Глава десятая, где оба живы

Он слышал, что подобные истории

случались с другими, но никогда не думал,

что это может случиться с ним.

Теодор Драйзер

Пялюсь уже минут тридцать в одну точку. Отвлекает какой-то резкий звук с оживлённой вечерней улицы. Спасибо ей, этой самой улице, что периодически выдёргивает из мыслительной жижи. Закуриваю и вожу пальцами по шершавой чашке. Гаснет экран отложенного в сторону телефона Валеры, в котором я прочитал его жизнь после аварии. Вдыхаю как-то неудачно дым и закашливаюсь. Стоило бы подумать в сторону того, чтобы бросить. Почему он никогда не просил меня бросить? На мой кашель из комнаты выплывает Валера. — Всё нормально? — осторожно спрашивает из западни он. Даже не знаю. Наверное? — Если так случилось — значит — это кому-нибудь нужно, да? — улыбаюсь сам себе и затягиваюсь, уже без кашля. Валера улавливает связь и расслабляется на пороге кухни, как по команде «вольно». — Я писал это для себя, не рассчитывая, что ты это когда-нибудь прочитаешь, понимаешь... — начинает нелепо оправдываться Валера. Понимаю и тоже расслабляюсь. У меня, вообще, какое-то состояние наподобие тибетского мудреца. Не то чтобы меня не повергло в шок, что именно я прочитал, но будто бы и не осталось при этом вопросов. Я всё увидел. Наконец-то наши показания сошлись. И жизни, как две стороны застёгнутой молнии на куртке. — Если бы мы были в кино или книжке, я уверен, автор бы нас побудил тут же слиться в агонии и страсти, знаешь, — усмехаюсь и тушу бычок, а дрянной привкус курения — остатками холодного кофе в чашке. — Не знаю... Ты о чём? — Валера забирает со стола свой личный дневник в электронной обложке. — Нам стоит поговорить. О том, что ты написал и я теперь прочитал, — киваю на мобилку. — Явно не счастливо прыгать в постель, как в хэппи-эндах. Валера хмыкает в ответ: — У тебя вопросы к снам? К ним как раз вопросов у меня нет. Что с них взять-то? Хотя на подкорке приятно. — Не представляю, как ты не съехал с катушек, если честно, — искренне изумляюсь. — И потом пошли воспоминания. Что ты чувствуешь от них? Как это ощущается? Он садится рядом и в смятении чешет подбородок. Двигаю стул поближе и как-то на автомате беру его за руку. Словно это облегчит описание. Может, сам себя успокаиваю? — Когда голова была готова что-то осознать, я... — тихо говорит Валера и гладит меня по руке. Так ласково выходит. — Как слово на языке вертится, знаешь? — киваю. — Точно помнишь его, но назвать прямо сейчас не можешь. А потом оно внезапно возникает, обрастает смыслом и звуком, понимаешь, как его написать и когда применять. Это ощущалось примерно так, — теперь даже я могу представить, хорошо объяснил. — Значит, в метро... Ты уже всё помнил? — теперь уже в моей голове не укладывается, как сильно его перекроило за это время, если он способен на подобные вещи. — Да, Жень, я помнил и отдавал себе отчёт, — тушуется Валера и невольно сжимает мою ладонь. Со вчерашнего вечера, когда я узнал, что он знает, меня крутило на аттракционе, но не до тошниловки. Я просто пытался принять тот факт, что мы больше не притворяемся. — Всё закончилось, получается... Больше врать никому не надо, — сжимаю ладонь тоже. — А как дальше? Что ты хочешь? Даже драки наши помнит. К этому пока сложно привыкнуть. Попозже, может. — Судя по количеству воспоминаний, которые всплыли и которые, мне кажется, ещё будут изредка всплывать... Жень, ты важный человек в моей жизни. Я хотел бы жить с тобой снова и строить нормальную жизнь, — заминка, — если ты этого тоже хочешь. Нормальную жизнь? Это какую? — Тебе психиатр не говорил, почему ты именно это не помнил? А день аварии помнишь? — Аварию не помню, — у него по спине будто бы пробегает лёгкий ток. Видимо, до сих пор больно об этом думать. Господи. — Он не знает, но предполагал, что совокупность стресса накануне повлияла. И период жизни просто выбился из меня в коме. Я вспомнил, но не всё и не сразу. Ты говорил, что накануне мы поругались, ты уходил к Рите, потом ждал меня через несколько дней в кафе. Не знаю, что я чувствовал в тот момент. Жень... У него в глазах стоят слёзы. Улыбается через силу. Меня нехорошо прошибает, и я тянусь его по-человечески обнять. Так и боится комы. Господи, Валера. — Пока ты валялся в больнице в отключке, я не мог поверить, что это правда. Думал, ты меня разыгрываешь и наказываешь за тот срач. Мы же и заявление о пропаже человека подавали ментам... — глажу мягкие волосы и целую висок. Дай мне сил. Хотя бы мне одному, я управлюсь за нас двоих. — А когда увидел тебя в палате через две недели, вышел и расплакался на улице в полном ахуе. Ты ещё и не узнал меня. Мне, без комы, тоже стало очень страшно, Валер, что это какая-то необратимая история и воронка каждодневного кошмара, — дневники я не вёл, приходилось соображать на ходу, что со мной было. Обошлось без красок и прикрас. Не скажу же, что рыдал ещё и в его подушку в тот день. Да это сейчас и не нужно. — Разыгрываю, — чувствую, как он в моих руках начинает содрогаться от грудного смеха. — Разыгрываю... — и смеётся дальше, как шизик, покачиваясь в конвульсиях. Это правильно — что он дал прочитать свои записи. После минувшего вечера, когда произошёл идиотизм в баре, я узнал и мы застыли в немой сцене, это было правильно. Я не могу почувствовать то, что он пережил, но теперь хотя бы об этом знаю и никому подобного ада не посоветую. Вот он со мной, живой. Путь до этой точки занял слишком много побочных станций у нашего пустого вагона. Действительно, тогда я думал, что разыгрывает, как бы это нелепо ни звучало. Валера вытирает слёзы, машинально скатившиеся из-за приступа истерического смеха. Засматриваюсь на его разрисованные руки и хочу, чтобы они так же ласково касались меня дальше. Не навсегда, но как можно дольше. — Я тебя любил, Валер, — сглатываю в улыбке. — Странно, но любил. — А теперь? — когда он утирает глаза к вискам, замок у локтя сгибается в башне. Он хочет услышать? Что я его люблю? Ага, конечно. — А теперь... — касаюсь башни. — Так кому-нибудь нужно. Валера замирает. Всё замирает. Движение возвращается, когда мы целуемся. И мне снова рвёт башню, как в метро. А его башню на локте так рвёт? Я хочу сказать, что так не произошло в момент. Никто ни в кого не влюблялся с первого взгляда и вздоха. Но я помню такси на Кутузовском, помню, как иногда — даже не в первый раз — он касался во мне чего-то под кожей, дышал, улыбался, был не только в себе, но и позволял из-за полупрозрачной занавески посмотреть на себя настоящего. И сейчас я вообще сдирал её нахуй. — Я так скучал, — выдавливаю из себя по слогам, и хочется плакать пресловутым питерским дождём и выть ещё более пресловутой белугой. Пока он до сих пор боится комы, я до сих пор боюсь, что она его всё-таки забрала. У меня забрала: не у Риты, не матери, не у кота, не у коллег. У меня одного забрала. Я ведь не страдал по нему, не убивался ночами в тоске, оборвал одну жизнь и уехал в другую. А он со мной остался — во мне, даже если я этого не понимал. В дневнике же всё — об этом. Валера гладит очередное подобие синяка на моей щеке, услышав. Ночная стычка в баре. А я надеялся, что минует лицо хоть раз. — Мне это было нужно, — шепчет Валерка, и мы, как придурки, улыбаемся, мягко столкнувшись лбами. Ебучий символизм, который он же первым начал. Влияние культурной столицы, не иначе. — Я готов, а ты? — И я, Валер, — сердце ухает, подписываясь под его вопросом. У нас история точно не про страсти и агонию. Каждый раз — как потасовка на кончике ножа. Легко и бесшумно соскользнуть по лезвию. Мы целуемся на ходу по узкому коридору, моё плечо сталкивается со всеми возможными косяками, в том числе несуществующими. И при столкновении я чувствую, что мы оба живые. Снимаю с Валеры футболку, когда мы причаливаем, и глажу по рыхлому песку на груди. Подушечки пальцев обжигает. Мне страшно сделать ему хоть как-то больно. Заметив это, Валера шумно выдыхает. Грудь — дюны. — Мне не больно, — шепчет. — А мне да, — криво улыбаюсь и целую его в шею, загребая к себе. Не надышаться. Когда он снимает футболку с меня, становится обоюдно легче. Как будто на полуголых равных. — Сядь ровно, — прошу его подняться. В замешательстве, но садится. Я забираюсь посади, провожу ладонью вдоль позвоночника. Пальцы дрожат. Блять. Целую под лопаткой, в выпирающий между плеч позвонок из числа прочих, чувствую запах его кожи и моего геля для душа. И я, сука, плачу, обнимая его бесконечную спину, ощущая ладонями пустыню. Утыкаюсь носом в волосы и всхлипываю. Это мясорубка и полный пиздец. Рай на земле. Как там у верующих? Чел бродил по пустыне сорок лет? Я бродил полтора с лишним года и пришёл в пустыню сам. Видимо, только в этот момент до меня окончательно дошёл весь ужас аварии, Валеры и нашего с ним прошлого с мордобоем и взаимным унижением. Дошло без остатка, догнав меня на слишком продолжительной дистанции марафона. — Ень... — поворачивает голову и целует мои кому-нибудь нужные слёзы. Глотаю новый всхлип и прижимаю его изо всех сил. Он потихоньку качается, как большая неваляшка, гладит вцепившиеся в него руки. Меня пидорасило от его дневничка. Я вроде успокаиваюсь, а потом: «Еня. Енечка? Нет. Еня. Как ласково для взрослого человека» Слишком ласково, Валер. Хорошо, что память у меня не фотографическая: оплакивал бы каждую строчку. — Всё хорошо, просто эмоции скачут, — хриплю, шмыгая носом, когда немного вроде попускает. Целую его несколько раз в плечо, тревожу ворох чёрных волос. Красивый пиздец. Хоть с ожогами и переломами, хоть прежний. Да как похуй, господи. Я не в кондиции быть жеребцом, поэтому с удовольствием уступаю ему. Единственное, что я не понял по заметкам: он ни с кем не спал всё это время? — А ты был с кем-то? — спрашиваю, пока Валера избавляет меня и себя от трусов. — Не в смысле ревности... — Один раз, мне не понравилось, — спокойно отвечает он, и становится легче. Слава богу, не аскеза по мне. — Не считая снов с тобой. Глажу его по члену, развалившись на подушке. Берёт почти азарт. — И как? Там нравилось? — он трогает меня внизу, и слова получаются прерывистыми на выдохе. Валерка поначалу не отвечает, и я решаю, что он внаглую сливается с вопроса. Чувствую его губы, убегающие дорожкой по мне, а потом язык там, где всем обязательно нужно. — Нравилось... — делаю очевидный вывод и ныряю, не успев задержать дыхание. Интересно, с кем он был. В дневнике об этом между строк не говорилось. Может, недавно? У меня наконец-то приостанавливается мыслительный поток. Смотрю на Валеру между своих ног, и что-то в душе отлетает — от сердца к пяткам. Глажу его по волосам, цепляю край тёплого уха, и он жмётся к моей ладони щекой. — А у меня не раз, и иногда нравилось, — момент не самый удачный, но он ведь спрашивал в клубе. Решаю, что он имеет право знать. Раньше для него «верность» была важна. Валера поднимает на меня глаза, при вечернем свете кажущиеся какими-то необъятно-синими. — Но сейчас же ты со мной, — он присаживается и стаскивает свои штаны. — И тебе понравится больше, — хитрожопая улыбка. — Блять, Валер, — усмехаюсь и растираю лицо ладонями в улыбке. Вообще, он оказался прав. Рисую на влажном песке какие-то круги и завитки. У Валерки бегут по рукам мурашки, он с одышкой улыбается, прижимая мою ладонь своей. И в этом столько человеческой ласки. Мы, совершенно отвлечённые, друг напротив друга. Не люблю долго отлёживать бока после секса, внутренняя пружина вынуждает бежать в душ, торопиться, уходить. Но не сейчас. Мне кажется, даже если мы по какому-то невероятному стечению обстоятельств останемся вместе, это всё равно будет самый чувственный момент. Какой я стал мякиш, господи боже. — Тебе хорошо? — шепчет Валера, убирая с моего лба взмокшие пряди. Догадайся. — Хорошо и спокойно, Валер, — заверительно сжимаю его плечо. Больное плечо, но такое крепкое, отстроившееся заново. — Даже смерть нас не разлучила. Вот как по-ебанутому бывает, — улыбаюсь и закрываю глаза. Он меня обнимает и гладит по спине, вырисовывая пальцем невидимое «Еня». Угадываю каждым позвонком.

___

Начало шестого. Замечаю, как у меня подрагивает нога под столом. Приходит смс-ка. Беру телефон и не успеваю посмотреть уведомление. Меня отвлекает взбалмошный Лёха, который, к неудивлению остальных бедолаг в опенспейсе, бесцеремонно подходит к угловому столу и просит минуту внимания. — Давайте быстрее, да, — подбадривает Лёха, все поднимаются со своих мест. Отъезжаю на колёсиках назад, но вставать не хочу: бегал полдня по объекту на показе, ноги уже ноют. — Жень, можно тебя? — кивает с улыбкой Лёха. Господи, я ни на что согласия не давал. Всё-таки отлипаю от стула и подхожу к Лёхе, а он хватает моё плечо, сжимая. Меня аж колышет, и я на полшага отшатываюсь. — Мы хотим поздравить тебя с днём рождения и поблагодарить за капитуляцию из тыла врага, вернее, из московского офиса, — все ржут с Лёхой, мне становится неловко, но я продолжаю растерянно улыбаться. — В том году ты свинтил на больничный, поздравить не успели. Но в этот раз мы тебя поймали. Желаем ахуительных сделок, трезвых во всех смыслах клиентов и поддатых для нормальных условий собственников. И тебе лично — счастья, здоровья, радости! Из-за угла выплывает наш офис-менеджер с кексом, на котором горит миниатюрная свечка. Олимпийский огонь прям. Остальные, хлопая, скандируют «С днём — рож — денья!» и ждут, когда я загадаю желание. Я загадываю и задуваю, Лёха выкрикивает «ура-а-а!». Ошалевшие они все. Ещё бы. Вечер пятницы. — Жень, а сколько стукнуло? — спрашивает Танюша, менеджер, передавая мне трофейный кекс. Сколько? Тридцать шесть, получается. Уже тридцать шесть... Кекс я разрезаю пластиковым белым ножом настолько мелко, насколько могу, и раздаю по крупинке всем желающим. Лёха предлагает пойти ненадолго после работы выпить с другими, так сказать, проставиться, но я отказываюсь, ещё раза три до кучи поблагодарив за поздравления. Мне приятно. Хорошие они ребята. Правда хорошие, человечные. Сегодня в ночи сапсан в Москву. Я не был в ней почти два года. Не то чтобы я сжигал мосты при переезде, но не рассчитал, что поеду туда ради чего-то, помимо работы. Моё «помимо» звали Валера. Эдем закончился, когда закончился наш с Валерой летний отпуск. Начались ебучие отношения на расстоянии. Как назло — ни одной командировки ни у меня, ни у него. Валера приезжал через выходные: то занимался своими делами в Москве, то был у меня, не заикаясь о том, что его заебало ездить туда-сюда. Даже меня, который никуда не перемещался, это стало доставать. Сутки с небольшим для живого общения — это фатально мало, особенно когда вы не можете наговориться и натрогать друг друга. Было ощущение, что у нас конфетно-букетный период, где все себя придерживают, потому что и на срачи нам бы суток точно не хватало. Нет времени ругаться. Нет времени ждать... Раньше переписки использовались исключительно для оскорблений и ссор. Теперь там была такая милая хуета, которую мне стыдно было бы кому-то показывать. Наверное, я делаю слишком большой акцент на наших срачах, но, кажется, это можно понять: я привык к одному поведению, а получал и давал другое. Когда я приезжаю домой и начинаю собирать вещи, то вспоминаю про уведомление. Запоздало открыв телефон, вижу голосовое сообщение от Валеры. Даже как-то стрёмно становится. Ну, я его включаю, в общем. Не без опасений. «Привет, я сегодня в запаре, поэтому могу не успеть позвонить. С днём рождения, Жень! Я поздравлю и завтра лично, но день в день тоже нужно что-то сказать. Приезжай скорее, ладно? Тебя не хватает», — и вырубается. Невольно вздыхаю и улыбаюсь, как полнейший дебил. Он по мне скучает. И он об этом мне прямо говорит! Пиздец. Метеорит точно рухнет на нас обоих. «Спасибо большое, я как раз шмот собираю, через пару часов буду выдвигаться. Попробую поспать в поезде, чтобы с утра быть поживее», — наговариваю ему в ответ. Пока поезд, баюкая, везёт меня по известному маршруту, думаю о том, что в Москву я ехать долго не хотел. Там прошлое. Мог ли там быть и прошлый Валера? Мелькало на подкорке опасение, что северная сказка закончится, как только я переступлю порог его — нашей — квартиры. Всё-таки я жил там так долго. И там было так много. Да плевать. Не хочу заниматься самозапугиванием. Интересно, он до сих пор скрывает меня от Риты? Мне кажется, она бы позвонила, если бы знала. По ней я, если честно, тоже тосковал. Успею ли заскочить к родителям? Будет ли время? Я специально не звонил им накануне. Если вдруг не получится — не хочется огорчать. Господи боже, мне тридцать шесть лет. Наверное, осознание масштаба числа отметает последние сомнения что-то не делать или, наоборот, делать. Я уже не прошёл ни по одному критерию взрослого человека: нет жены, детей, дачи, своей хаты. Пропасть от шестнадцати до сегодня поглотила меня, не оставив и шанса подыграть социальным нормам. И как с ним, с этим Валерой-то, быть? Несмотря на какую-то ребяческую влюблённость в него, я понимаю, что тот же человек был причиной или сопровождением самых тяжёлых моментов. Были другие люди... У меня и друзья всегда были: коллеги, знакомые и прочие, с кем мы вроде бы сохраняли сквозь года контакт. А шею мне неизменно — любовью или ненавистью — сворачивал только Валера. Я стал так ценить жизнь, мелкую и ежедневную. Помню, как у одноклассницы по трагической случайности погибла мама в выпускную весну. Мы сидели на уроке, учительница вышла, а потом, вернувшись вся белая, сказала, что у Светы умерла сегодня ночью мама, выпав с кривого балкона. Света осталась сиротой, как и её младший брат. Их отец умер за пару лет до того. И хотя я не знал ту женщину, толком не общался со Светой больше приветствия, меня почему-то нехорошо пробрало. Стало так по-детски страшно: гляди, смерть прошла за углом и усмехнулась. И ты к этому никогда не готов. Никогда. Любая её усмешка — новый шрам на душе, даже если это кто-то тебе незнакомый. Как там: моменто мори? Помни о смерти. После аварии я не могу о ней забыть ни на день, блять, особенно теперь, когда Валера снова заполнил голову и мою жизнь. Отвоевал положенное ему место в моём мозге. Случившееся напомнило не только об усмешке смерти, но и о возможности существовать без Валеры. Загвоздка лишь в том, что мне непременно нужно знать: он тоже при этом где-то там жив. Если я не рядом с ним, то я этого знать наверняка не могу. Так странно слышать от него слова и чувства, которые раньше приходилось чуть ли не выбивать или для которых было нужно ходить кругами, вымаливая в намёках. Так и не могу понять, что же с ним произошло на самом деле в коме и после неё? Мне кажется, чувствовать себя без памяти — это быть одиноким даже внутри самого себя. Мысленно задавая вопросы, получать молчание в ответ. Ему было так страшно. И его дневник об этом кричит в каждой букве, в каждом фото, где он старательно приучал руку писать. А мне было одиноко без него. Можно сколько угодно осуждать мою зависимость, но я имею право признаться в этом самому себе. Можно без Валеры, конечно, можно. Полтора года в Питере — тому доказательство. Вопрос лишь — зачем? Сапсан причаливает в начале пятого утра. Ещё раньше, чем ко мне обычно приезжал Валерка. Адрес я, само собой, знал, поэтому мы заранее договорились, чтобы он не ехал на Ленинградский вокзал в такую рань. Сонная тишина подъезда на меня как-то давит. В лифте я вспоминаю, как мы с Ритой возвращали Валеру с гипсом домой. Пыхтя и краснея, он переживал, не надорвусь ли я его тащить на себе до лифта и дальше. — Ждал и в итоге всё равно уснул под телик, привет, — после звонка в дверь открывает дверь помятый от недосна Валера. — Сны, наверное, очень красочные под это дело были? — улыбаюсь и шагаю вперёд. Он сразу берёт мою сумку, пока я без сил разуваюсь. Я давно никуда не ездил и как-то неожиданно заебался. Ещё и день с ночью перемешались. Поспать в дороге, очевидно, у меня получилось не очень. Впервые на меня с порога не бросается в атаке кот. Да и вообще... никто не бросается. — У меня они хоть какие-то были, — улыбается Валера, аккуратно отставляя мои кроссовки на обувную полку. — Ополоснуться пойдёшь с дороги? Или сразу спать? Как я сгребал с этой полки обувь и в итоге пошёл в тряпичных кедах, которые потом чуть ли не насквозь промокли. — Знаешь, мне как-то нехорошо, — поднимаю на него голову. — Столько вспомнил по дороге. И сейчас... — вздыхаю и расстёгиваю куртку, Валера её следом вешает на свободный крючок. Как он сгребал мои вещи из комода в уродскую чёрную сумку. Блять. — Пойду, пойду мыться. А покурить можно же на балконе? — натянуто улыбаюсь следом, зачем-то делая жест сижки у рта. Валера удивлённо смотрит на меня секунды три, спросонья соображая, видимо, что меня так жахнуло, и пожимает плечами. Спасибо, что без допросов. Сначала я курю, а уже потом иду в душ, чтобы не воняло сигами. Пора завязывать, да. Каждый день себе это говорю. Валера не спит, а шарится в телефоне под пледом на диване. Бубнивший до этого телевизор он выключил. — А ты спать не идёшь? — непринуждённо спрашиваю. Вроде попустило. — Ты ложись, я не усну нормально. Отсыпайся, — и обратно в телефон. Блять, обиделся, что я не объяснил и сбежал курить. Сажусь на пушистый плед, кстати, которого раньше не было. — Ну не надо, Валер, меня просто накрыло от воспоминаний, как летели мои шмотки при последней ссоре здесь. И как ты вернулся домой с больницы, — забираю у него осторожным жестом телефон. Честность даётся ох как непросто и мне. Валера чуть не растерянно принимает мои слова и тянется поближе, я побеждённо улыбаюсь и тянусь к нему тоже. Кое-как съёжившись, мы так и остаёмся спать на несчастном диване, с которого Валера едва ли не свисает наполовину. Меня вырубает через минуту, а он мерно дышит мне в затылок. Поэтому, наверное, и вырубает. Как ни странно, просыпаюсь я не один. Всё так: два сомнительных тела на одном удобном, но малогабаритном диване. Валерка, прижавшись щекой к самому краю шершавой льняной подушки, продолжает искать сны. Веду пальцами по заросшей щеке к вытянувшемуся носу, разглаживаю след от задумчивой морщины между тёмных бровей. Не верится, что так можно. Раньше было нельзя. Нельзя что? Да сложно сказать. Нельзя было так явно проявлять свои чувства. В невесомых касаниях и заботе. Валера вслепую закидывает на меня руку, прижимая обратно к себе вплотную. Носом глотаю тот же воздух, что он выдыхает, — и так пару раз по кругу. — Я не хочу больше драться и ранить. И чтобы мои вещи выкидывали за дверь. И меня с ними, — шепчу и почему-то боюсь, что он правда это услышит. Конечно, он слышит. — И притворяться больше не хочу дома. Мне не хватало внимания, — не знаю как, но голос дрожал даже в шёпоте. — И тебя. Не хватало тебя, — как будто подводя черту, мои пальцы останавливаются у его подбородка, который слегка сдвигается под натиском сонной улыбки. Как же это выбивает. Валера выдыхает и останавливается в улыбке. Гладит меня по плечу, точно зная, что мне не нравится, когда трогают волосы и голову. Недавно я ему об этом напомнил. Может, мы оба были в курсе событий, но тела пришлось узнавать. Мне почему-то особенно тяжело говорить об этом. О чувствах — нормально, о том, как нам физически сталкиваться — как будто бы в новинку. А мы когда-нибудь это обсуждали вообще, как теперь? — Я тебя люблю и тоже не хочу этого, Ень, — говорит так просто, так естественно. Проваливаюсь под обивку и нанизываюсь сердцем на каждую диванную пружину. Снова и снова. Ахуеть. И ещё пару раз. И как не остаться зависимым, а? Когда долго о чём-то мечтаешь, а потом это наконец-то получаешь, радость как будто не на полную. Прилично обалдев от Валеркиной открытой души-рубахи, я тем не менее понимаю, что это нормально. Блять, да это должно было произойти гораздо раньше! Мы сами это запустили — всё, о чём я думал с поезда. В его словах не было на самом деле ничего экстраординарного. — Я так долго ждал этих слов от тебя, что теперь словно не получается сказать то же, — тушуюсь. Валера приоткрывает глаза, и я не вижу в них ни злобы, ни обиды. Вижу только Валеру. — Но хочется? — на выдохе. Блять, очень. Киваю, и мы целуемся, будто что-то этим скрепляя между нами. Кажется, у меня даже губы дрожат. Трогаю и хватаюсь за его ласковые руки, как за спасательный круг, но не из последних сил. На секунду в ухе звенит стук колёс. В том вагоне выжили только мы. Пока я жую бутерброд с кофе к обеду, а то с дороги ничего не ел, Валера шпионом подходит с коробкой в лаконичной синей упаковке без пошлого банта. — Это фто? — тупо улыбаюсь я с набитым ртом. — Ну, на день рождения, — и тянет мне коробку. — Это тебе, Жень. Я откидываюсь на стуле и протестующе машу руками. — Ты шт... — пытаюсь дожевать, лихорадочно обжигая рот кофе. — Ты что! Валер, зачем, какие подарки, в самом деле... Я не возьму! Валера непринуждённо кладёт коробку, нормальную такую коробку, увесистую, прошу заметить, на стол. Что её, вслед за бутерами поглощать придётся? — Но я в самом деле хотел тебе что-нибудь подарить. Давай без детсада, ладно? — снисходительно улыбается Валера, включая своего архетипического батю в голове. — Вот если не понравится — тогда с чистой совестью не бери. Идёт? Господи, что там? Бомба? Набор посуды, на котором отпечатано его лицо? На каждой фарфоровой тарелочке посередине. Помыв руки, чтобы не заляпать красивую обёртку следами от майонеза и колбасы, я потихоньку разворачиваю. Валера неотрывно смотрит на мои испуганные руки и хитрожопо улыбается, подперев подбородок ладонью. Вижу угол белой коробки. Блять, я знаю, что это... — Нет, — отмахиваюсь я, отодвигая подарок в сторону Валеры. — Ты угараешь? Я не могу это взять. — Почему не можешь-то? Муж запретил? — издевается, хихикая, как подонок, Валера. — Жена, блять! — плюхаюсь обратно на стул, нервно копошась в волосах. — Если ты кредит взял, микрозайм ебучий, то это полный аут, — не могу угомониться я. И не хочу! Валера сам сдирает остатки синей упаковки. Сейчас начнёт уговаривать. — Ну Же-е-е-ня, — пискляво тянет он, потихоньку двигая ноут в коробке ко мне, — ну возьми-и-и-и меня-я-я-я, — и его лицо исчезает за белой коробкой с изображением компа на лицевой стороне. — Меня не взяли-и-и-и в кре-е-едит, чес-с-с-н-н-ое-е-е сло-о-о-ово! Ёбнутый, он просто ёбнутый. Не могу сдержать ржач. — Пиздец, зачем? — забираю у него несчастный ноут и со вздохом рассматриваю коробку. — Потому что твой почти разваливается. Ты его пеплом уже засыпал и почти над ним надругался, когда хотел сразу две программы запустить. Он уже не в тех годах, чтобы отвечать твоим взлетевшим потребностям! — смеётся Валера и берёт мою руку, ох господи. — Я правда хотел. И это правда несложно, всё нормально. Конечно, возвращать я его не буду и заберу. Но комедию поломать-то хотелось. И он даже не наорал на меня, как раньше, что это я выёбываюсь. Плюс очко новому незакономерному Валере, которого я вроде бы знал, а вроде бы узнавал заново. — Спасибо... — сжимаю его ладонь. — Кажется, этого слова так мало, чтобы поблагодарить, Валер. Отсосать тебе тоже в благодарность надо бы, да? Валера с улыбкой хмыкает. Зелёно-голубые глаза смеются. — А знаешь, было бы неплохо, — как-то задумчиво тянет он. — Но вообще, я хотел попросить кое-что другое. Поможешь мне снова сесть за руль? Замираю и в упор смотрю на него. За руль? Он? После всего? И для чего там нужен я, у которого даже прав нет? Дать ему право бояться?