Глава одиннадцатая, где шифр разгадан

И не могу сказать,

что не могу жить без тебя —

поскольку я живу.

Иосиф Бродский

С усилием жмурюсь, когда Валеркины пальцы чертят вдоль моей спины. Притворяюсь ещё с минуту, что сплю, а сам улыбаюсь глубине комнаты, залитой ноябрьским блёклым солнцем. Вчера была предпринята попытка сесть за руль. Валера думал, что я не замечаю, как у него трясутся поджилки, но дешёвый каршеринг всё-таки подрагивал от тревоги. Я не знаю, кто или что вбило ему в голову, что он непременно должен вернуться в автомобильную колею. В Москве машину иметь не очень практично: пробки, зимой снег, мало парковки в городе, легко нарваться на штраф. Валера не говорил, что хочет купить новую машину. До этого было пока, само собой, далеко. Мне кажется, он просто хотел преодолеть себя, как преодолевала каллиграфические препятствия его рука, вырисовывая заново в импровизированном букваре закорючки слов. Оборачиваюсь под одеялом, и мы сталкиваемся сонными взглядами. — Задержи дыхание, — шепчу и двигаюсь поближе. Валера в непонимании улыбается, но вроде задерживает. Я его целую с какой-то запредельной утренней нежностью. Он ворошит мне волосы и вожделенно выдыхает. — Продолжение следует после чистки зубов, — усмехается он и целует меня куда-то в шею. Как же это... — Подожди, — торможу его за плечо и не даю подняться, чтобы унестись в ванную. Вроде прошло какое-то время, а я так и не смирился, что можно вот так лежать. Мне по-прежнему было стрёмно облажаться. Правда, после каршеринга я как будто перестал бояться, что в свою очередь облажается Валера. Только минут пять он настраивался и молча смотрел в водительское окно. Я неподвижно сидел на пассажирском и не хотел помешать хотя бы случайным звуком. Даже телефон поставил на беззвучку, чтобы какой-нибудь нерадивый Лёха не ворвался к нам в салон третьим. На самом деле эксцессов не было. Он относительно спокойно выехал на полосу. С виду и не скажешь, что его внутри выворачивало на каждом повороте и светофоре. Когда мы вернулись домой, я понял, что он нёс весь ужас до двери, потому что, как только она закрылась, он разрыдался. Чтобы было понятно: я не помню, чтобы Валера при мне когда-то плакал. Но тут как с детьми: надо выразить сочувствие, не переусердствовав с сожалением. Я знал, что Валере оно не было нужно. Меня трясло от его вида, к которому я до сих пор не привык, его трясло от транспорта. Каждому по фобии в подарок. Конечно, я боялся, что Валера психанёт и его начнёт откатывать в непредсказуемом направлении. Но он вытер слёзы, улыбнулся и пошутил, мол, перебрал с бутылкой воды перед выходом, которая запоздало полилась из глаз. Господи боже. — Когда ты скажешь Рите? — завожу за ухо чёрную прядь. — Когда ты захочешь, — гладит мою руку. — Она же принесётся через полчаса, как только я заикнусь. Неожиданный ответ, если честно. — Я думал, ты храбришься и сам ей не хочешь говорить, — улыбаюсь. — Жень, — усмехается он, — мы взрослые люди, я же не нациста в подвале укрываю. Будут вопросы — как-нибудь ответим... — Спасибо за сравнение с нацистом, — с издёвкой. — Ты понял, что я имел в виду, — цепкие пальцы в порыве мягко толкают кончик моего носа. — Просто как на вопросы отвечать? Она спросит, живём вместе или нет? Как с этим теперь? Когда ты переедешь? Вопрос ставит меня в ступор. Когда я перееду? Почему «я» и почему «когда»? — Я не хочу переезжать в Москву, в смысле? — хлопаю глазами. Улыбка в момент соскальзывает с лица. — В смысле не хочешь? А как ты планировал? Нихуя себе. В смысле я не хочу? — Так, что происходит? — сажусь одним порывом и растерянно глазею на него. — Мне прямо сейчас надо принять решение о переезде или что? А ты переезжать не собираешься? Играем в дебильные гляделки пару секунд. — У меня здесь квартира, работа, Рита, как я перееду? — Валера садится напротив и поправляет задравшуюся ночную футболку. Спит теперь в ней, хотя я не просил шифровать шрамы от ожогов. — У меня тоже квартира, работа и коллеги, — развожу руками. — Но квартира не твоя. И работаешь ты в той же компании, Жень, — начинаю чувствовать его архетипического батю. Не к добру. — Куда меня возьмут, полукалеку, в этом твоём Питере? И жить нам где? В съёмной однушке на окраине? Всё сгрёб в одну зловонную кучу, молодец. — Иди зубы почисть, а? — раздосадованно отсаживаюсь подальше. — Ты сам начал этот разговор и почему-то давишь. Я что-то в ахуе. Валера хочет что-то сказать, но в последний момент уходит умываться от греха подальше. Спаси и сохрани. Вот оно, началось. Я слишком рано записал себя и его в святых, больше не ступающих на тропу зла. Один вопрос — и началось опять. Вот и доброе утро нахуй. Караулю его у ванной на пару со страхом. Сейчас окатит ледяным взглядом, докрутит ужасы в толком не проснувшейся голове и... — Можно? — заглядываю. Валера заканчивает бриться. Зачем взялся за станок-то? Он кивает, не отвлекаясь, и я крадучись шагаю в душ. Намыливая бока, искоса смотрю на него через запотевшее стекло и жду подвоха. Он взорвался или только собирает порох в бочку негодования? Слышу за стеной водного шума, как он вздыхает. — Лучше давай сразу, не надо копить, — неумело отшучиваюсь я. — Что копить? Чуть не поскальзываюсь на месте и успеваю ухватиться ладонью за плитку, выключаю воду. — Ну, — отодвигаю со скрипом дверцу, — агрессию, гнев. Лучше давай посрёмся побыстрее, я не хочу уезжать обратно, как солдат с линии фронта, — тянусь за полотенцем, пока Валера промывает в раковине бритву. Тихий лязг. Он её выронил там? Протерев лицо и приступая к рукам, замечаю потерявшегося на квадратном метре Валеру у раковины. Пороха ещё не видать. Или уже? — Ты меня подначиваешь? — по-детски открыто спрашивает он и смотрит на моё полотенце. — «Посрёмся»? Жень, ты о чём? Чё? Замираю на полпути к ногам, шагнув перед этим на мягкий напольный коврик. — Что? — аналогично вырывается у меня. Валера едва успевает подойти, как я машинально отшатываюсь. Влажные ступни теперь не очень уверенно себя чувствуют без коврика. — Ты чего? — неинформативно спрашивает он и улыбается, как улыбался пятнадцать минут назад в кровати спросонья. — Ты боишься, что ли? Я боюсь, что он мне врежет, а я на автомате врежу в ответ. Наше перебрасывание вопросом на вопрос всё больше начинает походить на изощрённую загадку, если не на карикатуру. Валера тянет ко мне руку, которую я перехватываю на полпути и сжимаю повыше запястья. Шикнув, он уворачивается то ли от меня, то ли от нас обоих разом, если можно так выразиться. — Блять! — криво улыбаюсь и приземляюсь лопатками о стеклянную створку душа, отчего она тревожно дрожит и качается, грозясь треснуть под натиском спины. У Валеры вверх ползут брови в ахуе, и он успевает меня подхватить за плечо, оттаскивая от створки. Хватаю его футболку за грудки и в каком-то мыслительном тумане цежу сквозь зубы. — Подумал, что драка начинается... Не хочу я тут жить пока. И вообще не хочу тут жить. С тобой, но не здесь, блять, вот в чём дело, — выпускаю из пальцев ткань и побеждённо утыкаюсь лбом в ямку между дуг его ключиц. Валера почему-то гладит меня по волосам. Как ласково-то. Кулаки нынче приятные. — Ладно, — кивает он и целует мой рыжий затылок. Поднимаю глаза и не вижу ни одного проблеска идеи меня, голого, растерзать посреди ванной. — Ладно, — повторяет он. Ловлю себя на мысли: тело дрожит и как-то несуразно позволяет себя обнимать, что Валера и делает. Что значит его «ладно»? «Ладно, пошёл нахуй» или «Ладно, разберёмся потом»? Внутри поднимается и раз за разом рассыпается в водяных осколках волна, бросаясь навстречу к чему-то важному, вероятно, к тому, что я подавлял себе несколько лет. Мне не хочется распускать сопли и плакать, и даже не приходится стучать в бесконечную галерею запертых дверей в надежде распахнуть Валеркину. Снова поднимаю на него взгляд, но уже не тяжёлый, не напуганный, как у побитой прошлым собаки. В конце концов между нами было так много хорошего, которое, я знаю, застилало с лихвой плохое, тем более сейчас. — Испугался, что ты полезешь драться, — сталкиваюсь носом с его щекой и веду линию до виска. Пахнет, как раньше, собой. Ну и кто из нас ещё цепляется за безвозвратно утерянное и искорёженное? Валера многозначительно молчит и продолжает приглаживать мои волосы, давая себе пару мгновений на осмысление. И я даю их тоже. Хоть пару, хоть десять. Думать всяко лучше, чем немо бить и биться. — Странный был бы метод убеждения переехать, а? — улыбается. Именно так, Валер. Но я бы исправил на «херовый вариант». — Вчера мы говорили, что больше никто драться не хочет. Может, пора перестать поднимать эту тему? Да и я больше не в той кондиции, чтоб драться. А кто был в кондиции раньше? Ай, блять... — Ладно, — передразниваю я и заворачиваюсь в полотенце, а то хуй уже выветрился весь на сквозняке. — Рите позвони. Пусть мчится. Сколько можно скрывать меня в подвале? Он даёт мне щелбан и соглашается, а я даю в ответ свой. Кажется, не делал этого с начальной школы. Осталось только «секретное» рукопожатие придумать. Как насчёт взаимного пожатия херов? Хотя... тогда никакого секрета не останется.

___

— Посмотри, тут надо поворачивать? Или где-то дальше? — Валера кивает на карту в навигаторе телефона, прикреплённого на пластиковую решетку у разноцветной панели. — Да, вроде тут, давай, — нихуя в картах не понимаю, если честно, но по логике красной линии проезда и стрелки вместо нас, кажется, повернуть всё-таки нужно. — Если я ошибся, ты меня в поле не высадишь? Спальный мешок с палаткой не взял, — нервно подмечаю с улыбкой. — Глупости какие, — усмехается и Валера, включая поворотник. — Просто в багажнике связанным поедешь. Рот не заклею, хочу слышать все проклятия в свой адрес. Конечно, мне стало в разы легче от другой угрозы, спасибо. Но, к моему счастью или фантазийному несчастью Валеры про связывание, мы не прогадали с поворотом: через сотню метров начинают выглядывать тёмные силуэты аккуратных домиков среди деревьев. У меня в кармане дребезжит телефон: мамка звонит. Что ж... «Сына, ты где отмечать-то будешь? Нам с отцом тебя ждать? Ты в дороге сейчас? Что за гул?» — раздаётся по ту сторону после моего «алло». «Мам, я под Тулой, буду с друзьями отмечать в коттеджном посёлке, всё нормально, не ждите», — отмахиваюсь я и почему-то смотрю на реакцию Валеры. Он цокает и с улыбкой качает головой. Типа вот я пиздюк. Не могу не согласиться. «А... Поняла. Но ты перед работой успеешь заехать потом, отцу поможешь там с барахлом в гараже? И я подарок бы вам передала, — кому — нам? — Ты же с девочкой, наверное, нас бы хоть как-то познакомил. На обед придёте?» Мама обычно в трубку не говорит, а кричит, думая, что, как на городских телефонах, её кто-то может не слышать нормально. Так что Валера слышит всё, что она мне бормочет, и уже бесстыдно и беззвучно ржёт. Я бы его пихнул, гадёныша, но не хочу трогать лишний раз за рулём. Он едва стал привыкать. В этот раз хоть каршер достойный. «Я заеду после Рождества, конечно, о чём речь. А девочка... Я поговорю с ней, ладно?» — мама в ответ на мои слова желает всех благ, здоровья и остальной стандартный список слов на Новый год. Прощаемся, убираю телефон и с улыбкой вздыхаю, увидев в окне прилегающую к домикам территорию. В этом году снега навалило мама не горюй, так что и правда, мама, не горюй, встретим праздники как полагается. — Так когда ты с «девочкой» поговоришь? — неприкрыто ржёт Валера и снижает скорость на подъезде. — Чего ты им раньше не позвонил? Мать уже разыскивает, пьяного, под неизвестно какой ёлкой. — Замотался-заебался, всё как всегда. А с «девочкой» надо поговорить, да. Я бы пришёл к ним с тобой, — слова мои звучат как-то жалко. Но уже сколько лет-то можно прятаться под ёлками? — Мне кажется, они давно всё понимают, просто тешат себя надеждами. Не надо им знать, гей я или кто похуже, но тебя показать давно пора. Валера поднимает кверху палец, мол, подожди. Паркуется и выезжает он пока неуверенно. Как с самолётами: взлёт и посадка, особенно второе, — самые трудные моменты и для машины, и для управляющего машиной человека. Возобновляет он разговор, только когда окончательно вынимает ключ зажигания. — Подумаем. Время будет, — и убедительно моргает. К вечеру приезжает Рита с семьёй. Насколько я в курсе, они всё-таки с Ксюхой сподобились поговорить. Моя мамка как чувствовала: мы с Валерой за выслугой лет уже потихоньку вылезали из скорлупы и приобретали оперение. Ксюше уже двенадцать, скрывать очевидные вещи все заебались. Дядя с дальним родственничком живёт, как же. Если бы Валера с Ритой не общались так много, как и Валера с Ксюшей, то надобности что-то ей объяснять не было бы. Но взрослым приспичило встречать вместе Новый год. Я, в общем-то, не был против. Мы знали, что никогда не сможем пройтись по улице, оголтело разговаривая и держась за руки, как подростки, не сможем забыться и поцеловаться в ресторане, никто никого не погладит по плечу в автобусе, а улыбки посреди метро могут внезапно стать лишними. Не могли мы себе позволить забыться, где мы и кто мы. Это невозможно. Но у этой истории была подноготная, состоявшая в том, что наши близкие, друзья, семья тоже имели право знать. Это риск, я согласен. Сказать двенадцатилетней племяннице, что дядя-то её — гей и жизнь у него несколько иная... Было сложно. Но главное, наверное, что мне нравилось и в Валере, и в Рите, так это то, что они во главу угла ставили прежде всего самих себя и семью. Не рассказывать близким о нас — значит, замыкаться в себе, запираться за дубовой дверью даже от них. Валера, выживший в страшном ДТП, теперь искренне не понимал, почему он должен скрываться от семьи. И я не могу быть против. Может, мне и легче: у меня-то, кроме родителей, никого настолько близкого никогда не было. Нам так много предстояло отстроить и изменить. До сих пор никто ни к кому не переехал, но были варианты в набросках. Валерка думал и так и сяк: что-то отвергал я, что-то забраковал он сам, хорошо подумав. Мне кажется, он всё-таки переедет в Питер, будет сдавать свою хату или... Я не знаю! Главное, блять, отличие в том, что мы стали разговаривать. Ни я, ни Валера не были адептами копания в мозгах в стерильных кабинетах. Тем не менее без человеческого слова ничего не угадывается. Да, получалось пока через раз, Валера не оправился окончательно от ужаса комы, а я — от возможности его смерти в ней, но мы пытаемся. Морали никакой нет и быть не может. Был я и Валера. Была пустыня вокруг, в которой, полностью открывшись, мы бы сгинули под толщами разгорячённого и безжалостного песка гомофобии, трудностей, работы. К бывшим не принято возвращаться, но Валера как бы бывшим и не был. Он исчез, а когда вернулся (мне хочется дебильно вставить «с того света», но оставим это за рамками), то всё слишком изменилось. Не закончив одну жизнь, мы поспешно прыгнули в новую, как человек, спешащий на поезд в последний момент, за секунду до закрытия дверей. Если бы Валера начал снова мудачить, то я бы ушёл с лёгким сердцем. Убедившись, что он живой и что он продолжил карабкаться, однажды трагически сорвавшись со скалы, я больше не чувствовал какую-то ответственность за него. Но когда тебя любят, когда ты любишь, нет смысла притворяться, что, карабкаясь параллельно, мы друг друга не видим, да? Вот и мне так показалось. Наблюдаю, как Валера поглощает селёдку под шубой за столом. Я её ненавижу, как и оливье. Раздербанив мандаринку, цежу шампанское и просто смотрю на него боковым зрением. Бормочет по инерции телик. — Ксюх, а ты олимпиаду выиграла, мама говорила? По какому предмету? — улыбаюсь Ксюше напротив, увлечённо что-то строчащей в телефоне. Всё, пубертат расцветает, с сотиком сидим, немножко выёбываемся. Всё так, как должно быть. И слава богу, реально. Она вытянулась, росла, правда, не на моих глазах: с момента переезда я ж её не видел. — Да фигня, по биологии. Там были простые вопросы про цветы, — отмахивается Ксюха, отвлекаясь от телефона. — А тебе какие нужны были? — смеюсь я. Она смотрит на меня как на придурка. У них с Ритой это общее. Но так смотрит, по-доброму, я не обижаюсь. — Она думала, что операцию по пересадке сердца попросят описать, — хохочет сидящая рядом Рита и целует Ксюху в макушку. — Сказала, будет врачом. Ксюха косится на мать и вздыхает с улыбкой. Подросток до нас, мелочных взрослых, постепенно снисходит. — А почему врачом? Ты в детстве уколов боялась и орала на всё крыло поликлиники, когда мы прививки тебе делали, — подхватывает Валера, в свою очередь, отвлёкшись от салата. — Просто, — пожимает Ксюша плечами. Но это Валерка виноват: не надо так с ними, этими гормональными комками, разговаривать. — Чтобы таких, как ты, лечить, — и всё же она оттаивает и улыбается дядьке. Съели, батенька? — Мы думали дачу взять под Питером, — вклинивается и Сашка. Его личная слабость — рулетики из баклажанов. Не могу осуждать, сам их сожрал уже штук пять за предыдущий час. — Старею, наверное, но хочется какое-то общее место для всех, дом, чтобы мы на праздниках собирались. У меня же три тётки по матери, родни на всех хватит. — Огород тоже общий будет? Или Ритик будет рак... радостно стоять огурцы полоть голыми руками? — Валерка осекается при виде Ксюхи и правильно делает. — Ещё чего, — усмехается Рита, жестом прося Сашу всем нам подлить шампанского перед полуночью. — Кому надо — те пусть и полют. Не возбраняется. Я буду загорать и клубнику из «Азбуки» есть, — Рита театрально убирает тёмную прядь от лица. Перестала осветлять волосы, снова черныш, как Валерка. Когда я её увидел в ноябре, не сразу даже узнал. Ей очень шло, как-то посвежее стала выглядеть, поживее. — Будешь, будешь, — заверительно улыбается Сашка. — Давайте, — мы поднимаемся для последнего перед порогом года тоста. — Кто скажет? Мы коллективно переглядываемся. Все глаза останавливаются на Ксюше, и она, держа свой стакан с соком, закатывает глаза. Все разом выпускают смешок, как сдувшиеся шарики. — Давайте я, — предлагает Валера, мы замираем. Вижу, что бокал он держит в больной руке довольно уверенно и крепко. — Год, безусловно, был тяжёлым, тут и президентом быть не надо, чтобы оценить мас... — Ой, блять, давай без нудятины! — ржёт Саша. — Пап! — строго пресекает его Ксюха. — И не ругайся, пожалуйста, — мягче. — Вот-вот, — поддакивает Рита, задиристо кивая мужу. Саша делает жест, как будто застёгивает себе на молнию рот и выбрасывает ключик восвояси. Валера вздыхает и собирает мысли обратно в кучу, улыбнувшись. Переживает. — А Саша прав: не надо нудятины. Само собой, любой год по-своему сложный и тяжёлый. Прошло два с аварии, а я, наверное, не до конца смирился, — все внимательно его слушают. Рита тянет к Валере ладонь, и он на лету её целует, благодарно кивая. У меня как-то резко сжимается на секунду сердце. — Но мне хорошо, потому что мои самые близкие люди так же рядом, что каждый может сегодня тут быть. Не хватает родителей, остальных. Но когда со мной всё произошло, вы все были рядом и помогали. И... Пусть в грядущем году действительно будет новое. Можно и хорошо забытое, но чтобы только то, с чем мы вместе сможем справиться. И вот Саша про дачу говорил, — синхронно глядим на Сашку, а потом снова — на Валеру. — А мы переедем в Питер. Я перееду. Попробую там пожить. Кстати, Чижика заберу, но это Женя хотел, — неловко улыбаюсь на его слова о коте. Мне просто стало его жалко, словно его предали и куда-то сбагрили. Валера сбагрил матери точнее. Может, бедному животному просто воздуха питерского, приморского не хватало? Авось подобреет. — И вы дачу покупайте, раз есть возможность. Будем собираться, будем... будем жить! Бубнёж президента на фоне заканчивается, начинают мерно бить куранты, впуская нас всех во что-то новое и осязаемое, доброе, важное. — С Новым годом! Ура-а-а-а! — к всеобщей неожиданности, первой восклицает Ксюха и тянет сок к нашим бокалам. — С Новым годом, любимые, у-а-а-а! Ура-ура! — кричит Рита, улыбаясь до ушей и подпрыгивая на месте, не хуже дочки. Мы несколько раз скандируем поздравление, чокаемся раза по три и в полной удовлетворённости осушаем бокалы: кто наполовину, как Валера, кто весь залпом, как я. — Потанцевать надо, танцуем, сейчас включу! — Рита порывается за колонкой, которую они тоже притащили с собой. Кажется, они на два дня взяли полдома. Ксюха вообще комп притащила зачем-то. Завтра, наверное, играть весь день будет. Включив увесистую колонку погромче, Рита нам всем машет, чтобы вставали, тюфяки. Валера подрывается первым, следом я, а потом Саша с Ксюхой. Меня пружинит: к припеву я понимаю, что играет та же песня, что и в клубе, где Валера пизделся с каким-то уебаном в свой первый приезд ко мне. Не знаю, вспомнит ли он сейчас эту деталь, но я точно знаю, что он помнит всё остальное. Меня помнит, свою семью, в конце концов, кто он сам. Мы все дрыгаемся в свете гирлянд, кто как умеет: Сашка выдаёт движения прямиком из дискотек молодости, Ксюша стеснённо разводит руками и переступает с ноги на ногу, а Рита отрывается лучше всех вместе взятых, попутно выкрикивая что-то радостное и нечленораздельное наперекор тексту песни. Валера двигается умело и плавно, ловя звуковые точки и электронные голоса. Улыбаясь, он смотрит на меня, и я не отвожу взгляд, а тоже улыбаюсь, продлевая это счастье. И я наконец-то разгадываю шифр. Декодер преобразует мыслительные данные: даже если смерть усмехнулась, тебе становится легче от человеческой улыбки. Внутри всё расцветает и оживает, потому что в кругу неравнодушных и чутких людей иначе попросту не бывает. Валера больше от нас не скрывается. Самый страшный скелет — твой собственный, настоящий скелет в настоящем гробу. Всё остальное можно преобразовать или оставить в размеренности и покое. Если очень хочется — можно практически всё. Вижу, как он тянется взять меня сейчас за руки, пока мы впятером кружимся под призывы «любить сегодня». Я сам беру его руку и оборачиваюсь, что аж ноги подкашиваются на скользком паркете, но меня подстраховывает со спины Сашка, а Рита с Ксюшей заливисто смеются над внезапной пантомимой. После четвёртой песни Рита что-то на ухо говорит Валере, на что он кивает. — Пойдём покурим? — спрашивает она потом на ухо меня. Под финальные аккорды мы с ней выходим на улицу, едва успев натянуть куртки. — Ты же не куришь теперь? — когда она приехала к нам в ноябре, то отказывалась. Поджигая мою толстую сигарету, она усмехается. — Не курю, но сегодня можно, Новый год как-никак. А ты же бросаешь? Как успехи? — возвращает мне зажигалку. Поясняю, что с моим приличным стажем враз бросить — непосильная и ненужная задача, поэтому я хотя бы смог сократить ежедневный объём курева до нескольких штук в день. Так и до эпизодического курения доберусь. Пока было интервальное, что уже, считаю, вполне неплохо. За сегодня это вторая — первую выкурил утром дома перед выездом. — Как он за рулём? — между делом спрашивает Рита. — Ты знаешь, нормально. Не гонщик, конечно, осторожничает. Когда паркуется и выезжает, то надо сидеть молча и не мешать. Я удивился его решению, что поедем не на электричке, — пожимаю плечами, стряхивая пепел на шапочку снега у лестницы к коттеджу. — И удивился, что он про Питер сказал за столом. Ты знала? Рита отрицательно качает головой и улыбается. — Но я рада. Не знаю, почему он думал, что я как-то плохо отреагирую на тебя или Питер. Если ему хорошо, то я только рада, — выдыхает с дымом она и поднимает на меня светлый взгляд. — И видно, как всё... по-другому. Не сегодня именно, а вообще. Он так себя раньше не вёл. Что ты с ним сделал там? Был дотошным и терпеливым, наверное. Давал ему свободу действий, но был готов подстраховать, как меня только что страховали в танцах. Бегущий по лезвию, мать его. Раздаются шаги: из дверей шуруют остальные, одетые, в отличие от нас, с ног до головы. Саша с Ксюхой уходят в противоположную сторону, к импровизированному переулку, где кто-то из соседних арендаторов запускает салюты. Сашка в этот раз свои покупать не стал. До нас по снегу шуршит только Валера. — Сплетничаете? — хитрожопо улыбается он, протягивая мне шарф, а Рите — шапку. — Да, сплетничаем, какой ты замечательный, — натягивая шапку, усмехается Рита. — Пошла со своими салюты посмотрю! Дарёному салюту в залпы не смотрят. Делаю последнюю затяжку и тушу о холодную труху, победоносно втыкая окурок прямо посреди сугроба. — Всё нормально? — поправив край моего шарфа, спрашивает Валера. — Ты не устал с ними? Мне хочется ответить, что от такого не устают — таким наслаждаются. — Всё хорошо, — киваю, — нога не болит? — танцевали мы оживлённо. — Всё хорошо, — передразнивает Валера и приобнимает меня за плечо. — Про Питер вырвалось само. Я хотел тебе попозже сказать, чтобы мы это как-то обсудили. В любом случае тогда придётся работу искать... Уж он-то работу со своими знаниями без лишнего напряга найдёт, я знаю. А не найдёт — сдаст на первое время хату в Москве и поживёт на дивиденды. Да как-нибудь разрулим, вообще не вопрос. Чепуха. Валера подсовывает мне в руку свой телефон. Смотрю: открыты заметки. В непонятках глазею на него. — Хочу удалить все заметки из дневника. Мне кажется, я готов, — прямо все заметки? Почему-то я был уверен, что он их периодически втайне перечитывает и находит в этом противоречивое успокоение. — Поможешь? Вот оно как. Он хочет это сделать со мной, чтобы потом не пожалеть, как если бы сделал это в одиночку, ни на кого не оперевшись для подстраховки. — Точно хочешь? — тяну я, машинально перелистывая метры текста, букваря, признаний и его страхов после аварии. Два года прошло. И вот он говорит, что готов. А я? Мне ведь тоже придётся всё отпустить и жить дальше. Жить! Валера наклоняется поближе и коротко меня целует вместо ответа. И я понимаю, что правда готов: составляя по слову в каждом страшном метре, он с ужасом ежедневно менялся, боясь, что откроет в себе нечто такое, с чем сам не справится. Удалить дневничок — доказать что-то самому себе. Я тоже думал, что не справлюсь. Честно говоря, несмотря на Новый год, всё равно считаю, что много где облажался, идеальные итоги двух лет вывести не получится. Да и похуй. Значит, это всё кому-то действительно было нужно. — Если ты побыстрее это сделаешь, нам достанется больше шампанского и времени, чтобы плаксиво сосаться под хиты нулевых, пока остальные не пришли, — усмехается Валера. Какой же ты, блять, сильный, Валер. В пустыне слёзы — та же живительная вода, без которой не выживет ни одно существо. Что-то в этом определённо было и есть. Улыбаюсь, зная, что за нашими тупыми обмороженными улыбками стояли настоящие, живые слёзы-звёзды и, вероятно, будут ещё: скорее всего не раз и не два. И нажимаю «удалить».

КОНЕЦ