Глава 2. Середина

— Хватит смотреть телевизор. Я уже слышать не могу про этот взрыв. «Я тоже,» — пронеслось в мыслях Брута. Но друга он послушал. Их самих уже вызвали на шоу Деметры, где они постарались успокоить город, но только больше навели панику. И заставили народ сомневаться. Какое было облегчение, когда Икар первый заговорил о неполадках с браслетами, Брут лишь подтвердил, что стоит что-то исправить. Хотя, Тесей не был рад таким заявлениям. Икар нервно бродил по комнате, он уже оставил попытки звонить Лие, а браслет светился новым цветом — безысходности. Так он называл своё обнуление, пусть и временное. И как всегда всё решить должен был Брут. Тот, который заварил это всё, и, пусть, никто не знал. Обошлось без жертв, однако это не успокаивало. Зачем согласился, зачем сказал о крыльях? Изменилось ли что-то, если бы Бродяга не знал? Или это была судьба. Персей. Имя не выходило из головы. Они не могли встретиться вновь. Защита усилилась, просто так стало выходить сложнее, браслеты сильнее сковывали, словно наручники, что доставляло даже физический дискомфорт, хотя на деле они не менялись. Брут знал, что следующая цель — попасть в город. Но один бы изгой не сунулся, только со своими волками. Или другими изгоями. В ту ночь полисянин не спал, так что последствия поломки генератора почувствовал на себе. И было… обычно. Он не хотел крушить что-то, как некоторые, не хотел резко нарисовать картину или спеть, не хотел бежать, менять профессию, кого-то предавать. Брут лишь захотел вдохнуть свежего воздуха. Первые минуты стали самыми тревожными в его жизни, без браслета он боялся потерять контроль над собой. Но после обрёл умиротворение. Отсутствие ограничений показалось довольно интересным. Глубокий вдох, такой, что можно было почувствовать всё: каждую улочку, каждую пылинку, каждую каплю воды. Пока не начались беспорядки, Брут считал, что впервые почувствовал себя счастливым, пусть, и не знал, что делать дальше. Он резко ощутил то, что скрывалось браслетом, ощутил каждую прошедшую встречу с Персеем. И хотелось оставить время, только на минуту, чтобы продлить момент, невообразимый, столь эмоциональный и чувственный для такого холодного Брута. И всю эту минуту, одно имя бы не выходило из головы. Персей. — Как-то с этим надо разобраться! — Икар не унимался, не давая Бруту погрузиться в собственные мысли. — Всё наладится, обещаю. Поговорим с Тесеем, он тебя не оставит. Злится из-за крыльев, но это пройдёт. Тебя никто не обвиняет. — А Музу? Ты же не веришь, что это сделала она? — Нет. Потому что знал, кто виновен в самом деле. И почему так пугало это всё? Брут же знал. Знал, что будет взрыв, что крылья помогут в достижении цели. И всё же не мог представить, что последует позже. И когда это «позже» наступит? Близился день суда, над браслетами и генератором вновь стали вестись работы, чтобы избежать новых актов вандализма, случись что. А ещё крылья. Их не запретили. Но люди стали летать не с такой охотой, как раньше, к тому же, многих останавливали, чтобы проверить, что ограничитель высоты остался на месте. Обещанного не случилось, лишь стало хуже всем. Город охватила паника. — Я-я знаю! Поговорю с Бардом, он точно придумает что-то, он дочь не оставит. Пока Брут витал в облаках, Икар с помощью долгого монолога нашёл, казалось бы выход из ситуации. Если бы он ещё мог поговорить с Бродягой, если бы Брут сам мог с ним поговорить, немного отрезвить, заставить что-то делать дальше. Но просить о таком друга было бесполезно. И глупо. И опасно. — Так и сделаю. — Правильно, — тихо вырвалось у Брута, но Икар всё же услышал. — Правильно? Ты… ты поддержишь? — Конечно. Этот хаос пора прекратить, и уже поставить хоть какую-то точку. — Друг, спасибо. — Он кинулся обнимать друга. — Поспешим, у нас не так много времени. — Куда-куда? — К изгоям, давай. — Нет. — Ты не пойдёшь со мной? Он бы узнал. Персей бы не смог держать рот на замке. Это было бы предательством. Как можно было так подставлять себя? Простил бы Икар друга за всё враньё? За то, что без него Брут выходил за купол, за то, что знал обо всём и не сказал, за то, что сам дал крылья в руки преступнику. Бродяга очаровал сладкими речами о свободе и детстве, о равенстве и новом мире. Но это были сказки для взрослых людей, в которые поверил полисянин. И даже, в те минуты отключения системы, они стали настолько реальны. Как звёзды во время полёта. Но это иллюзия. — Прости. Я прикрою здесь, но туда не выйду. — Сообщи, если что-то случится, хорошо? — Обязательно. — Икар метнулся к выходу, услышал у двери: — будь осторожен. Ещё час Брут ходил по комнате, сперва по кругу, потом стал вырисовывать странные узоры, потом шагал по прямой. Сидеть на месте было мучительным занятием. Если бы он не отвлекал себя, то вновь бы задумался о том, чтобы побежать за другом, тайно встретить этого Бродягу, поговорить. Не мучаться бы в догадках. Неизвестность была врагом Брута, его главным страхом. И от неё он сбегал в браслете, от неё прятался за правилами. И за ролью второго. Только, теперь, он стал, кем-то вроде первого. Первым, кто знал о реальности происходящего, об истоках. Первым, возможно, с кем Персей делился планами, первым, вероятно, кто сомневался в системе. Первым, кто предал Полис. И эта роль не была сладка. Это была ответственность, которую было тяжело нести на хрупких плечах полисянина, что прежде не сталкивался с реальными трудностями. Всё навалилось, но не громадным крепким камнем, а текущим металлом — увесистым за счёт плотности, но ещё жидким, а потому мешал идти, стекал по спине и рукам. И вот-вот мог застыть. И какой бы фигурой остался Брут? Когда прошло больше пяти часов, а Икара на пороге так и не было видно, сообщения так и не пришло ни одного, Брут совсем начал волноваться. Браслет светился, подавлял злость, подавлял негатив, старался заглушить мысли полисянина. И звук от него стал невыносимым, пронзающим, но не уши, не голову, а душу. Так было всегда. И, неужели, навсегда придётся остаться таким? Катаясь по креслу от стола и обратно, Брут всё больше забывал об окружающем мире, о друге, все мысли сместились на руку. На светящееся клеймо, которое делало из него жителя Полиса. Но, отличался ли сам Брут от этого жителя? Он задумался, а были ли они единым целым. Или всё же Брут нечто большее, чем просто полисянин с золотым статусом. Настал день суда. Многие жители наблюдали за ним онлайн. Собрались присяжные, Тесей, Бард. Брут надеялся, что друг прибежит хотя бы туда, ради того, чтобы защитить свою Музу. Но Икар был в другом месте, где его и нашёл полисянин. — Я уже думал, что-то с тобой случилось! — Прости, слишком много всего. Я должен сейчас кое-что закончить, если не успею, будет провал. — О чём ты говоришь? Где пропадал? Получилось с Бардом поговорить? А ему с Тесеем? — Брут, пожалуйста… — Икар. Новый поток вопросов вот-вот бы вывалился на Икара, если бы не сигнал об успешном взломе системы суда. Брут наклонился над компьютером, заглянул в экран. Кто-то должен был вот-вот подключиться в зал, что-то сказать. «Доступ разрешён,» — произнёс голос робота. Через минуту о взломе оповестили всех. И до того, как это успел сообщить искусственный интеллект, об этом заявил Персей. Показал себя миру. Брут отшатнулся, дыхание участилось, но пришло в норму, даже без помощи браслета. Что так его поразило? Вариантов масса: взлом системы ради изгоя, появление Бродяги в зале суда, само лицо, по которому полисянин успел соскучиться. Ворох событий не давал Икару заострить внимание на странном поведении друга, хотя такая маленькая оплошность могла выдать все связи Брута и Персея. Или, как минимум, навести на мысли об этом. — Ты… это… но… — Я знаю, ещё один изгой. — Виновник взрыва. — Да, не очень хотел идти сдаваться, однако признаться ему ничего не стоило. Довольно уверенный парень. — Ты и с ним говорил? — С Бродягой? Да. Я не нашёл Барда, но наткнулся на него. Пристал же с претензиями к нашему городу. Тяжёлый случай, но кое в чём он прав. — Согласен. — Что? — Тяжело, согласен. А что он сказал? — Да так, ты не поймёшь, наверное. Прогремел очередной взрыв. Друзья закрыли головы руками, хотя до них не дошло и половины процента взрывной волны. Похоже, пострадало, несколько домов у окраины. — Чёртов террорист, — прошептали друзья. — Снимет? — Что? — Брут опять прослушал. — Тесей снимет купол? — Если нет, Бродяга взорвёт ещё что-то. — Мне кажется, не сделает. Он же не знал, что всё так пойдёт. — Может быть. — То есть? — Что? — Ты сказал «может быть». Думаешь, Бродяга что-то знал? У него же не было плана до. — Я лишь предпо… «Снять купол!» — раздался крик Тесея. Трансляция была завершена. — Хотя бы, Музу оправдали, — прервал долгую тишину Брут. Это должно было обрадовать Икара, но все мысли были о будущем. И прошлом. О двух взрывах, о жертвах, о полётах. Брут думал о том же. Он уже уставал от постоянных разногласий между разумом и мыслями. Они должны были составлять единое целое, всегда были им, а теперь — по разные стороны баррикад. Друзья побежали на главную площадь, возле которой и находился суд. Несколько жителей последовали их примеру, вышли встретить изгоев, хотя многие боялись. Часть сбежала, едва увидев новых людей. Брут впервые видел столько изгоев. Кто-то был из тех самых «волков», кто-то — нет. Ничего дружелюбного они несли, лишь ауру разрухи и черноты. Небо без купола изменилось. Искусственный интеллект контролировал погоду, а теперь открылось нечто новое. Тяжёлые серые облака, которые гонял ветер. Он игрался с каждым человеком, что стоял на площади: открывал солнце, а потом прятал его, свистел и замолкал. Город наполнился тревожным шёпотом, какофония голосов, где было не разобрать и слова. Один перебивал другого, волна звуков становилась как цунами, пока не ушла куда-то вниз, став маленькой лужицей. Брут старался не смотреть на Персея, который то и дело терялся в толпе, не шёл впереди, словно не он начал всё это. Взгляд сам невольно искал знакомую куртку. Но от осознания, что Бродяга здесь, рядом, в Полисе, становилось чуть легче. Неправильно, непозволительно легче. Брут верил в силу своих речей, в то, что в его силах помочь обеим сторонам. Оставалось понять, как это сделать. Не предавая никого, себя в том числе. Изгои стали смешиваться с толпой, они мирно ходили вокруг, изучали. Полисяне же замирали от страха или бежали в противоположную сторону. Икар искал Музу, но не видел ни одного знакомого лица. Это место стало бы началом или войны, или нового мира. И когда очередной житель побежал подальше от оскала волка, то наткнулся на главного из них, врезавшись тому в грудь. — Чего так боитесь? — Персей скрестил руки на груди, самодовольно ухмыльнувшись. — Мы здесь не убивать, мы пришли за справедливостью. — Вот-вот. Услышьте уже, — крикнул кто-то из изгоев в ответ, остальные поддержали. — Эй! — Бродяга добежал до скамейки и встал на неё. — Мы пришли за миром, за новым миром. Без этих цепей на руках. И мы поможем в этом. — Мы сами по себе, и нам хорошо! — ответил один представителей золота. — Не спорю. Но вы считаете, что ваш мир идеален, а это не так. — Тебе откуда знать-то, а? — Может, и не знаю. Но, неужели все вы довольно жизнью в своих клетках? Завязанные в веревки, что вами помыкает один кукловод. Неужели все довольны? Найдя несколько заинтересованных глаз в толпе, Бродяга обратился последним вопросом прямо к ним. Молчание послужило ответом. Город нехотя, а иногда и очень нехотя, согласился с выкриком Бродяги. Другие изгои что-то говорили, однако больше слушали того, кто стоял над толпой. Никто никому не угрожал, всё было… мирно. Так мирно, что даже и бояться уже не было смысла. Один за другим волки повторяли одни и те же фразы, они называли полисян псами, однако не вкладывали в это ничего оскорбительного, по крайней мере специально. Они говорили о равенстве. — Моя сестра вам скажет всё то же самое. Муза. Муза! Персей начал спокойно, но словно не ожидал увидеть сестру. Вне суда, свободную, как обычно счастливую, будто всё позади, хотя огонь только начинал разгораться. Она не стала подниматься к нему, осталась внизу, только кивнула. Муза была на его стороне, её так хотелось обнять брата, однако, его речь ещё не была окончена. Ему лишь нужно было сделать верный шаг, не уйти с той дороги, которую начали прокладывать изгои в новый мир. — Вы сюда зашли, чтобы жизни нас учить, дикари? — Вы мне не верите, сразу так трудно. Я знаю, — он, казалось, обращался к Бруту, а не ко всей толпе, пытался не смотреть, но хотел донести простую мысль. Конечно, этого никто не понял, даже Икар. — Строите небоскрёбы и мосты, но никогда не были на вершине, не перебирались на другую сторону. Мы были разными, вы все разные. И мы тоже. Но при этом равны. Все эти ваши статусы ничего не значат. Перед фигурой страха каждый равен, как и перед удачей, перед счастьем и смертью. — Послушайте! — Икар решил, наконец, подать голос, побежал к скамье, его пропустили, пусть и не сразу. Встав наравне с Персеем, он продолжил. — Это всё странно звучит. Но он прав. Разве важен цвет браслета за пределами Полиса? Разве важен цвет, когда мы ищем друзей, любовь? — Так, долой эти браслеты! — раздался крик в толпе, не успел Икар закончить мысль. — Долой браслеты! — поддержал Бродяга. — Вы окрасили окружающий мир в чёрное и белое, делитесь по цветам, о которых ничего не знаете. Но перед нами вы все обычные и одинаковые, просто у кого-то рука светится иначе. Найдите слепого, и он не отличит вас от нас. Потому что мы просто люди, рождённые одинаково, только воспитанные по разному. Так, долой браслеты! — Долой статусы! — поднялась рука представителя бронзы. — Смотрите! Может быть, мы сможем однажды понять друг друга. — Долой браслеты! Долой статусы! — скандировало уже около десяти человек. — За свободу, равенство и братство! — Свобода, равенство, братство! — крикнули изгои и несколько полисян. Персей повторял лозунг, толпа с каждым разом всё громче скандировала в ответ. Не нашлось того, кто бы не поддался очарованию двух представителей разных сторон. Они говорили об одном, впервые начали понимать друг друга, хотя бы на данную минуту. Молчал только Брут. Стоял в конце толпы, не понимая, всё ли это? Конец? Это звучало слишком сказочно. В конце таких речей в книжках было простое: долго и счастливо. А Брут не верил им. И начитанный учёный понимал, что после радостного события в книге идут только большие проблемы. Но когда они нагрянут — оставалось загадкой. Той, что мучала полисянина, той, что не давала порадоваться за жителей и изгоев. Чтобы не испытывать судьбу, Брут ушёл. Давно не было столь оживлённой ночи. Осторожно жители города знакомились с изгоями, далеко не все. Новые гости ходили по улицам, изучали местные магазины и кафе, узнавали быт. Кто-то вёл себя дико, кто-то довольно прилично. Они бродили везде, больше не были единым целым, словно на своей территории. Были настолько уверенными, что становилось завидно, ведь, никто из полисян бы не решился на такое в их лагере или где-либо ещё вне купола. Сколько претенциозных слов о равенстве и братстве, о свободе, о браслетах и статусах. Как легко это говорить, но одних слов было мало, чтобы что-то совершить. Закрытые окна впервые были вдоль целой улицы. Вот и знак «доверия». Спрятав руки в карманы, Брут вышел наружу, перестал отсиживаться дома, решил хоть воздухом подышать, пока что бескупольным. На него не обращали внимания, пока не видели цвета браслета. Не смотря на согласие с лозунгами изгоев, никто пока не собирался отказываться от системы, никто не был готов так быстро потерять статус. Учёный чувствовал себя невидимкой в толпе, на него не поднимали глаза ни волки, ни полисяне. Так странно, но при этом даже не обидно. Ненадолго стать не экспонатом, не золотым учёным, не кем-то важным, а просто Брутом. Простым жителем города, который гулял средь тёмных улиц, освещённых фонарями. Золотая нить вечно выделялась в огромной сети, но пока никто не видел, можно было притвориться, что цвет такой же, как у всех. Изгой подбежал, познакомился, даже не моргнул, когда увидел край браслета, а продолжил разговор на равных. Гордость Брута была задета, но лишь слегка. Он не чувствовал себя столь великим, чтобы смотреть свысока, даже если иногда раньше и позволял себе это. Увидев впереди Бродягу, Брут спрятался за одним из домов, прислонившись к части стены, что была в тени. Светлая водолазка могла помяться, может, чуть испачкаться, но сейчас до этого не было никакого дела. Персей прошёл мимо. Тогда полисянин вернулся на прежнюю дорогу. Он смотрел под ноги и впервые увидел на асфальте такое большое количество недочётов: маленькие трещины, камушки, даже разбитое стекло. Со стороны дорога была чистой, более чем. Никто не замечал мелких проблем, если они не становились крупным разломом. Брут боялся глядеть вперёд, вдруг, и там будут такие же шрамы, незаметные прежде. Вдруг, в идеальном ночном небе сверкнёт белая молния, яркие фонари превратятся в тёмные пятна, а его превосходный портрет окажется лишь наброском, куда будут добавляться новые и новые детали. Казалось, у полисянина развивалась паранойя, он будто отчётливо различал шаги знакомых. Обернуться не решился, ждал, пока некто пройдёт мимо и тем самым докажет, что нужно лишь немного поспать, чтобы перестали шальные мысли лезть в голову. За спиной кто-то негромко спросил: — Думаешь, спрятал браслет, так, я тебя не узнаю? — Не понимаю о чём ты говоришь. — Избегать стал. — Я впервые тебя вижу. — Чтобы увидеть, посмотреть надо. Или у вас глаза ещё где-то? — Если нужна помощь, за вывеской поверните. Бродяга не был дураком. Он продолжал идти за Брутом, хотя, тот не свернул никуда, а так же шагал прямо. Пришлось довериться, повернуть и ждать в очередном закоулке. Полисянин отрекался от прежней связи с волками, не хотел быть как Икар в глазах других. Хотя, его друг занимал явно неплохое положение даже сейчас. — Долго ты обходил. За тобой следили что-ли? — усмехнулся Персей, когда спустя десять минут, наконец, к нему подошёл Брут. — Да. Ты. — Я лишь поздороваться хотел. А то ты что-то сегодня неразговорчивый. С площади ушёл, в глаза едва смотрел, сейчас прятался. — Просто не хотел, чтобы кто-то знал, за кем вина. — Так бы сразу и сказал, я не выдаю тайны. — А ты, что, искал меня нарочно? — Не прям нарочно, скорее, не мог упустить возможности встречи на твоей территории. Наконец-то. — Какой довольный. Аж противно. Но я любопытный слишком. Это твоя идея была, с судом, или Икара, террорист? — Моя. Думал, ты подослал своего дружка-браслетника, чтобы как-то продолжить игру. И донести о том, что Муза в опасности. Мы поговорили, нашли способ всё исправить. Не садиться же мне было в тюрьму. — За разрушения стоило бы. Икар сам пошёл, искал Барда. — Жаль, что ты так и не пришёл. — Бродяга легонько повернул двумя пальцами голову Брута к себе, чтобы говорить в лицо. — Так, значит, в тюрьму меня хочешь? — Не сказал, что хочу, сказал, что следовало бы. Как хочется и как надо — вещи разные обычно. — Это правда. Бродяга убрал ладонь от лица собеседника, опустил вниз, долго не мог понять, куда пристроить руки. То в карманы прятал, как Брут, то вытаскивал, то скрещивал на груди, то начинал трогать стену. Полисянина даже позабавила эта нервозность в столь уверенном человеке. Он сам также себя вёл при первой встрече с изгоем, а теперь — они поменялись ролями. Брут не колыхался, не отворачивался, ждал, когда Персей продолжит. Пока над ними властвовала ночь, они могли властвовать над собой, потому что камеры в виде чужих глаз уже где-то спали, а те, что ещё оставались на улицах — не собирались обращать внимания на двух мелких букашек, что тихо прятались в тени. — Иногда так хочется одно, но надо срочно сделать иное. — Я не об этом говорил. — Главное, чтобы ты меня понял, браслетник. — Что ты будешь делать дальше? Или, уже, всё? Ведь, город принял вас. — Не будь таким наивным, ты же юный гений, а не сказочник. Все, кто хотел поддержать, сегодня это сделали. Завтра найдутся ещё, но таких будет меньше. А потом выйдут и те, кто против. И тогда будет весело. — Весело — это устроить анархию и раздрай среди жителей? — Заметь, не я это сказал. Господи, как же ты боишься, я всё думал, что меня. Но если бы это было так, ты бы уже хоть на шаг отошёл. Я все родинки изучить успел и запах. — Странный ты. Вроде, с новым миром знакомится должен, а на меня засматриваешься. — Одной странности больше, одной меньше. Уже не столь важно. — Так, и чего я по-твоему боюсь? — Как и все здесь — неизвестности. А бояться её — бояться свободы и выбора. Они слишком тесно связанны, увы, не отделаться просто так. — Ты видишь в нас только одно, то, что давали увидеть. Но прежде чем забегать дальше, обещай сперва узнать получше это место. А то разрушишь некрасивый сосуд, так и не узнав, что внутри таилось сокровище. — Как ты жаждешь, чтобы я дал хоть одно обещание. — Так я смогу больше тебе доверять. — Это же такой риск. Не боишься? — Да, хрупко слишком. Но, казалось, уж вы должны друг другу доверять. Опасения, закрытость и недоверие дают надёжные гарантии. Что ты будешь одинок. — Тогда обещаю. Узнаю. А потом, когда настанет час, выберу меньшее из двух зол. Как и все здесь. — По моему, ты просто выберешь то зло, которое тебе больше понравится. — Как и все здесь. На улице уже было так мало людей, но всё равно кто-то куда-то спешил. Брут немного пригнул голову, когда мимо пробегал один из изгоев, а за ним ещё полисянин. Надоело прятаться, но пока было надо. Бродяга уже тоже должен был идти, как минимум, чтобы найти своих волков, ночлег, сестру. До дневных событий никому и дела не было, когда усталость наваливалась крупным дождём, переходящим в град. Чтобы каждая капля утяжеляла тело, била человеческим ударом, мешала видеть, пока не становилась льдинкой и не начинала представлять большую угрозу. Брут осознал, что уже минуту как дышит почти в грудь Персея. И почти весь их разговор, с тех самых пор, как изгой дотронулся до него на секунду, он стоял близко. Они уже были на таком расстоянии, но прежде их разделял купол. А теперь — ничего. Полисянин сделал шаг назад и только потом распрямился, правда, не учёл, что рядом стена, а потому, высовывая руки случайно ударился запястьем. Не проронил ни звука, гордость взыграла. — Тебе тоже пора. — Брут спиной отошёл ближе к фонарю, его свет слегка ложился на волосы, лучше очерчивал силуэт. — Больше же ты от меня ничего требовать не станешь? — Я всё ещё считаю, что ты полезен в сопротивлении. Но бесполезных обещаний не беру. Всё что нужно, ты дашь и просто так. — Например? — Встречу. Жду не дождусь, когда случайно наткнёмся друг на друга, браслетник. — У меня имя есть. — Удивил. Попрощавшись, Брут уже начал идти в сторону дома, но не успел сделать и десяти шагов, как кто-то побежал за ним, остановив недалеко от очередного фонаря. — Что-то забыл? — спросил полисянин. — Не мог не сказать, — Бродяга подошёл ближе. — Думал, это всё костёр и лес тебя делали таким. Но ты прекрасен в отблесках и огня, и навороченных ламп. До встречи. Прошептав последние слова, Персей по детски усмехнулся и пальцем легонько стукнул Брута по кончику носа. Такое милое, игривое и дерзкое при этом касание. Полисянин остался на месте даже когда силуэт Бродяги уже скрылся за очередным поворотом. С воспоминаниями об этом странном моменте Брут шёл, боясь прикоснуться к носу, словно тем самым убьёт то, что осталось. Этот маленький знак внимания, что поселился как маленькая бабочка, которую нельзя было калечить. Без лишних монологов, без новых мыслей, без каких-либо ярких эмоций учёный добрался до дома. «Он только что флиртовал со мной?» — дошло до него, наконец. Мир действительно начал меняться. Первый день после суда стал необычнее, чем тот, в который пустили изгоев. От Тесея не было ничего слышно, народ, кто хотел, принимал гостей с другой стороны, казалось, уровень счастья зашкаливал, что браслетам уже нужно было контролировать именно это. Дождь, весь вечер преследовавший Полис, не мешал народу гулять и веселиться. У каждого оставалась работа, семья, друзья. Привычный уклад почти не пострадал. Брут и Икар осторожно ходили, будто наблюдая за экспериментом, оценивали обстановку. Пока не встретили Музу, дошли даже до какой-то детской площадки, где одинаково резвились и маленькие полисяне, и юные изгои. Грубо, наверное, их уже было так называть. «Изгой» — что-то оскорбительное, недостойное. Хотелось просто сказать «гость». Или же, в конце концов, начать обращаться ко всем, как к людям. Особенно полюбился жителям Полиса Бард. Его едва отпускали, везде слушали его истории, песни, постоянно просили что-то рассказать. Люди хотели услышать о том, как зарождался их город, узнать из других уст, услышать новую правду, чтобы сравнить со старой. А он и не был против. Такое внимание чуть утомляло старика, однако тот видел в жителях не избалованных граждан, а простых детей, уже больших, высоких, окрепших разумом, но детей. Икар был счастлив с Музой, а Брут мог только наблюдать за ними, оставив тревогу о будущем хоть на часок. Они верили в светлое «завтра», а потому принимали любое «сегодня». Даже немного пасмурное. На следующий день было много луж. Давно город не видел такого ливня. Некоторые, испугавшись, закрылись в домах, но самые смелые вышли, чтобы встретить нового гостя. Столь прекрасного, потому что настоящего. Не было ничего чудеснее и великолепнее, чем природа и её натуральность. Не всё от неё хотелось получить полисянам, однако такие мелочи, как неконтролируемая погода были тем, с чем можно было смириться. Запах озона, свежести и лёгкой прохлады накрыл каждое здание, все дороги и тротуары, машины и крылья. Недосягаемо волшебство, которое объяснялось простой физикой окружающего мира. Брут ходил осторожно, стараясь не промокнуть и не испачкать обувь. Он увидел, как выходят из одной маленькой кофейни необычная семья — Бард, Муза и Персей. Последний разговаривал с набитым ртом, смешил сестру, та иногда смущалась от каких-то брошенных вскользь фраз, но всё же не обижалась. Бродяга потрепал её по голове, а Муза обняла его. Брут невольно засмотрелся на эту идиллию, оставался с холодной маской снаружи, но внутри умилялся. Даже случайно задел лужу, когда уходил, чтобы не наткнуться на них и не мешать. Но к вечеру всё стало меняться. Первые полисяне, что были против новых гостей, дали свою оценку. Они выступали за то, чтобы прогнать изгоев обратно в лагерь, а город — защитить куполом. Каждое слово об отмене браслетов и равенстве вызывало у них раздражение. Анонимные послания приходили почти весь вечер, их зачитывали в новостях. Это было тем самым предвестником конца. «В споре рождается истина,» — говорил Бард. Но не когда их так много. Несколько споров превращались в дискуссию, но несколько десятков — в большой конфликт, а сотни — в неконтролируемую бойню, где слова могли превратиться в оружие, и, увы, очень даже реальное и ощутимое. Гражданам советовали оставаться дома, закрыть окна. Нагрянул шторм. Но это был вовсе не ветер. Крики и ругательства сместили последние голоса принятия и радости. Город разделился, теперь были две стороны, а не единое целое. С мест событий велись прямые репортажи, в бой шёл каждый предмет. Такими жестокими жители подкупольного города ещё никогда не были. Браслет это запрещал. А теперь, его будто ослабили, чтобы превратить мирных людей в пушечное мясо, которое должно было стать примером остальным. И очень печальным примером. Многие представители золота, и некоторые — серебра и бронзы, грубо просили уйти изгоев обратно в лагерь, оставить Полис. Те, кто был чуть мягче, настаивали на обраслечивании тех, кто желал остаться. Они были не против новых граждан, но только контролируемых. Для них каждый, кто был без браслета, считался дикарём. Такого они не считали за человека. И это злило ещё больше. Тогда волки и решились показать все зубы. Лидером полисяне избрали Брута. Он не выдвигал свою кандидатуру, старался на время огня залечь и не показываться, однако о нём никто не собирался забывать. Икар при всех показал, что за новые порядки, значит, нужен был другой герой. Брут не сильно хотел участвовать во всём этом, однако быстро передумал, поняв, что он как раз и сможет договориться о чём-то с Бродягой. Да, раньше он его не слушал, не особо стремился отменять затею только потому, что полисянин был против, но, может, повезёт хоть сейчас. Хотя бы просто смягчить обстановку, потушить пламя бойни, пока не появились первые трупы. Брут впервые увидел так близко то, о чём читал в учебниках истории. Жуткое зрелище: побои, грязь, огонь, крики от боли и ярости, причём с обеих сторон. Животный оскал проявился на лицах каждого, кто смел занести кулак, кто смел хоть что-то сказать противнику. Те самые привилегированные слои общества сейчас ничем не отличались от дикарей и зверей. Браслет позволял такое, допускал всю эту жестокость. И от этого становилось гадко. У самого Брута злость проснулась лишь на устройство на руке, которое делало его игрушкой. Те, кто так громко кричал об идеальном мире, кто продолжал сейчас о нём заикаться, не смели даже буквы произносить. Если думали, что идеальный город должен стоять на крови недостойных. Один человек был без крови на руках. Один изгой, что лишь игрался со взрывчаткой, но ловко убегал, на кого кричали, до кого пытались донести хоть какие-то идеи и мысли. Именно он и был нужен Бруту. Бродяга заметил, как холодная фигура стояла вдалеке, а за ним пряталось несколько полисян, что только шептали, подсказывали, что стоило сказать их лидеру. Но Брут не слушал, он лишь кивнул в сторону, намекая, что там должны вестись переговоры. Они с Персеем дали команду всем отступить, и люди, как послушное стадо, склонив головы, рыча от кипящей ярости и адреналина, отцепились друг от друга. У них было время перевести дыхание. — Ты главный у них, браслетник? Даже не твой друг. — Икару не доверяют после его выходок. Не в этой части. — И что же ты пришёл сделать? Остановить меня? — Остановить кровопролитие. — Каким способом? Обраслетить нас? Сделать такими же, как все они? — Я, — Брут обернулся и заговорил тише, — уже не знаю. Это слишком неправильно. — Пора уже понять, что некоторые правила не работают. — В вас слишком много агрессии, так не должно быть, если люди хотят жить мирно. Но у нас её не меньше, а потому, как ты и говорил… равенство. — Не такое равенство мечтал увидеть? — Не такое. — Мы пытаемся защитить свою свободу. А вас надо научить этому. — А если кто-то не хочет. — Значит, надо заставить. — А как же выбор? Ты столько о нём распинался, а теперь хочешь заставить людей? — Это приведёт к свободе. — Да ни черта! Я слушал твои планы, принимал многое, даже со многим согласен. Но не в этом. Быть человеком тяжело, браслеты делают всё, что бы мы лишись чего-то важного, человечного. Но иметь выбор — самое лучшее и худшее, что придумано миром. И быть хорошим, свободным человеком — тоже выбор. Пускай, и тяжёлый. И если не хочешь повторить ошибки столь нелюбимого тобой Тесея, то прекрати насилие. Это Бард с ними говорит? Они обернулись. Брут не обознался, действительно, к толпе вышел Бард. Он не мог не слышать крики, не смог остаться в стороне. Полисяне, ровно как и изгои уважали его, не могли вновь накинутся с кулаками. Легкими жестами, тихими словами он успокаивал каждого, как плачущего младенца, которому пели колыбельную. Весь мир смог выдохнуть хотя бы на минуту. — Видишь, вот как надо, — через время Брут смог отвлечься от едва слышимых речей. — Так, ты принял мою сторону. — Вот, тебе обязательно об этом сейчас? — Да, обязательно. Они тебе доверяют, значит, послушают. Пока вы ходите с этим клеймом, вы не сильно продвигаетесь вперёд. — Почему ты пытаешься только через меня? Есть же Икар, он сам по себе был как недостижимый идеал — чёртова платина. Он быстрее меня смог понять вас, смог идею Музы воплотить в жизнь. Так, может, поговоришь уже и с ним? — Мог бы. Но я уже выбрал тебя. А значит, и дальше буду без колебаний выбирать тебя. Не важно, на что. Мы могли стать обычными тенями, что случайно соприкоснулись, но слишком хорошо узнали друг друга. — Так ли хорошо? — Проверим как-нибудь. — После этих слов Персей вновь легонько ударил пальцем по носу Брута. Кровь и грязь ещё можно стереть, а прошлое и настоящее — нет. Из памяти не убрать всех жертв, не стереть жуткие кадры, что пришлось наблюдать. Но стоит оставить всё в истории, чтобы к этому больше никогда не возвращаться. Даже самый крепкий столб сможет покачнутся, если встретится с правильным ветром. И то, что скоро окажется прошлым, творилось сейчас. Между двумя людьми, что были готовы пожать друг другу руки не только из желания коснутся, а в знак того, что готовы обсуждать вместе будущее хрупкого мира. Между целыми группами, что начали вновь биться, когда их пришли разнимать. Бард смог убедить пересмотреть какие-то вещи, убедил поменять взгляд на войну и смерть. И только полиция вмешалась, считая, что, ей здесь положено творить закон. Десятки людей в масках готовились надевать браслеты на изгоев и оттаскивать полисян, не стесняясь любой сил. Что заставило вновь забыть об обычных словах. — Куда ты пошёл? — рыкнул Брут, когда Бродяга собрался бежать в толпу. — Я не могу стоять в стороне. Атаковать не буду, но защищать обязан каждого, кого притащил на эту землю. Покажи свою человечность, браслетник, и помоги. — Когда же ты уже имя моё выговоришь. Дальнейшие события потрясли весь город. Опять. Будто ему мало было потрясений за последнее время. Брут едва помнил, как заставлял полисян отходить, как приказывал полиции быть осторожнее. Он побежал вслед за Персеем, но потерял его среди кучи голов. И нашёл у тела. Лежавшего так неправильно, некрасиво, незаслуженно ужасно средь пыльной дороги, грязи и крови. Бродяга впервые был столь безобидным, обезоруженным, ослабленным. Брут хотел подбежать, увести его, или, хотя бы, ободряюще положить руку на плечо, встать на колено перед Бардом, чтобы посмертно проявить ему уважение. Но не успел. На изгоя кинулись сразу двое, положили лицом в землю, специально, показательно перед остальными. Схватить лидера — лучшее, что могло у них случится. А схватить обессиленного человека — единственное, на что они были реально способны. Сердце Брута сжалось сильнее, когда на руке Бродяги засветился браслет. Всё затихло. Больше не было стычек. Мелкие потасовки и конфликты, которые быстро разрешались. И Полис вновь стал накрыт куполом. Только, теперь свет не проникал так хорошо, как будто появился новый слой. Стеклянный. Тесей дал приказ, его исполнили. И так всё вернулось на круги своя. Или на круги ада, как думал Брут. Солнце светило ярко, чтобы Полис мог вновь жить. Только, оно теперь было незваным гостем, пришедшем не в то время, не в то место. Несмотря на браслет, Муза оплакивала Барда, Икар едва мог к ней подойти, сам скрывался. У обраслеченных изгоев брали интервью, хотя это было не знаком почёта. Они выступали цирковыми зверушками, которых смогли приручить. Несколько особо буйных изгоев поместили на время в тюрьму. Ждали, когда система полностью возьмёт над ними контроль. И столь яркие личности превращались в тёмные пятна. Они должны были стать самыми невидимыми членами общества. Не было худшего наказания. Икар и Брут прятались по домам. Они не могли даже поговорить. Они боялись осуждения, боялись, что их заставят передумать. Но друзья не знали на сколько похожи были. Брут смотрел новости, чтобы знать всё, но получал только пустые фразы, от которых только сильнее хотелось выключить телевизор. Но голоса хотя бы не давали сойти с ума. Потому что тишина съедала мозг быстрее, поскольку каждый знал, каким нелёгким путём она была добыта. Всё, что успел сделать Брут — забрать гитару Барда. Он с ней не расставался до последнего. И полисянин считал, что его дети достойны забрать её, чтобы часть отца навеки была с ними, чтобы за каждой струной хранился его голос. Единственный голос разума, убитый безрассудно. Сыро и неуютно. Так Брут подумал, когда зашёл в тюрьму. После такого любой лес покажется мирным и тёплым. Раньше это было лишь напоминанием о прежних проигрышах человечества, а теперь вновь стала использоваться. Так и ступили люди на дорогу деградации. Но Брут бы не простил себе, если бы не попытался хотя бы поговорить, да что там, увидеть Персея. Посещение было строго запрещено, понадобилось минут десять, чтобы уговорить офицера, тут и пригодился золотой статус. Будь платина, никаких возражений и вовсе бы не было. В клетку запустили лишь на несколько минут. Эхо было слишком сильным, пришлось говорить большую часть времени только шёпотом, чтобы никто не слышал ни единой мысли, потому что внутри Брута слишком громко кричала душа, которую устал успокаивать разум. Особенно было больно видеть Персея, пристёгнутого цепью к стене. Он сидел на полу, хотя рядом была кровать. В сером свитере, в выглаженных, но уже испорченных старым камнем, брюках. Только татуировки да растрёпанные волосы напоминали его настоящего. И несколько ран на лице, оставленных после задержания. Загородив собой Персея от глаз уставших охранников, полисянин спросил непривычно низким голосом: — Вот ты и на цепи оказался, чёртов террорист. — Всё как было надо, так ведь? Всё как ты говорил. — Закон необходим, чтобы блюсти порядок в городе. И ты сам попал. — Будь у меня силы, я бы высказал тебе про эти законы. — Ты как? — Брут присел на колено, не боясь влажного пола, по которому ходили офицеры в начищенных сапогах и с грязной подошвой. — Спасибо, что проведал. А как я могу быть? Даже браслетником тебя не назвать, хотя привык уже. Теперь я сам такой. И не могу даже ничего почувствовать, хотя у меня умер отец. Хочется от этого хоть тоску ощутить, хоть грусть, хоть боль. Хотя, нет, боль ощущается. От бессилия и отсутствия всего. — Браслет не стирает память. Бард будет жить в твоих воспоминаниях, в поступках и словах. В ваших с Музой. — Только, какой от этого смысл. Безжизненный взгляд в стену не поднимался. Бродяга едва моргал, не шевелился, медленно дышал, поскольку только это и оставалось. — Если это всё, то можешь идти. Не буду задерживать. Спасибо, что навестил. И следи за сестрой, пожалуйста. Ей хуже, чем мне. — Может, что-то ещё будет хорошо? — Не знаю. Я пока ничего не знаю. Теперь, побывав в вашей шкуре ещё меньше хочется оставаться здесь. Но уже поздно. Я уже ничего не чувствую. — Ничего? — Брут схватил его за руки. — Не может быть «ничего». — Я устал. И хочу спать. У него даже не было сил сжать ладони в ответ. Из последних сил Персей хотел это сделать, но браслет превращал его в «овощ». Брут не стал настаивать, ушёл, кивнув на прощание офицерам, что уже заспали за столами, которым никакого не было дела до шептания этих двоих. Он ещё помнил об этом касании, о грубой холодной коже. Раньше она такой не казалась, как минимум, когда Бродяга касался его носа. Спрашивать кого-то было бесполезно и рискованно. Но устройство на руке изгоя напоминало смертельный ошейник. Словно для смеха волка превратили в пса. И ждали, когда тот станет если не послушным, то не мешающим никому питомцем. Ему написали будущее чужой рукой. Брут понял, почему так хотелось спать и ему, и Персею. Начинало светать. Очередной рассвет, не суливший настоящего дня. Полисянин потерял счёт времени, даже не задумался, что пошёл в тюрьму ночью. Город спал, он ещё не был готов к пробуждению. Брут дошёл до сквера, что располагался возле дома друга и сел на скамейку. Она раньше казалась удобнее, но после того, что он видел жаловаться не смел. Возможно, раньше всё было уютнее, пока это накрывала иллюзия. Или пока рядом был кто-то. Учёный стал изучать столь знакомое место. От травы ещё исходил запах озона после ливня, хотя уже не очень. Вокруг было так зелено, вся природа напиталась той радостью, которую привнесла свобода. А вокруг цвели деревья и кусты. Одинаковые. До ужаса одинаковые. Не отличалась форма, высота, ширина. Их словно копировали, нарисовали. Только у одного ствола Брут заметил новую веточку. Там зарождалась жизнь, начинал выпускаться лист. Полисянин так долго смотрел на него, словно ждал, что это случится быстро. Но ни солнце, ни мольбы не могли заставить время течь быстрее, а жизнь появляться по щелчку пальцев. И это было прекрасно. Потому что браслет на природу не надеть. По дорожке шёл человек. Ещё один, который не спал в столь ранний час. Он не торопился, выглядел задумчивым. Что-то изменилось, но пока не было ясно что. Брут встал, пытался окликнуть его, но полисянин слишком погрузился в размышления. Пришлось обойти немного, чтобы догнать. — Икар! -… — Икар! — Теперь он обратил внимание на друга. — Не знал, что ты тоже не спишь. Мне надо идти, сегодня будет кое-что важное. — Икар. — Брут посерьёзнел. — Ты снял браслет? На запястье ещё был след, но это всё, что осталось от устройства. — Да. Ты не поймёшь меня, но это уже было слишком. — И куда ты собрался? — На шоу Деметры. Я обязан кое-что сказать. — Ты не боишься, что с тобой сделают, когда увидят без браслета? — Мне сейчас важнее крылья. Их запретили, а я не могу этого позволить. Как бы Тесей не был зол, это не повод лишать людей неба. Я виновен. И время ответить за то, что сделал. — Ты никак не забудешь про них. — Они не просто очередная идея, Брут. Ничего не оставалось, кроме как, поддержать друга. Это была не просто идея. Это был непродуманный план. Необходимо было научить людей полёту. Показать, как мыслить в рамках, но уходить далеко. И речь шла вовсе не о крыльях. Сколько вопросов хотелось задать Икару, когда его друг сказал последние слова после прощания. Если бы его не ждали в телестудии, то он бы остался, спросил про всё на свете. Этот ответ изменил так много в головах двух полисян, что стояли среди неживого сквера. Даже не требовалось объяснений, не смотря на то, что Брут сказал следующее в ответ на случайно брошенную фразу: — Икар. Я понимаю тебя.