Глава восьмая, где меня растоптала ромашка

Весь мир — сцена, но

спектакль выходит скверный,

ибо роли распределены из рук вон плохо.

Оскар Уайльд

Несмотря на нормально прошедший день, меня всё равно колбасило. Мы сходили в «Эрарту». Валере больше всего понравились картины Николая Копейкина со слонами в одном из последних залов. Мне кажется, он увидел в них себя: несуразно огромный слон, почти карикатурный, среди мелких и напуганных людей. Только масштаб слона был не реальными размерами, а Валеркиной недоамнезией. Разговор на кухне в первый вечер убедил меня в том, что он пытается вспомнить, цепляется за надежду, в очередной раз глядя на меня, узнать, что произошло. Мне снова не хватало конкретики. Допустим, он по волшебству что-то вспомнит. Ну, просто представим. Он меня из-за этого оттолкнёт? Или станет вести себя, как раньше? А я-то себя веду как раньше или уже нет? Я — какой? Ещё я думал, как он так легко отдал кота: либо было слишком тяжело за ним в одиночку ухаживать, либо... Валере на него было, в целом, всё равно из-за когнитивного провала. Это ведь наводит на мысли и о себе: у Валеры же нет никакой привязанности ко мне, зачем он приехал, пытается вспомнить? Вот не думал, что между мной и котом однажды он выберет не выгонять из жизни меня. Если он вообще что-то выбирает в нынешнем состоянии. Пробыв с Валерой бок о бок несколько лет, я в конце концов никакую стабильность не обрёл. Мои вспыльчивость с обидчивостью и его упёртость с закрытостью категорически не сходились. Мы тянули... Хорошо, я тянул в том числе с расставанием. Было страшно остаться одному. Было страшно не встретить кого-то, кто захочет, как Валера, нормальной жизни в ненормальных условиях скрытности. Валеру я всё равно любил. Мне нравились его идиотские шутки, его прикосновения — ласковые прикосновения, а не кулачные. Здесь моя теория о сухой привязке ввиду жизненных обстоятельств комично давала трещину. Первые дни давались сложно. Мы по сути знакомились. Валера фрагментарно рассказывал о своей работе, о том, что стал ходить в бассейн по выходным иногда, чтобы было проще разрабатывать суставы и мышцы. Вечером третьего дня решили пойти в клуб. Ну, вернее в то подобие, куда изредка ходил я для краткосрочных знакомств. Почему-то мысль, что кто-то из одноразовых ёбырей может меня там узнать и предъявить за Валеру, мне в голову не пришла. А зря. Доезжаем до одной из Василеостровских улиц. Кстати, там и до Эрарты идти минут двадцать. Ходим по тому же пяточку, а не по помпезному центру. Но, честно говоря, в центр меня не особенно тянуло: там много людей, и Валера, и я видели эти вычурные шпили и не раз. Сходим в другой день. Добрались, кстати, на маршрутке. Метро тут уже нет. — Ты с кем-нибудь знакомился? — спрашивает Валера, пока мы спускаемся в полуподвал. — Знакомился, — с неохотой отвечаю я в надежде, что он отстанет. Мы же это обсуждать не будем? — И как? Кто-то понравился? — с прозорливой улыбкой продолжает. Нет, не отстанет. Видимо, ревность тоже никуда не улетучилась. Все скандалы начались из-за неё. — В каком смысле? — кошу под дурачка, проходим в бар. Ему можно пить? Он не на таблетках же никаких? Его вопрос пресекает чел-официант в майке-алкоголичке и с пошлым искусственным пионом, приколотым к лямке. Берём по пиву, крепкие напитки попозже. Закусить — Валера предлагает взять одну картошку на двоих. Мне неловко, как будто это лично мой клубешник, в который я его пригласил оценить обстановку. Валера не был с золотой ложкой во рту, но мне почему-то всегда казалось, что он в такие места добровольно не пойдёт. В рестике с бокалом вина посидеть — это да, его история. Музыка долбит по ушам не для настроения, а чтобы никто никого не подслушивал. Хоть песни нормальные, современные, живые. — Ты умеешь петь? — выкрикивает Валера мне на ухо. — Тут петь не надо, если что, — улыбаюсь я, глотая пиво. — Танцует-то меньшинство. Валере с больной ногой танцевать я предлагать не собирался. Выглядело бы как-то по-дебильному неуместно. — Просто мне показалось, что у тебя красивый голос для пения, — хмыкает он и опрокидывает пиво. Вот как. Я почти говорю, что мы редко-редко могли погорланить в импровизированном караоке дома, но Валера, закончив с пивом, кивает на полупустой танцпол и хватает меня под локоть, мол, идём. В общем, мы идём танцевать. Чувствую себя совершенно деревянным. Контингент ещё... ну, явно нас моложе лет на шесть-десять. Мы как два пенсионера среди них. Правда, Валера этого будто не замечает: плавно движется под биты, выставляет руки, чуть ли бёдрами не виляет. Прямо образцовый пидор. Я улыбаюсь и на второй песне немного расслабляюсь. Песню слышал по радио в такси недавно. Всё, что мне нужно, — это твоя любовь сегодня. На этого моего скромного английского хватило. По движениям Валеры и не скажешь, что он весь переломанный: тянется под нотные выбросы, отдельные слова пропевает губами и выглядит... нормально. Я бы ничего о нём такого не подумал в толпе. — Ты чего? Давай поживее, — подначивает его крик в ухо. — Тут малолетки одни, мне стрёмно, — честно кричу в ответ. Валера перехватывает мои руки и притягивает к себе, почти обнимая. Кажется, за секунду даже по жопе меня шлёпает в танцевальном угаре. Я не успеваю ориентироваться в музыке, Валере и в самом себе. Меняется песня. Отталкиваюсь от него и, прикрыв глаза, пытаюсь нормально танцевать. Бьёт по перепонкам и телу: в органах как будто отскакивает хуярящая музыка. Бля, а песня-то Дэвида Гетта про воспоминания. Меня аж смех берёт. Валера самозабвенно пляшет, мы то координируемся, то расходимся. Краем глаза вижу, что за нами вовсю наблюдают чуваки на танцполе и все столики в радиусе. На следующей песне колонки разъёбывают останки перепонок, Валера выбрасывает в стороны руки, и теперь его притягиваю уже я. Ебать, я никогда его таким не видел. Реально. Где в нём это пряталось столько лет за непроницаемой маской серьёзного дядьки? Или так татухи с прической действуют? Музыкальные бомбы выталкивают мне сердце. Встречаемся с Валерой взглядами и совершенно по-тупому улыбаемся. На последнем припеве он с напором притягивает меня за шею, и мы целуемся, не переставая танцевать. Тусовщики вокруг громко улюлюкают, аплодируя и свистя. Ебучий цирк, который я старательно игнорирую, потому что мне срывает башню и всё остальное по списку. — Пиздец, ног не чувствую, — обнимая, говорит мне Валера. Я его придерживаю за плечи до столика, куда мы падаем и заказываем уже по-взрослому: разноцветный набор шотов. Валера старательно растирает ногу через штанину, и я чувствую укол вины. — Болит? — касаюсь его колена — оно по инерции дёргается. — Да, — с улыбкой отвечает, отмахиваясь. Блять. Больше не танцуем. — Ты на вопрос про знакомства не ответил, — напоминает Валера после первого шота. Получается, ваншот. — А что отвечать? — развожу руками и беру помучить подсохшую палочку картошки. — Тебе надо знать, что я делал всё это время? Зачем? Валера опрокидывает второй шот. Как-то слишком быстро он после первого. Может, боль в ноге глушит? Или чувства, с которыми заново знакомится? — Я желал искренне, чтобы у тебя всё было тут нормально, поэтому и спрашиваю. Жень, ты не с радостью уезжал, насколько я помню, — довольно взвешенно отвечает Валера. Удивлённо ёжусь на диване и тоже пью вторую рюмку, давая себе пару секунд на полупьяное осмысление. — Ты пиздец меня ревновал и закатывал истерики, — говорю с осторожностью. — Думал, хочешь отчитать, что я пытался кого-то найти. Валера потирает колено и задумчиво трёт подбородок. Не помнит. Конечно, не помнит. — А во мне хоть что-то хорошее было? — и хитрожопо улыбается. — Было, Валер, было, — ворошу его волосы и тянусь опять сосаться. Едва мы сталкиваемся губами, мне откуда-то со стороны прилетает кулаком по щеке, отбрасывая к спинке. Озираюсь по сторонам и вижу недовольного мужика, с которым мы пересекались несколько месяцев назад. — Позвонить было сложно, а прийти нет, ты не ахуел ли? — рявкает он на меня. Валера в шоке приподнимается, я тоже. — В чём проблема? — у меня горит щека, хватаюсь за неё пальцами. Хоть бы не синяк. Я от них уже отвык. — Чем я тебе помешал, блять? — Пойдём поговорим, а? — угрожает он нам обоим сразу. — Здесь разговаривай, уёбище, — сплёвываю в первую попавшуюся салфетку. Слюна розовая. Зуб, надеюсь, мне не выбили? — Я просто не понимаю таких, как ты. Говоришь, что хочешь чего-то, а сам сливаешься после потрахушек, — кричит почти в досаде мужик. Я даже имя его забыл, если честно. Серёжа? Денис? Какое-то на Д, что ли. Долбаёб? — Может, ты трахаешься плохо? — смеётся ему в лицо Валера. Сука, не надо. — Чё ты сказал, инвалид? — Человек На Д кивает на Валеркину ногу. — Трахаешь ты, наверное, плохо, вот и сбежал, говорю, успокойся, — кричит Валера. Пиздец, вы ебанутые? — Девчонку свою решил отстоять? — усмехается Человек на Д. — Яиц ему и правда не хватает. — Блять, ты напросился, — Валера засучивает рукава летней рубашки. — Сука, вы чё? Алло! — кричу я, хватая Валеру за руку. Валера вмиг вырывается, и они с Человеком на Д начинают натурально пиздиться. Мужик пытается его скрутить, но Валера бьёт коленом ему куда-то вбок, отчего тот отпрыгивает, но тут же бросается с кулаком, как мечом, в новую атаку. Мы с горящей щекой в ахуе. Бросаюсь их разнимать, пытаюсь вклиниться как-то посередине и тут же получаю кулак-меч в диафрагму. Валера отстраняет меня рукой, а я за неё по-обезьяньи хватаюсь, стараясь его оттянуть от поля боя. — Блять, ну хватит, не надо, Валер! — кричу в ужасе. Мне страшно, что он убьёт Человека На Д либо тот его покалечит ещё больше. Наконец-то кто-то из персонала с уродскими пионами скручивает мужика, а мне удаётся кое-как оттащить от него Валеру. — На выход все! Быстро-быстро, уёбываем! — музыку делают тише, нас коллективно проталкивают к выходу по узкой крутой лесенке, на которой я дважды чуть ли не спотыкаюсь. Клубешник выплёвывает нас троих, я забегаю за мусорку, где меня судорожно выворачивает в несколько отвратных позывов то ли от страха, то ли от удара в грудь, где ещё не устаканились пиво с шотами. Слышу, как дохрамывает Валера. — Пиздец, ну нахуя ты полез?! — и начинаю орать от стыда и боли в щеке. — Валер, нахуя было лезть к нему? Я бы сказал и всё! Зачем? — Пойдём до магазина дойдём за водой, — растерянно тараторит он, пытаясь меня поддержать за руку, я вырываюсь. Сука, лучше б о себе подумал. Я же вижу, ага, блять. Все дружно сейчас забываем минуты моего просветления два дня назад, когда он только приехал. — Где он? — пытаюсь рассмотреть в потёмках дворового колодца Человека На Д. — Убежал, ссыкун, — рукой машет Валера. — Пойдём за водой. — Да иди нахуй со своей водой! — и снова узелок вяжет в пищеводе. Если не успокоюсь, опять буду блевать. Растираю лицо и пытаюсь как-то прийти в себя. — Всё, вызови, поехали домой, — сую ему свой телефон с приложухой такси: всё так плывёт, что промахнусь с адресом. Уедем, блять, в Тулу какую-нибудь случайно среди ночи. Всю дорогу до дома молчим. Я борюсь с тошнотой и собой, чтобы не продолжить в машине крыть его хуями. Валера, как и по приезде, отстранённо таращится в окошко. Видимо, стало доходить. Нет, я понимаю, что первым начал не он, по крайней мере словесно, но это с него ответственность за убитый вечер не снимает. И меня теперь не пустят в это место — за это тоже отдельное спасибо. После осмотра в зеркале ванной, вижу, что катастрофических последствий нет: щека немного припухла, но синяка остаться не должно. До кучи прикладываю замороженный кусок мяса после душа. С ним меня Валера и застаёт. — Съеби, пожалуйста, давай не сейчас, — пресекаю любые его слова. — По койкам и спать. Утро вечера мудренее, Валер. — Жень, — он нервно сглатывает и как-то скошенно улыбается, опираясь на косяк. — Я сейчас уеду. Соберу вещи и уеду. Чего? — В смысле уедешь? Куда? — в непонятках переворачиваю мясо на щеке. Валера вздыхает и трёт глаза, как виноватый ребёнок. — Блять, да... — прикусываю язык. — Разберёмся. Не сейчас, но давай до утра просто оставим. Он отрицательно качает головой. Нет, мне как бы легче от того, что он осознаёт весь мрак ситуации и своё непосредственное участие... — Жень, я помню, — сдавленно выдаёт он. — Что? — без задней мысли отражаю его перекошенную улыбку. — Тебя. После твоего отъезда я всё вспомнил у психиатра. У меня из руки выскальзывает мясо, с гулким ударом бросаясь на пол. Машинально подаюсь назад, в какой-то прострации ощупывая край стола, но почему-то не могу за него ухватиться. То есть как после отъезда? То есть полтора года он всё помнил? И это всё — он уже сейчас всё помнит? В горле застревает настолько животный страх, что меня вот-вот опять вывернет. Сдерживаю позыв рукой и подпрыгиваю со стула. Валера дёргается у косяка, не зная, куда спрятать глаза. — В смысле помнишь? Вообще всё? — вскидываю руки и в ахуе хватаюсь за волосы. — Всё основное помню. Мелочи ты сам уже забыл, наверное... Жень, я уеду, — безапелляционно чеканит он ровным голосом. — Ты меня разыгрываешь, да? — нервно смеюсь. Валера медленно кивает, что нет. Я медленно отлетаю, ощущая себя слоном в тесной кухоньке, где резко давят стены и пол с потолком. — Зачем? — шёпотом в полном аффекте спрашиваю я. — Если бы сказал раньше, ты бы не согласился, — сжимает треугольный локоть. — Я не хотел расходиться. Хотел попробовать заново. Я сейчас рухну. Или блевану. Или блевану и рухну в эту мерзкую лужу. Валера, видя, как меня трясёт и штормит на собственных ногах, тише добавляет: — Я знаю, что ты не хотел мне врать, что мы друзья. Я тоже не хотел. Мне жаль. За это и за сегодня. Блять, прости, правда, это оказался самый хуёвый вариант из всех возможных. Тянусь за пачкой на столе и закуриваю, с трудом открыв окно, в которое хочу, если честно, выброситься. Вот так я начал всё заново. Сам с собой. Валера уходит в комнату. Слышу, как он спешит собирать вещи: скидывает все шмотки с освобождённых для него полочек шкафа, лихорадочно убирает из ванной зубную щётку, пасту, ещё какую-то хуйню с тумбочки забирает, выдёргивает зарядки из розеток — звук доходит через стенку и до меня. А я просто курю и не понимаю, что происходит. Где я, что нахуй? Как это — всё помнит? Меня отрезвляют обувающийся на пороге Валера и сгоревшая до фильтра сига в пальцах. Успел, как в армии, считай, за спичку собраться. В нашем случае — за сигу. В момент я осознаю все эти разговоры и попытки узнать, что между нами было: не для сверки с его воспоминаниями, а для того, что не повторить те же ошибки за несчастную неделю. Потому что он всё помнит. Я ещё, идиот, думал: как он не похож на себя. А он делал это намеренно, зная, каким я его помню и какую херню мы делали. Помню. Не помню. Помню. Не помню. Эта ромашка меня растоптала. За что? Что я сделал, чтобы со мной — вот так, блять? — И чё, ты типа сбегаешь с бала? — усмехаюсь я через коридор Валере наготове. — Зассал? Валера пугается моих слов и жмётся к входной двери, берясь за ручку, до которой меня довёл. — Если ты сейчас уйдёшь — это навсегда. Навсегда пошёл нахуй, если уйдёшь, ясно? — кричу я ему через просвет в коридоре. Меня трясёт в очередной волне ахуевания. Я начинаю безмолвно глотать слёзы: как нас выперли из клуба, ком застрял где-то в глотке и теперь отрывался на мне по полной. Я просто хочу жить, просто хочу... Как у людей. Как у всех, блять, остальных людей в мире. Курю вторую и на вдохе давлюсь осточертевшими слезами, потому что вообще не понимаю, что мне делать с этим всем. Мне было так страшно, что я в нём что-то сломаю, пока в его голове происходило ровно то же самое. На улице сигналит машина, и её писк поочерёдно раздаётся то в левом ухе, то в правом. Может, это он на такси уже уёбывает? Ловит машину рукой с треугольным локтем. Кота, наверное, отдал, наконец-то приняв тот факт, что я его ненавижу. Рассчитывал, что потом перееду обратно. Готовил почву? Пиздец. Слышу скрип половицы — Валера подходит обратно к косяку и садится на пол, исподлобья смотрит на меня. — Жень... Поднимаю ахуевший заплаканный взгляд. Смотрим друг на друга, как два клоуна. — Ты хотел уйти, потому что я тебя подавлял, — тихо говорит Валера, растирая свой висок. — Мне хотелось показать тебе, что я не такой. Больше не такой. Даже в ебучей России мы можем жить, как хотим. И похуй, что скажут. Мне после комы действительно стало похуй. Я усмехаюсь и затягиваюсь. — А что, без комы нельзя было понять? Да не просил я сосаться в метро и танцевать в клубах. Я просил быть открытым со мной, а не перед другими, чучело ты идиотское, блять, — меня пробирает на злодейский истерический смех. Валера поднимается с пола и подходит ко мне. Приходится задрать высоко голову. — Разъебало, доволен? Доволен, блять? Как и раньше, ты меня переигр... — хватаюсь за его футболку, натягивая ткань так, что из-под воротника виднеется скукоженная кожа, словно её забыли прогладить утюгом. — Это что? Валера не дышит и пытается отстранить мою руку от себя, с испугом морщась. Тяну специально сильнее, чтобы открылось ниже. И вижу начало шрамов и этого ужасного ожога. — Это цена за понимание, сколько я проёбывался, — мягко перехватывает ладонь, пока я не порвал на нём майку. — Покажи, — шмыгнув носом, тушу бычок и подрываюсь. — Показывай! — Что показать? — раздосадованно отшатывается он. Я хватаю его за руку и тащу в комнату, он в шоке плетётся, слабо сопротивляясь, за мной. На диване снимаю с него футболку и закрываю рот ладонью. Пустыня вместо того, что было. Я помню мокнущее кровянистое месиво из первых дней. Теперь — просто пустыня, в шрамах и словно загримированных кусочках новой кожи. Как будто сыр тонко нарезали и приклеили наспех. Валера пытается прикрыться, но я отстраняю его руки и смотрю, а потом утыкаюсь ему в ключицу. Он живой. И я живой. Несёмся в пустом вагоне по бесконечным рельсам. — Я не потому приехал, чтобы ты из жалости с уродцем... Блять. — Завали ебальник, завали, — и целую эту выжженную зноем аварии пустыню, где не растут больше волосы, где всё так изменилось, где он совсем другой. Не может с карандашом дольше двух часов. Хромает. Больно после танцев. Это. Кома помогла ничего не бояться. Нет, здесь не было никакой жалости. Был только страх, что он правда почти умер, а я не мог даже в больницу к нему прийти первые две недели. Я старался не думать о том, каким он останется после лечения. Мне было стыдно и плохо от понимания, что я не могу ему ничем здесь помочь. Я сбежал в Питер, и мне за это адски стыдно. Рита говорила, что она всё понимает и принимает. Он говорил, что никто не мог бы меня осудить. Я себя осуждаю: не надо было врать, не надо было начинать то, в чём мы теперь захлёбываемся. — Ты не уродец, понял? Ты живой после комы, такой же уёбок, но живой. И благодари Бога за это, каждый день благодари, — обнимаю его и с трудом дышу, чувствуя под правой ладонью гладкий песок пустыни вместо когда-то волосистой груди. Все слова за последние дни и недели обретают совершенно иной смысл. Если покопаться, то можно дописать подтекст буквально ко всему. Не знаю, как он держался. Я вот не держался от слова совсем. Он всё равно узнал о нас не из головы — прежде нашёл фотки, показать которые у меня не хватило бы смелости. Меня отпустило только в том, что всё это закончилось. На самом деле знакомиться с ним было не меньшим ножом по сердцу, чем слать его нахуй в здравом уме. От чрезмерной тряски меня укачало в вагоне. — Спасибо, Ень, — шепчет Валера и гладит меня по макушке, шумно вздыхая. — Всё будет по-другому. Я ему не верю. Еня почему-то — да.