Глава 3. Падает небо

Дурак. Проклятый дурак. Легче исправить ошибки непогоды, чем Икара. Выйти на шоу Деметры, показать себя настоящего, вернуть веру в крылья, позвать летать. И он ожидал одобрения, искренне верил, как наивное дитё. Тесей стал ещё строже после таких выходок, но делал вид, что всё в порядке. Официально разрешение на полёты было, но что творилось за стенами, что входило в это «но», ещё никто не знал. Брут лишь ждал, когда настанет день, в который он должен будет предстать перед правителем. Ошибки Икара, ошибки системы, провал революции — всё ляжет на его плечи. И он будет обязан исправлять, хотя никогда не нанимался в няньки, не нанимался в исполнители, в дипломаты. Тем более, в палачи. Тем более, такой системы. Но сколько бы Брут не ругался, он завидовал такой смелости. Люди вновь увидели свет. Им показалось, что мелкие разборки остались позади. Полис обрёл новых жителей, получилось вернуть возможность летать, браслеты больше не заставляли никого цепляться друг с другом. Старый мирный город. Даже Икар его таким видел. Но не Брут. Ему всё казалось тёмным, как будто настала бесконечная ночь. На какое-то время это стало даже хорошим временем: свет луны, фонарей и огня, тихие разговоры, веселье. Но это прошло. И никто не обещал вернуть упущенное. Брут видел не жителей — тени. Они бродили по городу в поисках своих душ, своего света, но натыкались на барьеры, возведённые новыми правилами. Даже до тошнотворного блеска отполированные улицы не прогоняли остатки запаха пороха, крови и пепла. Ничто не помогало. Хотелось лишь опустить веки и почувствовать ветер. Икар наслаждался маленькой победой, пока не встретился с последствиями. Все наслаждались. Никто уже не думал о том, чтобы снова пытаться, оставалось подстраиваться, внедрять частички свободы в оставшийся воздух, который скоро грозил кончится. И Брут знал, кто смог бы надоумить остальных, кто бы без отдыха боролся, кто бы освободил от клейма изгоев. Полисянин винил себя в том, что некогда свободные люди стали заложниками. Им было место не в Полисе. Но чтобы хоть что-то совершить, нужно было вернуть Персея в реальность. Вернуть Бродягу. Столь неряшливого, резкого, любящего говорить на эмоциях и чувствовать, столь ярого противника и внимательного слушателя, столь радикального в своих взглядах и мягкого при общении. То, что сейчас ходило по городу в сером свитере и бронзовом браслете, никак не носило имя Персея. И Бродяги. Это был настоящий браслетник, в худшем его проявлении. Брут не видел его с тех пор, как пробрался в тюрьму, а изгой уже ходил по городу, где-то жил. Нет, существовал. Если Бродяга заставил сомневаться Брута, тот был обязан ответить тем же. Учёному не было дела до работы, её и не было, пока город занимался другими проблемами. Так что оставалось время, чтобы найти столь яркого человека, погружённого в чужой образ в чужом месте. И получилось. Случайно. Полисянин заметил, как Персей шёл по одной из улиц на окраине. Там почти никого не было, пустой и скучный район для бронзы. Подойти Брут так и не решился. Не знал, что сказать, хотя, заходя вперёд, никакие отрепетированные речи не имели роли, когда вылетали из головы. Но попытка была засчитана. Или будет. Наконец, ночь обрела краски. Несмотря на приевшийся вид подкупольного неба, звёзд, неестественного запаха и глухой тишины, Брут видел нечто хорошее. Он нёс деревянную гитару, она сама была вместо света, вместо огня. Браслет показался обычным украшением, а не устройством для пыток, горящие светодиоды не раздражали. Время приказало изгою и полисянину поменяться ролями. И, пусть, оба были в браслетах, они отличались друг от друга. Учёный приручил свой, или уже устал подчинятся, пусть, какие-то мелочи ещё не могли сделать его полноценным человеком. Ни злости, ни грусти, ни досады. Брут так хотел это испытать, несмотря на то, что ничего приятного не было в этих чувствах. Пришлось час бродить между домами. Показалось, что Брут опоздал, что Бродяга спит дома, пошёл другой дорогой. Мало ли, что он мог делать утром здесь. Но удача предстала луной в тёмное время, освещала, давала путь. Теперь оставалось следовать ему, не сбиться, не подвести. Персей шёл сгорбившись, спрятав руки в карманы, смотрел себе под ноги. Брут подбежал к нему, какое-то время шагал позади, пока не понял, что это бесполезно. Он нагнал бывшего изгоя за углом. — Привет, — спокойно сказал Бродяга. — Ты меня помнишь? — Я не лишён памяти. Вроде. У тебя что-то срочное? — Да. Очень. Но, сперва скажи, как ты? — Ты вроде спрашивал при нашей последней встрече. Для анализов хочешь, учёный? — Для себя. — Ничего. Слово заиграло новыми красками. Раньше так говорили, когда всё было хорошо. Но, может, оно всегда означало «ничего». Ни чувств, ни эмоций, ни сил, чтобы что-то сказать иное. Ничего нового, ничего запоминающегося, ничего живого. «Я был ничего». — Что ты помнишь? — Был изгоем, стал браслетником. Сунулся сюда, так и получилось. Отца лишился, сестру давно не видел. Она была на похоронах, а меня не пустили. Даже не грустно. — Бродяга… — Не называй меня так. Я полисянин. Не изгой. Завтра у меня работа, нашёл неплохую, протяну здесь. Хоть квартиру дали. Откуда инструмент? — Точно! Гитара. Это твоя. То есть, Барда. Подумал, что ты должен её забрать, так будет правильно. — Спасибо, конечно, но мне она не зачем. Я не помню как играть. — И всё равно возьми. В память о Барде. Буркнув «спасибо», Персей принял подарок. — А что ты помнишь обо… мне? — О тебе? — Да. — Ты учёный, золото. Что бы ты не задумал, всё нормально. У меня всё вполне ничего. — А так не должно быть. — Я не знаю уже, как должно быть. — Прошу. — Брут поправил сумку и положил одну руку на плечо Бродяги. — Ты не был таким никогда. Если забыл, буду напоминать, буду показывать. Ты был источником энергии, примером для остальных. — Хотел, чтоб я попал в тюрьму. Получилось. — Не хотел. Так было бы правильно. Но я этого никогда не хотел. — Я не помню, что сделал, что хотел. Но уже не хочу гадать, довольно с меня. — Позволишь? Брут протянул ладонь, ждал, пока Персей догадается. И он вложил таки свою. Нужен был всего один палец, который полисянин поднёс к своему носу. — Неужели не помнишь? — Нет. Я что-то сделал с твоим носом? — Прошу, Персей. Позволь снять браслет. — Нет. Это запрещено. — С каких пор тебя волнует это? Ты же бунтарь, ты волк, изгой. Кто угодно, но не послушный гражданин Полиса. Ты не то, что из тебя лепит браслет. Ты человек, который выбрал быть не самым хорошим, но выбрал. А таким ты быть не выбирал. Но заставлять тебя быть свободным я не буду. — Заставлять? — Да. В этом мы разные. Не хватает мне твоей наглости. Браслет блокировал всё, что было связанно с бунтарским прошлым Бродяги. Он не стремился стереть его память. Но Персей настолько связал себя с идеей анархии и хаоса, что исключив их, его лишили всего. И Брута в том числе. Последние остатки чувств пытались вырваться наружу, но ни были слабым цветком, что стучал в бетон, которым покрыли молодую землю. Приходилось бить кувалдой. Ею легко пробить асфальт, но ещё легче — убить стебелёк. Брут достал из сумки кусачки по металлу. С их помощью легко избавиться от браслета, пусть и немного травмоопасно. — Возьми. Может, однажды ты решишься. — Разве есть смысл? Я могу таким жить, вполне ничего, все же живут. — Не знаю что хуже: видеть тебя таким или жить такой жизнью, считая, что она заслуженная. — Я помню, что ты хороший человек, но браслеты светятся, значит, нам пора прекратить и… — Мой светился и пищал при каждой нашей встрече. — Забыв о хладнокровии, Брут двумя руками притянул Бродягу к себе, уткнулся лбом в его, слушал сердце. — Но это правильно. Так и должен реагировать браслет на всё неправильное. Но я уже устал считать эти нормы. Их придумали, их отменят. — А говорил, смелости не хватает. Ты тёплый. — А ты — нет. Хотя, обычно наоборот. Взгляни на татуировки, вспомни как их делал. А то дерево, о котором мне говорил. А все эти мелочи. — Ты всегда столько болтал? — У меня был хороший учитель. — Жаль, я не помню того, о чём ты говорил, не помню твоих касаний. Наверное, тогда было хорошо. Он первый прикоснулся. И даже не помнил этого. Теперь что-то взорвать захотелось Бруту. И он не знал, как сделать это иначе, чем подорвать все остатки морали, чем испепелить правила. Полисянин отодвинулся на мгновение от Бродяги, взглянул в знакомые глаза, ещё не потерявшие интереса к жизни, пусть он и прятался глубоко. В них чистое небо разгоняло тёмное, оно стало ярче от тех чувств, что отражались от самого Брута. Секунда, третья, шестая. Они могли так простоять долго. За ними никто не гнался, на улице было пусто. Но Брут сделал шаг. Во всех смыслах. Впервые он сделал что-то, что могло вогнать в краску. Просто прикоснулся, но губами. Понял, как ещё можно вернуть к чувствам, понял, как выплеснуть свои. Он целовал так осторожно, с последними каплями надежды, вкладывая каждое неозвученное признание, каждый подкол, каждый неловкий ответ. Впервые Брут смог разобрать запах костра исходивший от волос Персея, аромат вечернего тумана и чая, которые преследовали не смотря на то, что тот уже давно не был в лагере. Разобрать это можно было только вблизи, кожа к коже. Уже не было ничего правильнее этого поцелуя. Так решил и Бродяга, несмело поддавшись вперёд. Его руки были заняты гитарой и кусачками, а так хотелось бросить всё. Не игра, а реальность. Ладони Брута сместились на щёки, словно он хотел дольше удержать возле себя Персея. Но пришлось всё прервать. Изгой первый сделал шаг назад, запомнив как всё стало идеально ровным. Одинаковое дыхание, одновременное моргание браслетов. Брут вспомнил настоящее. Он потерялся на эти несколько мучительно прекрасных секунд, что и забыл в какой передряге находился. Полисянин не жалел о том, что сделал, но боялся, что пожалеет Персей. — Такое тоже было? — прервал тишину Бродяга. — Как вспомнишь, сам ответишь. — Не мучай себя этим, живи как жил до. — Уже вряд ли. Ты не любишь обещания давать, но всё же, пообещай, что попробуешь что-то вспомнить, почувствовать. Будет больно, возможно. Но ты этого не боялся. — Не могу. Спасибо за гитару. И… разговор. — Я приду послезавтра. Вечером. — Чтобы опять поцеловать? — Чтобы, — у Брута вырвался нервный смешок, но смог продолжить, незаметно кивая, — просто увидеть. И снова поговорить. Я запомнил твои уроки. Уходя, хотелось вскрикнуть «вау». Не то что бы поцелуй был пределом мечтаний. Но в такое время он показался даже хорошим. Главное, с тем человеком. Шокированный собственной смелостью, Брут едва не прошёл лабораторию, куда хотел заглянуть после встречи. Энергия буквально захлестнула полисянина настолько, что было трудно остановиться, а не продолжить ходить по городу, пока не начнут болеть ноги. Внутри, как и ожидалось, было пусто. Ни включённых компьютеров, ни странных запахов, ни остывшего кофе. Ещё одно мёртвое место. Особенно было больно открывать дверь лабораторной комнаты, где всегда сидели Брут и Икар. Порой от пышной шевелюры платинового гения отлетали волоски, их вечно находил его друг на своём столе, хотя первый к нему и не приближался. На его рабочем месте лежал планшет, какие-то записи, сделанные в попыхах. Но ничего, что бы намекало, что учёный хотя бы заглядывал сюда. Только крылья аккуратно лежали посреди комнаты. Его творение, гордость. К которой Брут так и не прикоснулся. Он так и не попробовал взлететь, хотя приложил руку к их созданию. Брут хотел как-то отвлечься, вспомнить старые мелкие проблемы, придумать решение, запатентовать какую-то мелочь, привлечь друзей, чтобы всё было как раньше. Он надеялся, что наука поможет обо всём забыть. Так, ведь, всегда было. От любых трудностей можно было сбежать в лабораторию, где были учёные, а не люди с проблемами. А радость от успешного внедрения новых гаджетов или любых других технологий перекрывала прочие неурядицы в жизни. Так и сейчас хотелось. Просто создать что-то, переключиться. Сев на стул, полисянин прокатился до окна, а оттуда — мигом к столу. Брут читал прошлые исследования, изучал результаты опросов и анализов, но не мог сосредоточиться, цифры больше не складывали ему картину, буквы перестали соединяться в слова, графики казались простыми линиями. Браслет вновь начал «ругать» учёного за эмоциональность. Вскочив, Брут опёрся ладонями о стол, стал прогонять в воспоминаниях все плохие моменты минувших дней, чтобы оковы на его руке сами сошли с ума. Хотелось сжать кулаки, выругаться, в конце концов. Но браслет работал без сбоев, а потому начал утихомиривать полисянина. Довольно быстро он вновь стал спокойным, больше ничего не пищало и не светилось, можно было вернуться за работу. Брут настолько погрузился в себя, в мысли и чувства, что не смог сесть на стул и, едва коснувшись сиденья, упал на пол. Учёный не забыл всё, что ощущал, несмотря на попытки браслета. Он был спокоен, но подсознательно — далеко нет. Отодвинув упавший стул, Брут на коленях дополз до инструментов и схватил обычные кусачки, стал царапать браслет, ранить кожу, но тот никак не хотел сниматься, словно приклеенный. Полисянин дёргал с разных сторон, пытался сломать, бил, но всё было без толку. Почему в их лаборатории были всего одни кусачки по металлу? По вискам стекал пот, он попадал в глаза, картинка становилась размытой, но надежда никак не угасала. Отдышавшись, протерев лицо рукавом, Брут смог найти слабое место браслета. Даже не понадобилось его разламывать, нужно было просто подцепить с нужного места и потянуть. Скоро на запястье проявятся синяки, будут видны все царапины. Но больше там не будет браслета. Он лежал на полу. И Брут ему больше не принадлежал. Была надежда, что это даст силы, но учёный только сильнее почувствовал усталость. Он лёг на полу, не мог улыбаться, не мог плакать, не мог сердиться. Казалось, что без браслета выйдет всё, но мир остался прежним, Брут тоже. Просто рука стала чуть легче. Но он ещё не знал, что весь груз будет уходить постепенно. Чтобы убедиться в реальности происходящего, полисянин вспомнил сегодняшний вечер, жуткий вид Бродяги, их разговор, поцелуй. И не услышал ничего. Ему можно было думать. На лице едва поднимались уголки губ. Но до Брута дошло другое. Очень долго доходило. «Я его поцеловал? Его. Парня». Кажется, учёному стоило подтянуть социальные навыки. И логику. Флирту удивлялся, но касаться любил, заигрывал, потом сам поцеловал, а потом стал думать. Неправильный немного порядок. Вновь приняв сидячее положение, Брут взял браслет. Такой маленький, а имел такую большую власть. И имел над кем-то — всеми — до сих пор. Вырвалась усмешка. Вот она — свобода, хотя бы её часть. Это возможность взять себя под контроль, это возможность отпустить ситуацию, это выбор. Это случайные эмоции и чувства, движения без опаски, мысли. И не нужно было опасаться, что снова будет жуткий звук, странное мигание. Жаль, что после освобождения так и не пришло мгновенное осознание себя. До человека придётся ещё расти и расти. Брут повернул голову, боковым зрением заметив что-то странное в углу. Взрывчатка. И её не было прежде в комнате. На следующий день предстояла встреча с Тесеем. Его голос был суров, как никогда прежде, взгляд режущий, тело напряжено. Брут ночью смастерил бутафорский браслет, он на первый взгляд едва отличался от настоящего, но мелкие изъяны могли быстро выдать правду. А старый лежал на комоде в квартире учёного. Ещё работающий, только смысла от этого не было. Перед правителем Брут сильно нервничал, даже не знал из-за чего: из-за того, что его позвали говорить об ошибках Икара, или из-за липового устройства на руке. Тесей не был прям в высказываниях, но никаких слов не стеснялся. Учёный никак не мог понять намёков, понимал, что речь шла о крыльях и его друге, но больше ничего. Несколько раз промелькнуло «предательство», отчего у Брута тряслись ноги. Но зато, получилось выяснить откуда взрывчатка. И даже — для кого. Ему буквально дали в руки разрешение на убийство. Приказ. Избавится от собственного друга. Взорвать в небе. Звёзды тоже взрываются, когда умирают. Но когда приходит их время. А время Икара ещё не пришло. Ослушаться Брут не мог, но и поступить так тоже. В лаборатории стало страшно находится, там бродила по пятам совесть и смерть. они ждали, какой выбор сделает полисянин. В крылья можно было незаметно положить маленькую бомбу, что могла взорваться на высоте более двух метров. Но сама мысль о таком ранила Брута. Сердце в груди громко билось, трепетало. Его хотелось вырвать, но оно ещё было нужно. Брут стоял перед столом с крыльями, положив рядом взрывчатку. Он знал, что мог сделать что-то с этим, что позволит жить дальше. Правда, ещё не было конкретики. Не хватало в такие моменты ещё кого-то. Того, кто бы смог дать совет. Хотя, один советчик бы легко вывернул из этой передряги, жаль, сам пока был заперт. Он бы своровал динамит, порох, что-нибудь бы подорвал и спокойно себе жил дальше. «Персей попал в тюрьму. Но я доставил Полису больше неприятностей. Когда подсказал, как взорвать генератор, когда дал изгою в руки оружие, когда встал на его сторону, снял браслет, когда пытался убедить его сделать тоже самое. Но я на свободе. И буду там, даже если убью друга». И тогда он понял, насколько был похож с Бродягой. В нём взыграло желание заставить быть свободными дорогих людей. Спасти Икара, силой выгнать их с Музой из города, пока не стало поздно, силой снять браслеты с изгоев. Стало тошно от таких выводов. Это всё ещё был не тот человек, каким являлся Брут, просто одна из бесконечных его граней. Он боялся остаться один и был готов сделать всё ради этого. Иначе одиночество бы стало его спутником по жизни, держало бы за руку, направляло и никогда давало тепла и ласки. Днём на площади столпилось множество людей. Все стремились полетать вновь, ведь, официально это было разрешено. Икар ждал, когда Брут принесёт его крылья, так и не поняв ни одного намёка. Он бы не поверил, что Тесей был способен дать такой указ, верил больше, чем друг. Множество изгоев стояли среди полисян, прятали руки, глаза, но всё же иногда обращались к небу. Оно звало их. Как и вся природа, к которой они так привыкли. Позабыв оба браслета, Брут шёл с крыльями, ища друга, попутно пытаясь не забыть план. Нужно было лишь убедить его избавиться от собственного творения. От одного экземпляра. И найти новый, чтобы потом исчезнуть. Музы нигде не было, Икар искал её, всё ворочался их стороны в сторону. Увидев друга, что шёл ему навстречу с очень взволнованным и серьёзным одновременно лицом, застыл. Брут был готов сделать тоже самое, когда средь людей мелькнул знакомый силуэт. Он двигался намного быстрее, чем в последнюю встречу, но выглядел также. Или чуть здоровее. Полисянин словно специально замедлил шаг, в надежде, что вновь заметит это лицо, или оно — его. Но вышло лучше. Бродяга выскочил, был в том же свитере, быстрым шагом направился в сторону Брута, но не замечая того. Или же… — Спасибо за кусачки, — едва остановившись, шепнул Персей и чмокнул Брута украдкой в висок. Полисянин ничего не успел понять, но стоило взглянуть чуть ниже, как ситуация прояснилась. Бродяга почесал руку, специально приподнимая край рукава, где не было ничего. Браслета. Уже готовясь бежать, изгой обернулся, показал чёрную футболку, что таилась под свитером, и, не дожидаясь реакции Брута, исчез средь народа. Полисянин даже забыл на миг, зачем направлялся куда-то. Он видел свободного Персея. И понял его замысел без лишних вопросов. — Он что-то тебе сказал? — первое, что смог выдавить из себя Икар вместо приветствия. — Ты о ком? — Бродяга. Он что-то тебе на ухо шепнул. — Тебе показалось, мы просто столкнулись случайно, он извинился и убежал. — Допустим. — Икар, крылья… — Да! Спасибо, что принёс. — Не лети. — Что? — Не надо. Не с ними. — Брут, ты чего? Они ждут. Все они. Я должен показать пример. — И ты полетишь. Но не с этими крыльями. — Они сломаны? — Почти. — Тогда зачем ты их принёс? Мог сказать по телефону. — Икар, выслушай. Их нужно уничтожить. Они сами себя уничтожат. — Ты о чём? И где твой браслет? — Снял. Икар, если ты полетишь с ними, то это будет твой последний полёт. Тесей не допустит, чтобы всё повторилось. Ты снял браслет, нагло вышел к народу, разрешил небо, не спрашивая его. Он не допустит тебя в Полис снова. Так что уничтожь эти крылья, а потом бегите с Музой. — Почему ты снял браслет? — Ты меня вообще слушал? — Да, да. Ничего не понял, но да. — Просто я устал, Икар. Подчиняться и слушаться, закрываться и бездействовать. Я не хочу быть счастливым, зная, что это лишь иллюзия. — И что я по-твоему должен делать? — Икар взглянул на друга иначе. — Крылья взорвутся, когда ты подлетишь к куполу или через два часа и семь минут. Не я делал такой расчёт, я лишь делал то, что сможет облегчить ношу. Тесей снимет защиту через два часа, но если ты взлетишь один сейчас, сможешь подкинуть их и улететь. А через эту дыру сбегут остальные. — А стекло упадёт на жителей? Ударная волна снесёт меня. Какой учёный так план продумывает? — Тот, который в панике. — Их можно просто оставить и не взрывать. — Или улететь туда, где никого сейчас нет. Люди не станут следить за тобой, просто чуть улети в бок. У меня есть детонатор. — Ты сделал ручной детонатор? — Напомню, у меня была паника. Мы поймаем тебя, если ударная волна будет слишком сильной. Я могу зажать кнопку, пока не разожму, крылья не взорвутся. Они не смогут быть в воздухе долго, придётся подбирать момент. И мне бежать за тобой. — Предлагаешь запустить их без человека? — Да. Чтобы они полетали сами. Пары секунд должно хватить, больше у нас нет времени. — Почему этим должен заниматься я? — А почему я должен выполнять приказ Тесея избавиться от тебя? — Туше. Никто не ожидал, что Икар взлетит так рано. Но он решил не медлить. Площадь наполнилась криками, хлопками, свистом. Он был героем. Брут отправил ему сообщение, когда встал на нужной точке, ладонь с детонатором тряслась, поскольку уверенно сказать о плане легче, чем уверенно его выполнить. Любая оплошность могла стоить Икару жизни. Оставлять крылья со взрывчаткой на земле не было смысла, это бы уничтожило больше народа. Силуэт друга гордо стремился ввысь, к солнцу. И чем ближе, тем было страшнее. Икар замедлился, включая крылья, пытался разглядеть Брута внизу, но уже слишком высоко забрался. И настал момент броска. Пока один полисянин старался спасти свою жизнь, другой был готов подставить себя под удары стекла. Брут зажал кнопку, ждал, казалось несколько минут, но столько длились секунды. Икар был не очень далеко, но крылья вот-вот готовились упасть. И пришлось отпустить детонатор. Прогремел жуткий взрыв, как в ту ночь, когда сломали генератор. Брут закрыл голову руками, не сбегая от участи, а считая, что жизнь даст ему шанс, если тот того заслуживает. Удары были, но что-то спасло. Осколки падали, могли задеть, но не смертельно. А, может, исход был бы летален. Только когда самое страшное, казалось, позади, Брут открыл глаза. Он увидел на земле не свою тень, точнее, не только её. Рядом стоял кто-то, державший над головами и спинами крылья. Тень хорошо отражала картину настоящего. Повернув голову, полисянин увидел Персея. Сперва казалось, что это лишь мираж, что его запах просто причудился, но он был здесь. Он спас его. Бродяга едва ли моргал, словно нисколько не боялся летящих вниз осколков. — Что ты здесь делаешь? — спросил Брут, когда они смогли выпрямиться и побежать за Икаром. — Увидел, что ты куда-то удрал, решил, что не просто так. Вы с другом только в приключения можете податься, никак не во что-то умное. — Эй. Да, может быть… Чёрт, давай потом, надо Икара поймать. Буркнув что-то в ответ, Персей не стал спорить. Икар был в сознании, но взрывная волна всё же унесла его вбок, ближе к площади, где становилось слишком шумно, только, не понятно от чего. Бродяга и Брут даже не понадобились, да и добежать бы не успели. Они остановились, когда взволнованный Икар уже приземлился на ноги. Но встречать его никто стремился, толпа была занята чем-то иным. — Так, значит, ты мне жизнь спас, получается? — Видимо. Ты же захотел спасти мою. — Подмигнув, изгой вновь показал свободное запясьте. — Что у тебя сейчас за план? — Освободится. И освободить тех из полисян, кто хочет. А потом сбежать. — А как же та самая революция, справедливость? — Если с нами не готовы говорить, то пусть просто позволят жить. А теперь даже есть путь. Кстати о нём. Что за взрыв? Я аккуратнее был. — Долгая история. Нужно было избавится от крыльев, чтобы они не избавились от нас. А теперь ты. Как смог порвать наручники? — Кусачками. — Смешно? — Немного. Это всё не твой волшебный поцелуй, и кстати, я первым хотел это сделать, а, наверное, гитара. Не только она, конечно. У меня не было сил думать, ошейник этот высасывал мозг и душу. А потом я попробовал сопротивляться. И это спасло. Возникла мысль, что если ты смог пойти на риск, несмотря на браслет, то и мне удастся. И да, ещё я просто не хотел называть себя браслетником. — Слишком пафосно и смело для того, кто едва мог вспомнить себя. — Ты же не думал, что на твоё «долгая история», я отвечу нормально. Услышишь потом. Раздался грохот, не от очередного взрыва. Но несколько тел явно упали на асфальт вместе с чем-то тяжёлым. — Только не ещё одна бойня… — Как знать. — Стой. Прежде чем пойдём туда, ответь. Как тебя зовут? — Ты не помнишь моё имя? — Помню. Просто хочу убедится, что ты его знаешь. — Персей. Бродяга, Брут. Изгой ловко убежал от продолжения, ринувшись к народу, однако даже несмотря на скопление людей, полисянин догнал его и поймал. Брут схватил его за руку, развернул, заставил подойти ближе, чтобы шёпот не доносился больше ни до кого. — Ты, наконец, выучил моё имя. — Давно уже. Просто, — он погладил запястье, что ещё было в синяках, — наконец, нашёл кому его сказать. Имя — это очень личное, ценное. Его нельзя называть понапрасну. — Я уж думал, всё дело в поцелуе. — Не преувеличивай. — Кстати. Мне больше нравишься ты в обычном обличии. — И почему же? — Чёрное с белым смотрится дивно. Бродяга уткнулся в лоб Брута, но задерживаться не стал. Не любил нежности. Перед тем, как убежать к изгоям, Персей легонько коснулся носом носа полисянина, зная, что не прощается. Брут стоял непоколебимо, хотя хотелось улыбнутся. Но быстро перехотел, когда за спиной заметил сильно удивлённого друга. Икар отряхивал крылья, сам ещё отходил от опасного полёта, от конфликта на площади. Но увиденное заставило его забыть об этом. Хотя, должно было быть наоборот. — Вы только что заигрывали друг с другом? — С чего ты взял? — Ты говорил, что вы не знакомы. — Возможно. — Брут. Я даже не знаю, что хочу спросить в первую очередь: «гей ли ты?» или «когда ты успел начать флиртовать с лидером изгоев?». — Я ни с кем не флиртую. — Что ж, уже минус вопрос. Брут понял, что стоило выбирать другие формулировки. Но оправдываться или обманывать друга не хотелось. К тому же, был ли смысл? Если Икар всё видел, уж подавно всё понял. А вокруг было и без того много вещей, которым нужна была ясность. И чувства Брута не входили даже в первую пятёрку срочных задач. История повторялась. Та же площадь, просто другие образы. Не каждый полисянин или изгой соглашался снять браслет, но их никто не спрашивал. Жители полиса вновь разделились. И всё шло вполне успешно, пока не сняли браслет тому, кто это не желал. И стало ясно, что сдерживать в первую очередь стоило агрессию. Было не так жестоко, как в прошлый раз. Старались не пускать в бой кулаки, ограничится разговорами, но те, кто считался золотом в Полисе оказались большими зверьми, нежели Волки. Пахло смрадом, грязью. Не сильно, нужно было ещё почувствовать это среди десятка надушенных тел. Но когда опасность становилась ближе, ничего хорошего уже нельзя было поймать. В светлой одежде прятались самые тёмные души. Но взгляды устремились в небо, когда один из изгоев просто сбежал. Забрал чьи-то крылья и улетел. Икар успевал лишь моргать, переваривая всё происходящее. С ним уже стояла Муза. И не успел кто-то что-то сказать, как вверх вознёсся полисянин, с криками «свобода». Он неумело летел в ту сторону, где Икар проделал дыру в куполе, размахивая рукой. Очередной без браслета. Даже не нужно было лишних разглагольствований, чтобы понять, что Икару и Музе тоже было необходимо убегать. Остался Брут один. Он впервые попал в такую передрягу. Полисяне внимательнее всматривались в человека, что представал перед ними, и без браслета учёный становился обычным предателем. Его толкали, пытались насильно нацепить хоть какой-то браслет, однако Брут сопротивлялся как мог. И люди в небе перестали волновать толпу. Полисянин даже не успевал толком ничего сказать, смотрели на цвет, на клеймо, которого у него уже не было. Все вспоминали прошлого Брута, а настоящего принимать не хотели. Тогда и пришло понимание, что ему больше не было места в Полисе. Даже когда наступит будущее, все запомнят его тем, кто снял браслет, не выслушав, не узнав мотивов. И тогда Брут превратится в ничто, и дела его будут ничего. Тогда его запах исчезнет из лаборатории, сбежит от него самого. Все сейчас были смелыми, несгибаемыми. Пострадать ради дела — конечно. Только все спотыкались об обычные слова, которыми можно было разговаривать. И об этом забывали. Никого не волновали аргументы, не волновали мотивы. Столкнулись два стада, среди которых затерялось несколько разумных голов, а кроме цели столкнуть врага в пропасть — ничего больше не было. Домом больше здесь не пахло. Ни травой, ни пластиком, ни металлом, ни свежей краской. Ничем. Полис превратился в обычное место, где Брут, наверное, был счастлив. Пока не открыл новое. И оно уже не помещалось в старый дом, а расширить его было нельзя. И победить здесь было нельзя, только проиграть. Чтобы обрести выигрыш в другом месте. Брут посмотрел вверх. Небо. Вспомнил лес у границы, лагерь изгоев. Ни стен, ни барьеров. Так страшно, до боли в груди. И ужасающе прекрасно. Мир был огромен, он сжимал до ничтожного Полис. Мир — лабиринт, в котором легко потеряться. Брут почти терялся в лесу, но заблудился он не в реальности, а внутри себя. Делал правильные и неправильные выборы. Как и все здесь. Но не опустил руки, хотя, казалось, исход предопределён. Даже когда самый смелый перестал бороться, полисянин имел мужество взять на себя ответственность. Ведь, если бы он так и не оставил в покое Персея, то никогда бы вновь не увидел Бродягу. Когда с площади улетело уже больше десяти человек, Брут попытался уйти из эпицентра конфликта. Больше не было Барда с его мудрыми советами, больше не кому было остановить толпу, кроме Тесея. Но он мог только из кабинета властвовать. Не с улицы. Учёный сбежал к одной из скамеек, под которой что-то лежало, где пытался отдышаться. К нему подошли со спины, положили ладонь, ободряюще похлопывая. — Сбегают все, значит? — Кто хочет — улетит, остальные — останутся. И я тоже, мои крылья уже наготове. — Неужели так всё и застынет? Неужели так скоро закончится? — Я не прошу тебя лететь со мной. Но был бы рад, если бы ты решился лететь ко мне. — Так ты ждёшь меня за куполом или нет? — Смело. Я побывал в вашей шкуре, обещание сдержал. И чтобы не было жертв улечу. Тесей, пусть, сам себе урок вынесет. И да, я не скрываю, что обрадуюсь, если ты окажешься на моей стороне. — Тогда я полечу. — Я не заставляю. Ты готов к жизни у костра и в тени леса? — С тобой — научусь так жить. — Откуда эта самоотверженность? — Потому что я однажды выбрал тебя. А значит, и дальше без колебаний буду выбирать тебя. Брут понравился ему ещё когда был «браслетником», а потом предстал в человеческом облике. Тогда проявились новые черты характера, эмоции, слова, совсем мельком. И Персей хотел знать, на что ещё способен Брут. И наоборот. Хотя, казалось, Бродяга никогда и не скрывался. Но он был перед всеми обычным анархистом, человеком без сердца, с ядом ярости вместо крови, с оскалом вместо улыбки. Как бы ни было сложно, какие бы споры вечно не сопровождали этих двоих, они были готовы понимать друг друга. Без лживых обещаний. Просто пора было учится доверять. И, кажется, научились. Когда Бродяга улетел, Брут ещё оставался в Полисе. Он долго искал крылья. Большинство уже успело сбежать. В голове застыла последняя фраза, которую сказал изгой перед прощанием: «это твой первый полёт. Осторожнее, увлекаться опасно». Полисянин тогда хотел, чтобы он его хоть в щёку поцеловал, а вместо этого — удар пальцем по носу. Опять. Схватив оставленные без присмотра крылья без ограничителя, Брут отбежал подальше, встал за деревьями, чтобы спокойно разобраться с механизмом, который он сам и создал. К сожалению, учёный не обладал навыками скрытности и воровства, что выяснилось, когда за ним пришёл представитель серебра. — Ты что творишь? — Буду летать. — Это мои крылья, я полетать хотел, вообще-то. — А я хочу их использовать для чего-то важного, а не для аттракциона. — Изгой, я силой их заберу. — Тут ты ошибся. Я не изгой, хотя, похоже становлюсь им. Включив механизм, Брут резко поднялся в небо. Полисянин с серебряным статусом от неожиданности упал на землю. До него уже не было никакого дела. Брут впервые оказался на высоте. Пока что небольшой, достаточной для того, чтобы не касаться ботинками голов жителей. Вниз смотреть было страшно, голова кружилась, всё время не покидала тревога. Но вместе с тем вылезало желание поскорее облететь весь Полис, взглянуть на него напоследок под другим углом. Жаль, что нельзя было увлекаться. Оставалось лишь покинуть город. Брут полетел в сторону разломанной части купола. Он набрал высоту, чтобы за пределами можно было сразу оказаться на недосягаемой вершине, чтобы увидеть всех людей такими маленькими, какими они и были. Скорость росла. В небе было несколько холоднее, трудно было смотреть вперёд из-за облаков. Мир стал загадкой. Он любил удивлять, особенно природой. Каждый, кто хотел, мог открыть любую тайну, стоило лишь выбраться из тумана. Жаль, что иногда мелочи всё рушили. Брут, задумавшись, поздно заметил, что слишком сильно набрал высоту. Он пытался попасть в дыру, но всё же не смог. Был близко, буквально в паре сантиметров. А стал дураком, что врезался в край осколка свободы. Было столько пространства, но выбрал не тот путь. Сильный удар. Такой, что был способен поранить крылья, не то что человека, который своим телом решил пробить тонкое стекло. И пока не затухли все чувства, Брут успел ощутить всё, как будто оно было рядом. Шелест листьев, звук разбившегося стекла, запах мокрого дерева и свежего воздуха. Жаль, что сил улыбнутся уже не было. Учёный стал падать, когда порезал часть крыла. Быстро и стремительно. Потому что притяжение работало одинаково для каждого. Но помнить уже это не мог, потерял сознание, не добравшись до пика. Но подсознание ещё жило. Нельзя было сказать, во время падения он думал или уже после, но что-то точно в голове работало. Потому что учёный знал, что если он мыслил, значит, существовал. И мелькнула лишь благодарность. За то, что мир подарил ему друзей, успел показать прекрасные пейзажи, в том числе и в Полисе. За то место, что дало ему начало. За то, что подтолкнул к зеркалу, в котором получилось увидеть себя. За то, что перестал боятся перемен и видеть красоту. За то, что увидел свет и познал тьму. И Брут считал, что ради такого осознания и стоило бороться, ради таких открытий он и становился учёным. Странно, но боли почти не ощущалось. Было очень не удобно. Брут очнулся, не мог открыть глаз, не мог пошевелится. Он лишь чувствовал под собой землю, нагретую его собственным телом, несколько палок. Даже не знал, как он лежал, но точно не в самом нормальном положении. Трудно было сказать, сломано ли что-то или же, наоборот, осталось ли что-то целым. Мышцы окаменели, хотя сам полисянин был более чем расслаблен. Он ощутил рядом странный запах трав, горячего чая, хотя погода была не из тёплых. Вложив все остатки сил, Брут приподнял веки. Картинка была слишком расплывчатой. Одни лишь цвета, и те едва различимы. Он бы не понял дерево перед ним или фонарный столб. Спустя минуту получилось разобрать что-то. Это, конечно, было понятно изначально — лес. Но ещё рядом сидел человек с гитарой в руках. Он не играл, просто держал её. Чёрный размазанный силуэт, который заметил шевеление. Брут закрыл глаза вновь. Открыл только тогда, когда смог чуть повернуть голову, чтобы смотреть не в бок, а прямо. Силуэт стоял над ним, за спиной была та самая гитара. Чёрная куртка, цепи, татуировки. Они, наконец, стали узнаваемы. Персей протянул Бруту руку, зовя отправится с ним.