас тут место. Беспокоить не стану, дай уйти и не убивай. — Мы люди, а не звери. Хотя, куда вам, знать о таких понятиях. — Я знаю кто такие животные. — А люди? — Я сказал, что иду домой. Здесь ничего не трогал. Предлагаю разойтись. — Этот лес — даже не малая часть того мира, в котором мы живём. Если хотел узнать об изгоях — последовал бы дальше, — он указал в глубь, туда, где темнее и тропы сплетаются в одну неявную дорогу. — А приведёшь ещё одного браслетника — лишишься своего клейма, все лишитесь. — Руку отрежешь? — осмелел Брут. — Понадобится — отрежу. — Ха, вот и вся ваша натура. Дикари, а хотите менять в нас что-то. — А вы подпустите, — Бродяга оскалился, чуть ухмыльнувшись, словно демонстрируя клыки перед мелким псом. — И мы не будем разрушать вашу систему, просто гниль подлечим. — Нечего там лечить, врач недоделанный. — У вас всё очень справедливо? Неужели? Если так, то, может, я и ошибаюсь. Брут хотел согласиться. А как же иначе? Было необходимо поставить на место зазнавшегося изгоя, который верил, что знал больше, чем сами жители Полиса. И, разумеется, ответ последовал, одно слово: «вполне». И, скажи это парень чуть раньше, всё могло бы закончится. Чуть раньше. Только, Брут позволил себе непростительно долго думать. Он не успел построить и одного нормального предложения в голове, когда как прошло уже несколько секунд. И они означали, что правды в словах не было. — Не заблудись, — бросил Бродяга, когда Брут едва не пропустил нужный поворот, уйдя, не попрощавшись. Для жителя, привыкшего к небу и природе, данная встреча не казалась чем-то значимым. Полисянин считал также, пока на вторую ночь не начал засыпать со странными мыслями. Он задумался о справедливости. Странная сила изгоев — нагонять людей на размышления, от которых не избавится? И вертелось множество вопросов. Брут то и дело называл сам себе положительные стороны Полиса и жизни под куполом, да, недостатки имелись, но столь мелкие… скорее человечные. Но они исправлялись, а потому мир был идеальным. До той встречи. Вновь и вновь полисянин спрашивал себя: «почему я не ответил сразу?». Браслет несколько раз вибрировал, посылал световые сигналы. Состояние Брута возвращалось в норму спустя минуту, однако сердцебиение стремилось выйти за рамки контроля. И становилось неприятно. Чувство, которое он не должен был испытывать и не испытывал, но оно находило лазейки, проявлялось. Брут не мог закончить мысль, пока его контролировал браслет, пока искусственный интеллект возвращал из тревожности в спокойствие. И эти неоконченные фразы не давали покоя. За куполом не было легче. После второй встречи Брут был ничуть не спокойней. Хотелось загушить хоть на мгновение браслет. Но получилось контролировать эмоции. Полисянин осматривал устройство на руке, вспоминая слова изгоя. Его идиотские предложения, его идеи, его правду. Это вызывало запрещённое… негатив. — За такое тебя на цепь только посадить! — вырвалось у Брута, когда Бродяга рассказал ему часть плана. — Я разве говорил о чём-то незаконном или опасном? Мне не нужны смерти. — Нет мой ответ. И иного не будет. — Твой ошейник тебя контролирует, ха. Успокоился сразу, послушный пёс. — От тебя одни проблемы. — С твоей помощью всё будет намного легче. Лишь дай мне доступ к генератору. И не мешай. Это самое малое, что ты можешь сделать. А остальное оставь нам. — Нет. Я не стану идти против Тесея. — Тесей… Вот же послушное стадо он себе создал. — Я и думать не хочу об этом. — Ты боишься свободы? — Я уже свободен. А если нет, то обойдусь. И не стану добывать это мнимое удовольствие твоими методами. — Боишься. А я свободен. Потому и могу позволить себе орать, могу огорчаться, могу придумать план, чтобы помочь всем вам. — Мы не просили. — Что вы вообще можете с вашими браслетами? — Мы можем жить счастливо. С улыбками, с защитой, с любовью. — Пока и её не запретили. И тут Бродяга перестал ухмыляться. Эта тема была ему ближе, не самая, но всё же. Он жил с семьей, с теми, кто заменил родителей по крови, кто стал родным, он прожил два десятка лет среди тех, кто готов идти друг за друга. Даже когда изгой действовал вопреки. Звёзды и костёр научили любить даже того, кто казался отвратительным мародёром. Он имел сердце с обычной кровью, а не с искусственным разумом. Повернувшись к Бруту, он надеялся увидеть хоть каплю понимания в глазах собеседника, хотел добраться до настоящего человека. Но встретил лишь непонимание. Или же так велел чувствовать браслет. И этот взгляд Брут не мог забыть. Он думал о нём всю первую ночь после второй встречи. Такой мягкий и серьёзный, без тени подкола. Жаль, что полисянин так ничего и не понял. И дальнейшие разговоры о революции пресекались твёрдым «нет». Брут не медлил, не показывал сомнений, которых и не было. До возвращения. И если бы не обещание никогда не возвращаться в лес, он бы ещё спросил многое у Бродяги. Почему он не выбрал Икара в напарники? Почему так серьёзен к любви и свободе? Почему зацепился к Полису? Альтруизмом тут не пахло. Изгой был опасен, его мотивы — мнимыми, его цели не оправдывали ничего. Брут не знал каким средством Бродяга собирался добыть доступ к генератору. Но ничем законным не пахло. Следующие дни Брут неосознанно тянулся к границе. То проходил мимо, высматривая человеческие тени у ограждений, знакомые тёмные волосы, может, край руки с татуировкой. Дома оставаться не было смысла, там приходилось оставаться наедине с мыслями. Город отвлекал, браслету не приходилось налаживать эмоциональный фон, лишний раз светиться. Как же боялся Брут, что его внутренние монологи будут известны ещё кому-то. Это хуже предательства. Он был слишком правильным, чтобы думать о всём услышанном в лагере изгоев. И жить без размышлений о минусах браслета было легче. Правильнее. И это слово отрезвляло. Правила давали счастье Бруту, это была его свобода. Прогуливаясь в свободное от работы время, Брут замечал странные вещи, которые, казалось, раньше не происходили. Он не замечал, как часто браслеты светятся у представителей бронзы, как часто жители пытаются что-то почувствовать, но не могут. Даже в обычном банке. Впервые ему удалось заметить насколько фальшива улыбка сотрудника, который и не хотел казаться таким. Он просто выполнял работу, а браслет в этом помогал. Однако сильно при этом мучал. Шагая днём по окраинам полиса, золотой житель ловил множество взглядов на себе от представителей статусов ниже. В них читалось осуждение, поскольку привилегированный мальчик был незваным гостем в обители бронзы и серебра. Скорее, только бронзы. Как и все другие, район был хорошим, преступности не было, здесь процветала любовь, здесь жило много семей с детьми, не было лабораторий, производства. У восточной границы жили те, кто не мог позволить себе жить где-то ещё. Здесь чаще прочего случались перебои со связью, но обычно ночью, когда все спали, здесь чаще бывало пасмурно. И несмотря на то, что каждый встречный радостно здоровался, спрашивал как дела, даже благодарил за исследования и крылья, всё равно чувствовалось, что без браслетов люди бы говорили иначе. Возле края купола, где никого не было, Брут остановился, случайно заметив тень снаружи. Подняв глаза, он увидел на холме сидящего паренька, что вертел нечто мелкое в руке, глядя в никуда. Это был взгляд хищника, спрятанный под капюшоном, несколько прядей упало на лоб, а зрачки будто светились. Брут поднял руку с браслетом, который опять засёк странные изменения в чувствах и эмоциях. А ещё, он только сейчас заметил, что от браслета исходил лёгкий костровый запах. Может, это и заставляло полисянина оставаться на месте, заставляло смотреть на Бродягу и представлять ту встречу вновь и вновь? Запах прошлого, запах неидеального мира, запах людей, которые не хотели стать лучше. Но отчего-то Брут не стремился опустить руку. Вернувшись в реальный мир из раздумий, Бродяга увидел знакомое лицо, ухмыльнулся. Ему не было слышно то, что слышал Брут, он не чувствовал те же запахи, не стоял на той же земле. Пока один шагал по асфальту, другой спускался по песку и земле, по траве и грязи, пока один ходил в идеально выглаженном белом костюме, другой предпочитал мятое и чёрное, пока один воротил нос от огня, другой был им. — Так-так, кого я вижу в столь необычном месте, — начал разговор Бродяга, когда их с Брутом разъединял лишь купол. Каждый стоял в шаге от границы, но слышать друг друга им удавалось. — Гулял. — Или меня искал? — И это тоже. Бродяга готовился ответить колкостью, ожидая, что Брут вновь будет всё отрицать. Но факт, что полисянин ждал встречи с ним, выбил из колеи. — Почему сам не пришёл, дорогу, ведь, знаешь? — Решил, что, если это судьба, то мы ещё встретимся. — Человек науки верит в судьбу. И зачем я тебе? — Я хочу услышать твой план, твои задумки. — Я не ослышался, браслетник? — Нет. И под «услышать», я имею в виду только «услышать», а не «я согласен на твой «бред». — Или не бред. Что заставило изменить столь твёрдую точку зрения? — Скажу когда-нибудь, когда сам пойму. — Откуда мне знать, что ты сейчас не навредишь мне, не усилишь защиту, не попытаешься предупредить хоть кого-то? — Ты был готов всё сказать в лесу, отчего сейчас трусишь? — Абсолютно прав. Мне никто не помешает. Ты сможешь сделать крылья без ограничений? — Нет. — Жаль. Придётся идти с другой точки. — В чём. Твой. План. — Отключить ваши браслеты. Навести темень, показать истинные лица. И потом поговорить. — Почему нельзя начать с последнего, опуская жертвы. — Они будут, конечно, даже если обойдёмся разговорами. Но не всё решается филосовствованиями. Иногда нужна демонстрация. Мы не хотим власти, не хотим крови. Я не жажду жить в вашем полисе, однако было бы неплохо иметь возможность зайти, или выйти кому-то из вас. — Я могу выходить. Икар. — У вас привилегии. Как и у Барда. А я хочу равенства. — Я бы не стал помогать тебе, даже если бы захотел. — Из-за браслета? Или из-за себя? Брось, хоть иногда делал что-то вне правил? — Нет. Из-за тебя я стал чаще задумываться о том, о чём нельзя, из-за тебя браслет пищит, из-за тебя я не могу найти покой. Наш мир идеален. Там нет места другому. — Чаще. Ты и до меня сомневался? — Нет. — Вам даже думать нельзя. Это печально. Позволишь? Бродяга протянул руку, наклонив голову в бок, ожидая ответа. Брут кивнул, тяжело сглотнув. Лицо изгоя украсила лёгкая улыбка, добрая, без прежнего презрения, не саркастическая. Он сделал шаг вперёд, став ещё ближе к куполу, едва не касался его, следя за остатками расстояния. Брута подозвал к себе, тот ещё несколько секунд сопротивлялся, но не стал стоять в стороне. Через купол не было слышно запаха, нельзя было прикоснутся, чтобы почувствовать из чего сделана одежда, как ощущаются татуировки. Их можно было только рассмотреть. Полисянин одёрнул себя, стал ждать следующих указаний. — Взгляни, — Бродяга приподнял руку, указывая на что-то впереди, на что-то высокое. — Что видишь, браслетник? — Дерево. — Какое? — Обычное. — Вовсе нет. Оно высокое. — А ещё с листьями, и что? — Хорошо видишь? — Не жалуюсь. — Там, под веткой, есть куча царапин на коре. Где-то она и вовсе ободрана, если посмотреть левее. — Допустим. — Мой друг, Парис, однажды решил забраться на него. Именно на него, хотя и у нас полно деревьев. Но это ему не давало покоя. И он стал карабкаться. А потом упал, не дойдя до самой первой ветки. И так было весь день, пока не пришлось бежать домой. Мы тоже пытались, я даже смог усесться на ту, толстую, которая сломана сейчас. Легко давалось это дело. — И что? — Парис пытался каждый день, учился прыгать выше, будто это помогло бы. Забирался, падал, царапался, сдирал свою кожу и кору этого бедного дерева. Сломал много сучков, как сам не сломался, не знаю. И вон та царапина осталась, когда он достиг вершины, просто ботинок соскользнул, но Парис не сдался, добрался и спустился победителем. — Неплохо. — Да. Это было глупо, но достойно. После этого он смог забираться на каждое дерево. А теперь учит этому свою дочку. Построил для неё дом на дереве, но пока она там бывает реже него. Он только сам её туда приводил, она ещё не умеет взбираться. Когда ты учился науке, всё сразу получилось? — Не прям всё, но да. Я не прыгал выше головы, постепенно учил. — И не падал? — Нет. — Не смотри вниз. Какого цвета трава у меня под ногами? — Зелёная. — Почти угадал. Бродяга сел на корточки, проводя руками по травинкам. Он вырвал одну и продемонстрировал: — Только, несколько из них жёлтые, засохли, или не хватает чего-то. А ещё, здесь лежит камушек. Серый. — Ты не спрашивал про камни. — Верно. Чем ты занимался в детстве? Прыгал, бегал, лазал? — Играл, бегал, болтал с друзьями. Как и все дети. Но я был послушным. Хотя, однажды, мы с Икаром взяли мороженное, когда нам сказали этого не делать, потому что было холодно. Но мы так хотели, что не удержались. Я испачкал брюки, нас наругали. Но это того стоило. — И больше вы такого не делали? — Может, иногда. — А эти дети? — изгой кивнул за спину Брута, где бегали несколько ребят, лет пяти. — Один водой облился, вижу. — Да. Это же дети. Браслет контролирует многое, но, может, что-то не в его власти. Пока Бродяга оглядывал Полис, его маленьких жителей, Брут заострил внимание на нём. На волосах, на том, как они безобразно лежали, как спутались на затылке, как что-то в них застряло. Потом последовало лицо. Такое расслабленное, непривычно несуровое, с маленькими шрамами, с ямочками на щеках от улыбки. Глаза были такими светлыми, несмотря на весь мрачный образ. Их можно было бы сравнить с чистым небом, что прорывалось сквозь тучи, но Брут не относился к Бродяге так хорошо, потому предпочёл запомнить их схожими на общипанное птичье перо. Зато яркое. Отвлёк засветившийся браслет. — Как думаешь, — Бродяга сделал вид, что не заметил как замигало устройство. — Им бы захотелось иметь домик на дереве? — Вполне. Только, более современный, а не как у вас. Там можно было бы собираться, делать эксперименты, устраивать клубы по интересам. Даже взрослым бы такое не помешало. Я бы с удовольствием прятался там читать, где бы никто не нашёл. Я друзей люблю, а они моё пространство — не очень. — И ты бы не побоялся залезть туда? — Лучше иметь лифт. — Чего я ещё мог ожидать. — К чему была твоя лекция о детстве? — Не о детстве. Вы не видите того, что у вас под носом. Не замечаете мелочей, которые могут быть важны. Вы создали идеальный мир, но знаете ли его? — Я вижу, что у тебя в волосах что-то жёлтое, мог бы убрать. — Ловко увернул, — он вытащил засохшую травинку. — Представь, как было бы здорово всё объединить. Вам многому надо поучиться у нас, особенно свободе. Но и мы открыты к новому. Поэтому и хочу всё изменить. — Красиво говорит тот, кто недавно заикался о жертвах. Обещай, что их не будет. — Не могу. — Обещай, что не будет бойни. — Не могу. — Тогда с чего вдруг мне верить в твои мирные намерения об объединении? — Я и не говорил об этом, что всё пройдёт мирно. Но хочется такого исхода. А пути к цели подойдут любые. Не люблю нежности. — А ты с нею говорил, вспоминая детство. — Просто ты сбил. И это сбило Брута. Браслет успокоил его вновь, прежде, чем он успел что-то почувствовать. Хотя, нет, успел. И даже захотелось ощутить это вновь. Бунтарство не в его стиле, однако это маленькое отклонение даже нравилось. Словно оно и не было чем-то запретным, так себя успокаивал полисянин. — Сними браслет, пойми уже, что ты чувствуешь. К себе и городу. И к другим. Не попрощавшись, только подмигнув, Бродяга убежал. Намекая, что их встреча не последняя. Брут так и сказал, самому себе: «до скорой встречи». Разглядывая браслет, парень шёл, спотыкаясь, едва не врезавшись разок в фонарь, потому как столь привычное и знакомое устройство стало казаться не обычным, а пугающим и вредным. «Понять» — в очередной раз пронеслось в голове. Что он должен был понять? Он учёный, он понимал многое. Чтобы добиться успеха нужно было понимать, что необходимо соблюдать правила, что у золотого статуса есть обязанности, ответственность, а не только привилегии. Брут понимал свои чувства к Икару, к Лие, к Полису, к своему делу. Он понимал свои чувства. И не понимал, как они могут быть ложными. Браслет не был способен заставить что-то чувствовать, он не направлен на подавление любви и дружбы, это всё было в Полисе. Так что же значило это «понять»? В лаборатории вечером оказался не только Брут. Он хотел забрать кое-какие записи, однако заметил шевеление. Знакомый силуэт сел к компьютеру, потом подошёл к столу, и так по кругу. — Икар? Тот обернулся, чуть испугался, потому как не слышал шагов друга, но увидев родное лицо улыбнулся. На столе лежали крылья, однако чего-то в них не хватало. — Привет, Брут. Я уже скоро закончу. Лия ищет? — Нет. То есть, не знаю, не звонила. Ты решил модернизировать крылья? Или с ними что-то случилось. — Маленький эксперимент. — И объяснил, и ничего не понятно. — А ты что пришёл? — Забрать исследования, хотел дома почитать. — Какие? О крыльях? — О браслетах. Тут Икар смог отвлечься. Тема никогда не поднималась. Браслеты не ломались, лишь изредка улучшались, но не ими. Была отдельная команда, которой Тесей доверял этот вопрос. Пара юнцов, даже очень талантливых, не были достойны допуска к этому безмерно важному аспекту города. У друзей было несколько исследований, которые помогли в дальнейшем для создания нового программного обеспечения, однако большего в лаборатории не было. В их кабинете, а не в целом здании. — У кого-то проблемы? Я не слышал о сбоях. — Икар искренне заинтересовался, забыв на мгновение о своих делах. И, будем честны, он никак не смог услышать о поломках, даже если бы те были, так как был слишком занят своей идеей. — Нет, всё в порядке. Просто хочу кое-что посмотреть. — Есть идеи, что добавить в браслет? Уже год этим никто не занимается, он идеален. — Да, идеален, — выдохнул Брут. — Икар, ты когда-нибудь замечал что-то странное в браслете? Может, когда думал о чём-то? — Нет, ни разу. Ты пугаешь? Если у тебя что-то с браслетом, лучше сообщи, Тесей соберёт команду, тебе-то быстро помогут. — Не… Ты когда-нибудь думал о том, что будет, если снять браслет? — Нет, — буднично ответил Икар, пока не понял суть вопроса. — Ты хочешь снять его? Зачем? — Не хочу. Просто спросил. — Брут… — Не хочу. Икару пришлось поверить. Внутри он сразу раскусил ложь, однако серьёзный тон друга обрезал все дальнейшие расспросы. Каждый учёный, что находился в комнате, имел свой секрет. Но вопрос: чей опаснее? — Мне тоже интересно, что будет, если ослабить или снять. Но только для науки. — Понял. Я заберу документы и пойду. А ты надолго здесь? Невеста, наверное, ждёт. — Думаю, нет. Брут прошёл мимо стола с крыльями, покопался в планшетах, в бумагах, долго искал нужные. Нашёл даже идею о гаджете для умного дома, который предназначался для питомцев. Его забраковали, так как посчитали опасным после первого теста. Брут с улыбкой вспоминал как его тогда ударило током, когда Икар случайно подключил пробное устройство на секунду раньше. А ещё, полисянин впервые заметил, какой гладкий стол у них в лаборатории. Идеальный, как и всё прочее. Только сбоку были видны зарапины, оставленные после десяток врезаний креслом. Старшие учёные частенько ворчали, когда юнцы катались на дорогой мебели, это была проблема не только Икара и Брута. Впервые так отчётливо пальцы запоминали поверхность стола. Такую ровную. Впервые получилось потрогать царапины, глубокие и не очень. А проведя рукой чуть дальше, заметилась шершавость, появившаяся из-за предыдущих сотрудников. Впервые Брут глубоко вдохнул. Пахло новым стеклом, металлом, на бумагах оставались запахи чернил и парфюма от тех, кто их держал. Или же одеколон Икара сильно въелся в лабораторию. Проходя мимо крыльев вновь, Брут, наконец понял, что их отличало от прочих. — Ты снял ограничитель высоты. — Попробовать просто. — Тесей же запретил… — Он запретил летать под куполом выше двух метров. Но не за его пределами. — Ты хочешь сунуться к изгоям опять, чтобы полетать? — Хочу попробовать. Небо не имеет ограничений. Не говори никому, прошу. Брут сдержанно кивнул и ушёл. Может, от того, что Икар рисковал, он и был лучшим. Платина, недостижимый статус. Он не сомневался в том, что делал, даже если делал глупость, даже если шёл наперекор. И теперь, Брут начал понимать, что такого понравилось ему в изгоях, в их жизни. Он видел в них недостижимое. Как небо, у которого за куполом не было предела. Идеала нельзя коснуться, к нему можно было лишь приблизиться, а, значит, Полис не смел называть себя идеальным. Две ночи Брут читал то, что уже видел, что даже писал собственной рукой. И не мог найти ничего, поскольку, не знал, что искал. Если жалобы поступали, то от бронзы, два — от золота, семь — от серебра. Мелкие сбои, старые светодиоды, поломки из-за случайных ударов или падений. Но неосознанно Брут искал одно — искал ли кто-то способ избавиться от браслета. Были ли те, кто отказывался и сбегал? Но в изгои не хотел никто. Или так писали. Икар настолько увлёкся крыльями, небом, или не только этим, что забыл про обычную жизнь. И Брут, как бы ни пытался, не мог его осуждать. Он поддерживал Лию, хотел исправить что-то, образумить друга, чтобы тот вернулся и образумил его самого. Но стало уже поздно. Крылья без ограничений покинули стены купола. И, кажется, ограничение теперь требовалось Бруту, чтобы самому не рвануть ввысь. Несмотря на страх. Он знал, что обычным полётом ничего не закончится. Брут обошёл несколько границ, но Бродяги так и не заметил. Он не приходил, не сидел больше на холме, не смотрел на деревья, на Полис. Не ждал его. Изгой не обещал новых встреч, не говорил такого, но всё же полисянин чувствовал опустошение, когда видел лишь пустые пейзажи. Вновь дойдя до места, откуда всё началось, откуда они с Икаром впервые покинули Полис, Брут остановился. На него странно смотрели остальные жители, не понимая, что такого забыл золотой учёный у края между светом и тенью, между жизнью и выживанием. В этот раз Брут знал. Но намеренно идти он не хотел, ждал знака. И ему этот знак дали. Где-то в лесу прогремел маленький взрыв, как будто кто-то просто рядом хлопнул в ладоши. И несмотря на страх, Брут пошёл на зов. Он чувствовал запах пороха, приближаясь, слышал нотки костра, треск дерева, тепло, которое было так далеко. И яркое маленькое пламя манило его к тому, кто сам нехотя позвал полисянина к себе. Бродяга испробовал самодельную взрывчатку, только для эксперимента использовал маленькое количество пороха, которого хватило, чтобы издать хлопок и зажечь огонь, но не хватило бы, даже чтобы сломать телефон. Или, возможно, хватило бы, но только на него. Изгой стоял спиной к гостю, радуясь крохотной победе, большому шагу к мести, к анархии, к беспорядкам. Брут уже видел как будут страдать люди, если взрывчатка окажется на границе или где-то в глуби Полиса. Несмотря на прохладу, Бродяга не смог стоять в куртке, снял капюшон, а затем и кожанку сбросил. Цепи звякнули о бревно, одежда упала на землю. Он стоял в свете костра, весь в чёрном, словно для него не было других цветов. Закатанные рукава, перчатки без пальцев, грязные штаны и ботинки. Всё отталкивало свет, но притягивало того, кто носил белое. — Это ты устроил взрыв? — без приветствий спросил Брут, будто не знал ответа. — А? А-а. Браслетник, — хмурое лицо преобразилось в дружелюбное. — Решил узнать, могу ли сделать что-то. И, вау, смотри, сделал. — Ты не удивлён. — Потому что не был обеспокоен провалом. А ты что здесь забыл? Решил удостовериться, что никто не погиб. Так, я тут один. — Считай, да. — Считаю, ты ждал, что я приду. Ведь даже в лагере бы этот взрыв не услышали, тем более в вашем городе. — Случайно оказал… Да, я был у границы. — Пришёл переубедить опять? Напрасно. — Нет. Но если ты с помощью этого собрался разрушать Полис, то я не могу позволить себе стоять в стороне. — Тоже хочешь что-то взорвать? — Нет! Могут погибнуть люди, если ты начнёшь с границы. Генератор ближе к вершине, до него легко долететь. Силовое поле впустит. — Жаль, я всего лишь человек, а не птица. Или ты принёс мне кое-что? — Как же ты хочешь, чтобы я участвовал. — Иначе тебя бы здесь не было, браслетник. — У меня имя есть. — Надо же. — Икар сегодня отнесёт твоей сестре крылья без ограничений. А дальше думай сам. И ещё. Браслет не блокирует чувства, некоторые точно. Бродяга расслабился, плечи опустились, он, наконец, полностью повернулся к собеседнику. Брут так и оставался в нескольких шагах, не решаясь сократить дистанцию, как будто боялся огня, что стоял перед ним или что горел за силуэтом. Лес не славился тишиной: крики птиц, шелест травы и листьев, треск дерева в костре, даже ветер, играющий с пламенем, и тот разговаривал. Или что-то напевал, пускаясь в пляс с новым другом. Несмотря на всё, Бруту, кажется, впервые не было так неспокойно вне купола. Как будто, изучив место, принял его, а оно — его. Не найдя, что сказать ещё, хотя слов накопилось достаточно за время ожидания встречи, полисянин был готов уйти, пока не забыл путь домой. Но Бродяга устал молчать, будто он прежде был сильно тихим. — Спасибо, браслетник. До встречи в самом Полисе, буду рад изучить твою территорию. Сможешь показать её мне также, как я — свою? — Теперь да. — Теперь? — Ты научил кое-что видеть там, где, казалось, ничего замечать не стоит. Я, наверное… забудь, лишнее. Но за это, спасибо, Бродяга. Брут развернулся, но его остановил бархатный голос, заставивший развернутся обратно. — Персей. Меня зовут, Персей.